Четыре стороны одной вселенной

Аксель никогда не пропадал. Он был как часы: утром — кофе, днём — лекции, вечером — книга, ночью — философия вслух, если не спится. Даже если он злился или грустил — он был в зоне доступа. В своей комнате. На кухне. На балконе с книгой. В тот день он вышел в десять утра и не вернулся к обеду. — Может, в библиотеке, — предположил Финн, жуя бутерброд. — Он не берёт трубку, — сказал Эйлер, глядя на телефон. — Я ему пять раз позвонил. — Может, на лекции. — У него сегодня ни одной. Рафаэль молчал. Он стоял у окна и смотрел на улицу, как будто надеялся увидеть знакомую высокую фигуру, выходящую из-за угла. — Ты чего такой напряжённый? — спросил Финн. — Не знаю, — ответил Рафаэль. — Просто чувство. — Какое? — Плохое. К вечеру Аксель не объявился. Телефон молчал. Соцсети — тоже. Финн обзвонил больницы («мало ли», сказал он, и голос у него дрогнул), Рафаэль сходил в библиотеку, Эйлер обошёл все кофейни в радиусе километра. Пусто. — Нам нужно идти искать, — сказал Эйлер в девять вечера. — Не можем же мы просто сидеть и ждать. — Куда идти? — спросил Рафаэль. — Мы не знаем, где он. — Кажется я знаю, — сказал Эйлер. — Есть одно место.

***

Он нашёл его в переулке за университетом. Тупик между старой библиотекой и заброшенным хозяйственным корпусом. Место, где никто не ходил после заката. Место, где пахло мочой, гнилыми листьями и чем-то ещё — медным, страшным. Кровь. Аксель сидел у стены, прислонившись спиной к холодному кирпичу. Футболка была разорвана на плече — не аккуратно, а как будто кто-то тянул, рвал, бил. Губа разбита, под глазом огромный синяк, на скуле ссадина. Глаза мутные, зрачки расширены — не от страха, от чего-то химического. — Аксель, — позвал Эйлер, падая на колени. — Аксель, ты меня слышишь? — Я нашёл, — крикнул он Финну и Рафаэлю, которые были в паре шагов. Аксель поднял голову. Его зелёные глаза — обычно холодные, цепкие — сейчас были как у потерявшегося ребёнка. Зелёная радужка была едва различима из за неестественно расширенных зрачков. — Эйлер, — сказал он. Голос сел, слова плыли. — Я не хотел. Он подошёл. Сказал, поговорим. А потом… — Не говори ничего, — сказал Рафаэль, опускаясь рядом и накидывая на плечи Акселя свою куртку. — Потом. — У меня в крови что-то, — прошептал Аксель. — Он вколол. Я не знаю что. Я не мог двигаться. А он бил. Просто бил. — Мы уведём тебя, — сказал Финн, подхватывая его под руку. — Всё будет хорошо. Ты дома. Они вели его втроём — высокого, шатающегося, с мутным взглядом. Аксель не сопротивлялся. Он вообще не реагировал. Только на лестнице, когда ступил на знакомую ступеньку общежития, выдохнул — как будто вернулся из долгого, страшного путешествия.

