Четыре стороны одной вселенной

Всё началось с того, что Финн сказал: — У нас никогда не было общей пьянки. Эйлер, который пил кофе (как всегда), поднял бровь. — Это потому, что я бывший алкоголик и бывший игроман, у Акселя язва от философии, у Рафаэля — вечное спокойствие, а ты, Финн, напиваешься с двух бокалов сидра. У нас нет шансов. — У нас есть шансы на хороший вечер, — не сдавался Финн. Аксель отложил книгу. — Я не пью. Это непродуктивно. — Именно поэтому ты должен выпить больше всех, — сказал Финн. — Логика отсутствует. — Веселье не требует логики. Рафаэль, который мыл посуду, обернулся. — Если мы это делаем, то делаем дома. В общежитии. Без посторонних. И заканчиваем до того, как кто-то начнёт плакать или драться. — А если кто-то начнёт целоваться? — спросил Эйлер. — Тогда мы об этом никогда не вспоминать, — ответил Рафаэль. Никто не знал, что это пророчество.

***

Они купили алкоголя на сто двадцать долларов: виски (Аксель настоял на хорошем), пиво (Эйлер сказал, что это классика), сидр (для Финна, потому что он «слабый желудок»), и соджу, которую Рафаэль принёс из путешествия в дешёвый азиатский магазин. — Что это? — спросил Аксель, глядя на бутылку с иероглифами. — Что то типо рисовой водки, — ответил Рафаэль. Они расселись на полу в комнате Финна и Акселя (там было больше места). Финн притащил все свои пледы, Эйлер — гитару (наивный), Аксель — книгу (которую, разумеется, даже не открыл), Рафаэль — аптечку. — На всякий случай, — сказал он. — Ты как мама, — заметил Эйлер. — Кто-то должен. Первый час всё было чинно и благородно. Они пили, болтали о политике (Аксель), о ферме (Финн), о Пусане (Рафаэль) и о том, что кофе — единственная достойная жидкость в этом мире (Эйлер). Потом Финн произнёс роковую фразу: — Давайте играть в «Я никогда не». Эйлер хищно улыбнулся. — Это заканчивается всегда одинаково. — Вот и посмотрим.

***

— Я никогда не проигрывал в казино больше тысячи долларов за ночь, — сказал Аксель и с вызовом посмотрел на Эйлера. Эйлер выпил. Не моргнув глазом. — Я никогда не посещал частные школы с живыми статуями в холле, — ответил Эйлер. Аксель выпил. — Я никогда не крал печенье из тайника соседа, — сказал Рафаэль, глядя на Финна. Финн выпил. Дважды (потому что крал не раз). — Я никогда не учил немецкие ругательства, чтобы понять, когда мой друг злится, — сказал Финн, глядя на Акселя. Аксель выпил очень медленно, с достоинством. — Я никогда не продавал скрипку, чтобы спасти друга от голодной смерти, — сказал Аксель, глядя на Рафаэля. Выпили двое: Рафаэль (за себя) и Эйлер (за то, что скрипку пришлось выкупать). — Я никогда не влюблялся в соседа по комнате, — сказал Эйлер. Повисла тишина. — Это нечестно, — сказал Аксель. — Почему? — Потому что это слишком личное. — В игре нет ничего личного, — ухмыльнулся Эйлер. — Игра есть игра. И я сказал правду. Все трое посмотрели на него. Аксель — особенно пристально. — В кого? — спросил Финн. — В правилах не спрашивать подробности. — Правила были установлены пять секунд назад. Я их меняю. — Не можешь. — Могу. Я здесь главный по печенью. — Это не должность. — Это призвание. Спор прервал Рафаэль: — Может, хватит уже? Вы все пьяные. — Я не пьяный, — сказал Аксель. — Я философски настроен. — Ты шатаешься, сидя на полу. — Это я раскачиваюсь для лучшего кровообращения. Эйлер засмеялся. Слишком громко. И почему-то не отвёл взгляд от Акселя.

