Четыре стороны одной вселенной

— У Эйлера день рождения первого апреля, — сказал Финн. Аксель, читавший за столом, поднял голову. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Это объясняет очень многое. Рафаэль, который мыл кружки, обернулся. — В каком смысле? — В том, что он родился в день, когда весь мир празднует обман. И сам стал ходячей провокацией. — Аксель отложил книгу. — Это судьба. — Или совпадение, — сказал Финн. — Я не верю в совпадения. — Ты не веришь во многое. — Например? — В удачу, в судьбу, в то, что моё печенье съедобно. — Твоё печенье съедобно технически. Вопрос в том, стоит ли рисковать здоровьем. Финн бросил в него прихватку. Аксель поймал, не глядя. Рафаэль вздохнул. — Мальчики, мы отвлеклись. У нас три дня, чтобы придумать сюрприз для человека, который ненавидит сюрпризы. — Он ненавидит всё, — заметил Аксель. — Он ненавидит фальшь, — поправил Финн. — Это разные вещи. Рафаэль кивнул. — Значит, сюрприз должен быть искренним. И без идиотских розыгрышей. Потому что если мы его разыграем в его же день рождения — он нас убьёт. — А если немного? — спросил Аксель. — Аксель. — Ладно. Без розыгрышей.

***

Главная проблема была в том, что у Эйлера не было ничего. Не в смысле «бедный студент» (хотя и это тоже), а в смысле — он не привязывался к вещам. Единственной вещью, к которой он был привязан, оказалась разбитая кружка из Кёнигштайна. И её уже не вернуть. — Подарки не работают, — сказал Финн, открывая список идей в телефоне. — Я предлагал кофе. Он сказал, что кофе — это расходник. — Я предлагал книгу, — сказал Аксель. — Он сказал, что не хочет чувствовать себя обязанным читать то, что выбрал кто-то другой. — Я предлагал просто деньги, — сказал Рафаэль. — Он чуть не обиделся. — Чуть? — Ладно, обиделся. Финн задумался. — Может, не вещь? Может, впечатление? Аксель посмотрел на него. — Например? — Например… — Финн замялся. — Я не знаю. Он любит кофе. Может, устроить дегустацию? Или сходить в ту самую кофейню, где он работал до закрытия? Она же открылась под новой вывеской. — Он туда не ходит, — сказал Рафаэль. — Слишком много воспоминаний. — Тогда что? Они замолчали. В комнате было тихо — слышно только, как за стенкой Эйлер перебирает струны гитары (он учился играть, получалось ужасно, но он не сдавался). — Я знаю, — сказал Аксель. — Мы сделаем ему день, в котором он не будет чувствовать себя одиноким. — Это слишком пафосно, — заметил Финн. — Это правда. Он боится одиночества больше, чем проигрыша в казино. Просто никогда не говорит. Рафаэль кивнул медленно. — Ты прав. Тогда план такой: мы не дарим ему вещей. Мы дарим ему день. Вместе. — И что мы будем делать? — То, что он любит. Кофе, долгие разговоры, крыша, его дурацкая гитара. И никаких сюрпризов в смысле «внезапно выпрыгнули из шкафа». — А если выпрыгнуть красиво? — спросил Аксель. — Аксель. — Ладно, не будем.

***

За день до дня рождения Эйлер ничего не подозревал. Он вообще был не из тех, кто помнит даты — однажды забыл собственный день рождения и вспомнил только когда Рафаэль сказал «с прошедшим». — Завтра первое апреля, — сказал он за завтраком. — Знаю, — ответили трое хором, слишком быстро. Эйлер подозрительно сощурился. — Вы чего? — Ничего, — сказал Финн. — Ты странно улыбаешься. — Я всегда так улыбаюсь. — Нет. Ты улыбаешься, как человек, который что-то задумал. — У меня просто хорошее настроение. — У тебя никогда не бывает хорошего настроения перед зачётом. — У меня бывает. — Не спорь с ним, — перебил Аксель. — Иначе он докопается до правды. — До какой правды? — Эйлер переводил взгляд с одного на другого. — Ни до какой, — сказал Рафаэль ровно. — Ешь овсянку. Эйлер посмотрел на него долгим взглядом. Рафаэль не моргнул. — Вы скрываете что-то, — сказал Эйлер. — Мы всегда что-то скрываем, — ответил Аксель. — Например, где Финн прячет печенье, чтобы мы не съели всё за раз. — Я не прячу, я экономлю. — Ты прячешь за банкой с крупой. Я видел. — Вы отвлеклись, — сказал Эйлер. — Сработало, — прошептал Аксель Финну. Эйлер вздохнул и уткнулся в овсянку. Но краем глаза всё равно следил за ними.

***

Утро первого апреля.

