Четыре стороны одной вселенной

Эйлер копил три месяца. После провала кофейни он устроился в другую — маленькую, в двадцати минутах от университета, где платили чуть больше и кормили сменами. Он брал двойные смены, отказывался от кофе (иронично, да?) и спал по четыре часа. Рафаэль говорил, что он убьёт себя. Эйлер говорил, что сначала выкупит скрипку. Он знал, в каком ломбарде она лежала. Знал цену — с процентами она выросла на четверть. Знал, что у него ровно три дня, чтобы собрать остаток, иначе её выставят на аукцион. В последний день у него не хватало семидесяти долларов. Он не сказал никому. Не попросил. Просто сидел на кровати в шесть утра, сжимая в кулаке пачку мятых купюр, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты чего не спишь? — спросил Рафаэль сонно. — Думаю. — Опять? — Ага. Рафаэль сел, потёр лицо. Посмотрел на сжатый кулак Эйлера, на его покрасневшие глаза — и понял всё без слов. — Сколько не хватает? — Нисколько. Всё нормально. — Эйлер. — Семьдесят, — выдохнул Эйлер. — Семьдесят гребанных долларов. Идиотизм. Столько работать — и не хватить семидесяти. Рафаэль молча встал, достал из рюкзака потёртый кошелёк и выложил на стол три купюры. Двадцатки. Десятка. — Здесь пятьдесят, — сказал Эйлер. — Всё равно не хватает. — Подожди. Рафаэль вышел в коридор и через минуту вернулся с Акселем и Финном. Оба были заспанные, в пижамах. Финн в своих дурацких коровах. — Что происходит? — спросил Аксель недовольно. — Скрипка, — сказал Рафаэль. — У Эйлера не хватает семидесяти. У меня есть пятьдесят. Нужно двадцать. Финн, не задавая вопросов, полез в карман пижамы и вытащил смятую десятку. — Это всё, что есть. Аксель вздохнул, достал из тумбочки бумажник и положил на стол десять долларов. Ровно. Аккуратно. — Это не подарок, — сказал он Эйлеру. — Это инвестиция. Когда-нибудь ты сыграешь нам на этой скрипке. Идёт? Эйлер смотрел на деньги. На три купюры, которые три человека достали в шесть утра, не спрашивая «зачем» и «когда вернёшь». — Вы идиоты, — сказал он. Голос дрогнул. — Мы знаем, — ответил Финн. — Беги, пока ломбард не открылся.

***

Он вернулся через час. С футляром. Вошёл в комнату, закрыл дверь, поставил скрипку на кровать и просто смотрел на неё. Ничего не говорил. Рафаэль сидел на своей кровати и тоже молчал. — Она твоя, — сказал наконец Эйлер. — Наша, — поправил Рафаэль. — Нет. Ты продал её ради меня. Я выкупил ради тебя. Она твоя. Рафаэль подошёл, провёл пальцами по старому дереву. Открыл футляр. Скрипка лежала внутри — целая, невредимая, как будто и не уходила никуда. — Я не умею на ней играть, — сказал Рафаэль. — А я умею, — ответил Эйлер. Рафаэль поднял брови. — Ты? — В детстве учился. В музыкальной школе, пока не выгнали за прогулы. — Эйлер усмехнулся. — Но кое-что помню. Он взял скрипку, неловко пристроил к плечу, провёл смычком — и из-под струн вырвался чистый, печальный звук. Не идеальный. Дрожащий. Но живой. — Рождественская мелодия, — сказал он. — Единственное, что помню наизусть. Рафаэль слушал. Финн и Аксель заглянули в дверь — привлечённые звуком. Стояли в коридоре, не заходя, чтобы не мешать. Когда Эйлер закончил, в комнате было тихо. — Неплохо, — сказал Аксель. — Заткнись, — ответил Эйлер без злобы. Рафаэль подошёл и забрал скрипку. Убрал в футляр. Закрыл. — Спасибо, — сказал он. — Ты уже говорил. — Я повторю. Спасибо, что вернул. Эйлер пожал плечами, пряча улыбку. — Долг чести, — сказал он. — И вообще. Выкупить скрипку проще, чем сдать экзамен по математике. Финн хмыкнул. — Теперь ты будешь играть нам каждый вечер? — Ни в коем случае, — ответил Эйлер. — По праздникам. И только если вы купите нормальное печенье, а не то, что ты печёшь, Финн. — Моё печенье — шедевр! — Моя скрипка — молчит, когда слышит про твоё печенье. Они засмеялись. Четыре человека в маленькой комнате, среди конспектов, пустых чашек и одного старого футляра. Скрипка вернулась домой.