***

Дальше была ночь, которую никто из них не забудет. Финн включил тёплую воду в душе — ровно такую, чтобы не обжигать, но смыть грязь и запёкшуюся кровь. Рафаэль собрал аптечку и обработал раны — молча, сосредоточенно, как на войне. Эйлер держал Акселя за руку, потому что тот трясся, даже когда перестал всхлипывать. — Я сам, — сказал Аксель, пытаясь отобрать у Рафаэля ватку. — Лежи, — сказал Рафаэль. Не попросил — приказал. — Я не люблю, когда меня трогают. — А я не люблю, когда моих друзей бьют и пичкают неизвестно чем. Но сегодня у нас обоих будут плохие дни. Аксель попытался усмехнуться — и поморщился от боли. — Трупы умеют усмехаться? — спросил он. — Ты не труп, — сказал Финн, протягивая ему свежую пижаму (свою, потому что пижаму Акселя порвали). — Ты слишком живучий для этого. — Спасибо, Финн. — За пижаму? — За то, что не задаёшь вопросов. — Я задам их завтра, — пообещал Финн. — Когда ты выспишься и не будешь выглядеть как зомби. Аксель кивнул — и провалился в сон прямо на середине кивка. Мышцы расслабились, лицо стало беззащитным — не как у Акселя, а как у мальчика, которого слишком рано научили не плакать. — Кто это сделал? — спросил Эйлер шёпотом, когда они вышли в коридор. — Завтра узнаем, — сказал Рафаэль. — Когда он сможет говорить. — Я не хочу ждать завтра. — А я не хочу, чтобы ты срывался и наделал глупостей. — Рафаэль посмотрел на него в упор. — Иди спать. Идиот. Завтра разберёмся. Эйлер хотел возразить — но не нашёл слов. Зашёл в комнату, лёг на свою кровать, посмотрел на спящего Акселя (они уложили его на кровать Рафаэля, чтобы не оставлять одного) и долго не мог закрыть глаза.

***

Аксель проснулся в полдень — с больной головой, разбитыми губами и памятью, которая по кускам возвращалась на место. Финн принёс чай. Рафаэль — таблетки. Эйлер — мрачное молчание и сжатые кулаки. — Рассказывай, — сказал Рафаэль, садясь напротив. Аксель отпил чай. Поморщился. — Помните, я рассказывал про школу? Что был один? — начал он. — Был один мальчик. Макс. Он учился на класс старше. Его родители были богатыми, но не настолько, как мои. Он завидовал. Говорил, что я «купил себе место», что у меня «папины деньги», что я «ничего не добился сам». — Он тебя задирал? — спросил Финн. — Постоянно. Толкал в коридоре. Прятал рюкзак. Один раз запустил в меня учебником — тот прилетел мне в лицо. Учителя делали вид, что ничего не видят. — Почему ты не сказал родителям? — спросил Рафаэль, хотя знал ответ. — Родителям было плевать. Они были в командировках. Няня сказала: «Мальчики есть мальчики». — Аксель усмехнулся — больно, криво. — Когда я уехал в Лас-Вегас, я думал, что всё закончилось. Он остался в Нью-Йорке. Поступил в какой-то захудалый колледж. Не знаю, как он меня отследил. Может, через соцсети. Увидел, что я здесь. И решил напомнить о себе. — Он специально приехал? — спросил Эйлер. Голос был ровным — слишком ровным для того, кто сдерживал ярость. — Похоже на то. Подошёл утром около университета. Сказал: «Привет, богатенький. Как жизнь в пустыне?» Я хотел пройти мимо. А он… он был не один. С ним были трое. Они завели меня в переулок. — И что потом? — Меня держали, пока он вкалывал что-то в руку. — Аксель посмотрел на предплечье, на маленькую красную точку. — Не знаю что. Но меня повело. Я не мог сопротивляться. А он бил. И говорил, говорил, говорил… Сколько он меня ненавидит. Как я ему всю жизнь испортил. Как я ничего не заслужил. Аксель замолчал. Его трясло — не от холода, от воспоминаний. — Я заслужил? — спросил он тихо. — Всё, что у меня было? Или он прав? Я просто… мальчик с золотой ложкой, который купил себе жизнь? — Нет, — сказал Финн. — Не смей даже думать так. — Он не прав, — сказал Рафаэль. — Но сейчас не об этом. Ты в безопасности. Он ушёл? — Я не помню, — признался Аксель. — Последнее, что помню — пинок в живот. А потом провал. Пришёл в себя, когда вы меня нашли. Эйлер встал. Его лицо было белым. Не от страха — от ярости, которую он сдерживал из последних сил. — Как его фамилия? — спросил он тихо. — Эйлер, нет, — сказал Аксель. — Как. Его. Фамилия. — Эйлер, прошу. Не надо. — Как его фамилия, Аксель?! — Купер, — сказал Аксель, сдаваясь. — Макс Купер. Но ты не… Эйлер не дослушал. Он схватил куртку, висевшую на стуле, и вылетел из комнаты так быстро, что никто не успел его остановить. — Блять. Эйлер! — крикнул Финн. — Чёрт, — сказал Рафаэль. — Он убьёт его, — прошептал Аксель, пытаясь встать. — Мне нужно… я должен… — Сиди, — сказал Рафаэль, нажимая ему на плечо. — Сиди здесь. Я пойду. — Ты не догонишь. Рафаэль посмотрел на дверь, потом на Акселя, потом на Финна. — Финн, — сказал он. — Оставайся с ним. Никуда не уходи. Я приведу нашего идиота обратно. Он выбежал следом. Но Эйлера уже и след простыл.

