Четыре стороны одной вселенной

Всё случилось из-за грязной кружки. Не какой-то особенной — обычной, керамической, с трещиной на ручке, которую Эйлер привёз из Кёнигштайна. Единственной, напоминавшей о доме до того, как дом перестал им быть. В то утро он зашёл на кухню, открыл шкаф — и кружки не было. — Где моя кружка? — спросил он у Финна, который жарил яичницу. — Не знаю. Я тут только готовлю. — Аксель? Аксель, сидевший за столом с ноутбуком, даже не поднял головы. — Я не пью из чужих кружек. — Значит, Рафаэль. Эйлер зашёл в их комнату. Рафаэль стоял у окна с телефоном — разговаривал с матерью по-корейски, тихо и мягко. Увидев Эйлера, поднял палец: «минуту». Эйлер не стал ждать. — Моя кружка, — сказал он. — Где? Рафаэль прикрыл трубку рукой. — Разбилась. — Что? — Я мыл посуду вечером. Поскользнулась в руках. Упала на пол. Эйлер смотрел на него. Лицо у него шло пятнами — сначала побелело, потом покраснело. — Ты разбил мою кружку? — спросил он голосом, который Рафаэль никогда не слышал. Слишком спокойным. Слишком ровным. — Я хотел тебе сказать. Но ты вчера вернулся поздно, а сегодня… — Ты разбил мою кружку, — повторил Эйлер. — Единственную вещь, которую я привёз из дома. Которую мать купила мне на день рождения. За год до того, как выгнала. — Эйлер, я… — Du hast sie zerbrochen! — закричал Эйлер. Рафаэль замер. Он никогда не слышал немецкого в исполнении Эйлера — только английский, иногда французский, но не родной. А сейчас слова летели как осколки. — Das war meine einzige Erinnerung! Meine einzige! Und du... du hast sie einfach fallen lassen wie einen Scheißteller! — Я не понимаю, — тихо сказал Рафаэль. — Dass du nichts verstehst, ist das Problem! Du verstehst gar nichts! На кухне Финн выключил плиту. Аксель поднял голову от ноутбука. Они переглянулись. — Что происходит? — спросил Финн. — Эйлер орёт на немецком, — сказал Аксель. — Это не к добру.

***

Эйлер вышел из комнаты Рафаэля и прошёл на кухню. Финн попытался положить руку ему на плечо — Эйлер сбросил. — Не трогай меня. — Эйлер, успокойся… — Ich will mich nicht beruhigen! — рявкнул он. — Meine Tasse ist kaputt! Meine! Einzige! Tasse! — Мы не понимаем, — сказал Аксель спокойно. — Если ты хочешь на нас орать, делай это на языке, который мы знаем. — Nein! — Эйлер почти смеялся, но смех был истерическим. — Ihr habt kein Recht zu verstehen! Ihr habt nichts verloren! Ihr wisst nicht, wie es ist, wenn das Einzige, was dir bleibt, aus deinen Händen fällt! Он схватил со стола чью-то кружку — обычную, белую, без души — и швырнул в стену. Керамика разлетелась на куски. — Ого, — сказал Финн. Аксель встал. — Сейчас ты заплатишь за новую. — Halt die Fresse, Axel! — Эйлер повернулся к нему. — Du mit deinem Geld! Du denkst, alles kann man kaufen! Aber meine Tasse nicht! Meine Heimat nicht! Meine Mutter nicht! Аксель побледнел. Не от страха — от слов, которые он не понимал, но чувствовал. — Переведи, — сказал он глухо. — Или я сам переведу через переводчик. Но ты скажешь мне в лицо то, что сейчас сказал. Эйлер открыл рот — и закрыл. Ярость схлынула так же быстро, как нахлынула. Осталась только пустота. Он сел на пол, прислонившись к кухонному гарнитуру, и закрыл лицо руками. — Простите, — сказал он по-английски. — Я не хотел.