Эйлер проснулся от того, что кто-то накрыл его одеялом. Дважды. Сначала он подумал, что это сон. Потом открыл глаза и увидел Финна, который стоял над ним с дымящейся кружкой кофе. — С добрым утром, — сказал Финн. — Который час? — Шесть утра. — Ты разбудил меня в шесть утра, чтобы дать кофе? — Это особенный кофе. — Все кофе особенные, Финн. Это кофе. — Заткнись и пей. Эйлер сел, взял кружку, сделал глоток. И замер. — Это… это тот самый сорт. Из кофейни, которая закрылась. — Я нашёл в интернете. Заказал с доставкой из другого штата. — Финн улыбался, но смущённо. — Думал, тебе понравится. Эйлер смотрел на кружку. Потом на Финна. — Ты заказал кофе из другого штата. Ради меня. — Не драматизируй. — Ты идиот. — Знаю. Эйлер сделал ещё глоток. Потом ещё. И не сказал «спасибо» — но его глаза сказали всё.

***

Дальше было только страннее. Выходя из комнаты, Эйлер наткнулся на Акселя, который стоял в коридоре с… воздушным шаром. Одним. Серым. — Это что? — Шар. — Я вижу. Зачем? — Чтобы ты знал: сегодня особенный день. — Особенный, потому что шар? — Особенный, потому что ты родился. Эйлер опешил. Аксель не говорил таких вещей. Аксель вообще не говорил сантиментов. — Ты заболел? — спросил Эйлер. — Абсолютно здоров. — Тогда почему ты… — Потому что сегодня твой день рождения, Эйлер. — Аксель сунул ему шар в руку. — Не усложняй. Он развернулся и ушёл. Эйлер остался стоять с серым шаром в одной руке и кофе в другой. — Что происходит? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. На кухне его ждал Рафаэль. Не с подарком — с завтраком. Нормальным, человеческим: яичница, тосты, нарезанные фрукты. И маленькая записка рядом с тарелкой. Эйлер развернул. Почерк Рафаэля — аккуратный, почти каллиграфический: «Ты не один. Никогда. С днём рождения». Эйлер прочитал раз. Потом ещё. Потом сложил записку и убрал в карман. — Ты это серьёзно? — спросил он, садясь за стол. — Я никогда не шучу про такие вещи, — ответил Рафаэль. — Но сегодня первое апреля. — Именно поэтому. Весь мир будет врать и притворяться. Мы решили, что ты заслуживаешь один день, в котором всё по-настоящему. Эйлер смотрел на него долго. Слишком долго. — Ты сейчас заплачешь? — спросил Рафаэль. — Нет. — Хорошо. Потому что я не знаю, что делать с плачущими людьми. — Ты обнимаешь. — Обнимаю, — согласился Рафаэль. — Но только если разрешат. Эйлер кивнул. Рафаэль обнял его — просто, тепло, без лишних слов.

***

Вечером они поднялись на крышу. Эйлер с гитарой (фальшивой, старой, взятой напрокат в музыкальном кружке), Финн с пледом, Аксель с термосом горячего шоколада, Рафаэль с фонариком. — Я сыграю вам, — сказал Эйлер. — Но вы не смейтесь. — Мы не смеёмся, мы страдаем молча, — ответил Аксель. Эйлер провёл по струнам. Получилось криво. Он попробовал ещё — чуть лучше. Потом ещё — и вдруг полилась мелодия. Простая, немного печальная, но живая. — Что это? — спросил Финн. — Немецкая народная. Мама пела, когда я был маленьким. — Эйлер не поднимал глаз от струн. — Я почти забыл. Он играл недолго — минуты три. Потом поставил гитару, взял кружку с шоколадом и уставился в небо. — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросил Рафаэль. — За то, что не разыграли. Я боялся, что вы устроите какую-нибудь дурацкую шутку про «ты нам не писал, мы тебе не верим». А вы… вы просто были здесь. — Мы всегда здесь, — сказал Финн. — Даже когда ты орёшь на немецком, — добавил Аксель. — Даже когда ты съедаешь всё печенье за три дня до того, как мы собирались его подарить, — сказал Рафаэль. — Я не съедаю, я тестирую на съедобность! — Ты тестируешь на съедобность три раза в день. Эйлер засмеялся — громко, свободно. — Вы идиоты. — Мы знаем, — ответили трое. Они сидели на крыше до полуночи. Пили шоколад, слушали город (который не спал никогда), и молчали. Просто были рядом. — Знаешь, — сказал Эйлер, когда часы пробили двенадцать. — Я думал, что ненавижу свой день рождения. Потому что первое апреля — это день, когда все врут. А я и так слишком много врал себе. — А теперь? — спросил Рафаэль. — А теперь я думаю, что это просто дата. И я сам решаю, каким ей быть. — Он посмотрел на трёх теней в свете фонарика. — Сегодня она была хорошей. — Потому что мы постарались, — сказал Аксель без тени скромности. — Потому что вы есть, — поправил Эйлер.