***

Финн решил, что пора петь. — Не надо, — сказал Эйлер. — Надо! Финн включил на телефоне какую-то старую песню, которую все знали, но никто не помнил слов. Рафаэль молчал, но улыбался в кружку. Аксель подпевал, потому что был достаточно пьян, чтобы потерять чувство стыда, но недостаточно пьян, чтобы это осознавать. Эйлер взял гитару. Настроил её так, как умел (плохо). И начал играть немецкую народную — ту самую, что играл на день рождения. — О, — сказал Финн. — Это трогательно. — Заткнись, — сказал Эйлер, не прерываясь. Аксель смотрел на него. Долго. Пристально. Как смотрят на что-то, чего не могут понять, но очень хотят. — У тебя руки красивые, — сказал Аксель. Гитара издала жалобный звук. — Что? — переспросил Эйлер. — Когда ты играешь. Пальцы. У тебя красивые пальцы. — Аксель, ты пьян. — Я философски настроен. — Ты говорил это уже. — И повторю. Потому что у тебя красивые пальцы. И глаза. У тебя глаза как… — Как что? — Как море в Нью-Йорке после шторма. Неспокойные. И красивые. Эйлер покраснел. Финн подавился сидром. Рафаэль сделал вид, что смотрит в стену. — Ты несешь чушь, — сказал Эйлер, отставляя гитару. — Иди проспись. — Не хочу. — Аксель. — Эйлер. Они смотрели друг на друга. Между ними было полметра — и напряжение, которое можно было резать ножом. — Поцелуйтесь уже, — сказал Финн. — Заткнись, — сказали оба одновременно. Но никто не отвёл взгляд.

***

Неизвестно, кто сделал первый шаг. Потом они спорили об этом неделю. Эйлер утверждал, что Аксель наклонился первым, потому что «он выше и ему лучше видно». Аксель утверждал, что Эйлер смотрел так, что невозможно было не наклониться. Истина, как всегда, была где-то посередине — и в градусах алкоголя в крови. Они встретились на середине. Неловко. Стукнулись носами. Аксель положил руку на затылок Эйлеру — нежно, почти неумело. Эйлер схватил его за ворот футболки — как будто боялся, что тот передумает. Поцелуй длился недолго. Секунды три. Или минуту — кто ж запомнит. Когда они отстранились, глаза у обоих были одинаково ошарашенные. — Ого, — сказал Аксель. — Ого, — сказал Эйлер. Финн издал звук, похожий на чайник, у которого закипела вода. Рафаэль поставил кружку на стол и медленно захлопал. — Я знал, — сказал Рафаэль. — Ты не знал! — сказал Эйлер. — Знал. Ты смотрел на него всё Рождество. И он на тебя. — Я смотрел на него, потому что он странный! — Я странный? — обиделся Аксель. — Ты читаешь философию в три ночи. Это ненормально. — Это интеллектуальное развитие. — Это симптомы. — Поцелуй — тоже симптом? Эйлер замолчал. Потом уткнулся лицом в плечо Акселя — потому что стоять прямо было уже трудно. — Мы не будем это обсуждать, — сказал он глухо. — Обсудим завтра, — согласился Аксель. — Когда я буду трезвым и вспомню, что я не умею говорить комплименты. — Твои комплименты ужасны. — Ты сказал, у меня красивые пальцы, — напомнил Аксель. — Это ты мне сказал. — А, да. Забыл. Финн открыл рот, чтобы что-то сказать, но Рафаэль зажал ему рот рукой. — Не порти момент, — сказал Рафаэль. — Я хочу печенье, — донеслось из-под ладони. — Печенье подождёт.

***

Они проснулись вповалку: Финн на ковре, обнимая подушку, Рафаэль сидя в кресле с книгой на лице, Эйлер и Аксель — на кровати Акселя, потому что Эйлер не добрался до своей. Солнце било в глаза. Головы трещали. Язык не слушался. — Кто вчера предложил играть в «Я никогда не»? — спросил Эйлер голосом умирающего. — Я, — признался Финн. — Простите. — Я ненавижу тебя. — Я тоже себя ненавижу. — Финн приподнялся на локте. — Но это было весело. — У меня был поцелуй, — сказал Эйлер в потолок. — Ага, — подтвердил Аксель с противоположного конца кровати. — Я помню. — Ты мне сказал, что у меня красивые пальцы. — И что у тебя глаза как море после шторма. — Это было ужасно. — Это было искренне. Повисла пауза. — Мы это обсуждаем? — спросил Эйлер. — Сегодня? — спросил Аксель. — Вообще. — Ладно. В среду. — Почему в среду? — Потому что во вторник у меня зачёт. А в среду я буду готов к эмоциональным разговорам. — Ты невыносим. — Я знаю. Рафаэль снял книгу с лица и посмотрел на них. — Вы оба знаете, что эта история никуда не денется, — сказал он. — Можете не спешить. Но если вы сделаете это снова — сделайте это в своей комнате. У меня там скрипка. — Мы не будем делать это снова, — сказал Эйлер. — Обязательно будем, — сказал Аксель. Кто из них прав, узнают в среду. Или в пятницу. Или через месяц. Но Финн уже сейчас знал, что это не конец, а начало — очередного безумного витка их общей жизни. — Печенье кто то будет есть? — спросил он. — Я, — сказали все четверо. И в этом они были единодушны.