***

Рафаэль вышел из комнаты с веником. Молча собрал осколки белой кружки, которую разбил Эйлер. Потом сел рядом с ним на пол. — Я куплю тебе новую, — сказал Рафаэль. — Не надо. — Такую же. Найду в интернете. Закажу из Германии, если нужно. — Не надо, — повторил Эйлер. — Дело не в кружке. — А в чём? Эйлер поднял голову. Глаза красные, опухшие. — Она была последней вещью, которую мать дала мне с любовью. Понимаешь? До того, как всё пошло прахом. После того как она меня выгнала, я взял только рюкзак, паспорт и эту кружку. Потому что она пахла домом. Кофе в ней был вкуснее. Это глупо, да? — Нет, — сказал Рафаэль. — Не глупо. — А я на тебя наорал. На немецком. — Эйлер горько усмехнулся. — Я перехожу на немецкий, когда злюсь или когда мне очень страшно. Потому что английский — это маска. А немецкий — это я. Настоящий. Уродливый. — Ты не уродливый, — сказал Финн, присаживаясь рядом. — Ты просто громкий. Аксель стоял в дверях, скрестив руки. — Что ты на меня крикнул? — Сказал «заткнись» и про твои деньги, — тихо ответил Эйлер. — Что ты думаешь, что всё можно купить. — А я так думаю? — Не знаю. Иногда — да. Но это не твоя вина. Ты так вырос. Аксель помолчал. Потом сел на пол напротив Эйлера — чего он никогда не делал. Аксель не сидел на полу. — Я не всё могу купить, — сказал он. — Например, я не могу купить твоё прощение. Или твою кружку обратно. Или твою мать. — Мою мать — тем более, — усмехнулся Эйлер. — Но я могу купить тебе новую кружку. И разрешить тебе орать на немецком, если ты потом будешь переводить. — Ты разрешишь? — Эйлер поднял бровь. — В пределах разумного. Финн засмеялся. Рафаэль тоже — тихо, но искренне. — Вы ненормальные, — сказал Эйлер. — Мы знаем, — ответили трое.

***

Через час они сидели за столом с новой чашкой кофе (белой, купленной в автомате на первом этаже, потому что свою Эйлер так и не нашёл в осколках). — Так что ты ещё на меня кричал? — спросил Рафаэль. — Что ты ничего не понимаешь. — Эйлер отхлебнул кофе. — Что ты просто уронил мою память, как гребаную тарелку. — Это было обидно. — Прости. — Прощаю. — Рафаэль помолчал. — Но если ты ещё раз бросишь кружку в стену, я заставлю тебя мыть всю посуду в общежитии месяц. — Справедливо. Аксель пододвинул к Эйлеру блокнот. — Напиши, что ты кричал. Я хочу выучить несколько фраз. На случай, если ты снова сорвёшься. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен. — Ты хочешь выучить немецкие ругательства? — Я хочу понимать, когда мой друг страдает. Даже если он орёт на языке, которого я не знаю. Эйлер посмотрел на него долгим взглядом. Потом взял ручку и написал: «Du hast sie zerbrochen» — Ты её разбил. «Das war meine einzige Erinnerung» — Это было моё единственное воспоминание. «Halt die Fresse» — Заткнись (грубо). — Последнее не используй против меня, — сказал Эйлер. — Не обещаю, — ответил Аксель. Финн пододвинул тарелку с печеньем. — Ешь. От стресса помогает. — От стресса помогает алкоголь, — возразил Эйлер. — У нас есть печенье. Выбирай. Эйлер взял печенье. Кусочек отломился и упал на пол. — Вот, — сказал он. — Ещё одна вещь разбилась. Идеальное утро. — Зато теперь у нас есть традиция, — сказал Финн. — Раз в месяц ты орёшь на немецком, мы не понимаем, а потом ты извиняешься и мы едим печенье. — Это не традиция. Это психоз. — Какая разница? Эйлер засмеялся — первый раз за этот день. Настоящим смехом, без горечи. — Вы ужасны, — сказал он. — Мы знаем, — ответили трое.