***

День тянулся как резина. Аксель сидел на кровати, сжимая кружку с уже остывшим чаем, и молчал. Финн ходил из угла в угол, проверял телефон каждые пять минут. Рафаэль не вернулся — значит, не нашёл. Или нашёл, но не смог остановить. — Если он покалечит Купера, его выгонят из университета, — сказал Аксель. — Если он не покалечит Купера, я это сделаю, — ответил Финн. — Эйлер просто быстрее. — Это не смешно. — А я и не смеюсь. Они ждали. Часы показывали пять вечера, потом шесть, потом семь. В восемь раздался стук в дверь. Не в их — в соседнюю, но они услышали. — Открываю, — сказал Финн. Из коридора донёсся голос Рафаэля: — Всё в порядке. Он вернулся. Живой. Финн выскочил. Аксель, забыв о боли, встал и пошёл следом — медленно, опираясь на стены. Эйлер стоял в коридоре, прислонившись к стене. Его куртка была порвана на рукаве. Костяшки пальцев правой руки разбиты в кровь — не ссадины, а глубокие, сырые раны. На скуле — синяк и кровь, но не его — чужая кровь, чужая боль. — Я ему ебальник начистил, — сказал Эйлер устало. — В смысле, не только ебальник. Вообще всё, что нашёл. — Эйлер… — начал Аксель. — Не перебивай. — Эйлер поднял на него глаза. Уставшие, бешеные, но тёплые. — Он поклялся, что больше никогда к тебе не приблизится. Я заставил его поклясться. И если он не сдержит слово — я приду снова. И во второй раз буду бить не кулаками. — Ты мог попасть в тюрьму, — сказал Аксель. — Плевать. — Тебя могли отчислить. — Плевать, — повторил Эйлер. — Нельзя делать с тобой такое. Никому нельзя. Ты не заслужил. Никогда. Слышишь? Аксель смотрел на него. На разбитые костяшки. На порванную куртку. На лицо человека, который только что чуть не убил кого-то ради него. — Ты идиот, — сказал Аксель. — Я знаю. — Твой кулак в крови. — Знаю. — Иди мыть. — Не хочу. — Не хочешь, я сам тебя вымою, — сказал Рафаэль. — Идите оба в ванную. — Я не нуждаюсь, — запротестовал Эйлер. — Это не обсуждается. Финн уже нёс аптечку. Рафаэль вёл Эйлера под руку. Аксель шёл сзади, опираясь на стену. — Вы все идиоты, — сказал он в спины. — Тоже знаем, — ответили трое хором.

***

Эйлера заштопали, перевязали, напоили чаем и уложили на кровать. Он сопротивлялся, говорил, что «нормально», «чувствует себя отлично», «мог бы ещё раз сходить», но его никто не слушал. — Лежи, — сказал Финн, нажимая ему на плечо. — Ты сегодня герой. Героям положен отдых. — Я не герой. — Ты пошёл бить урода за друга. Это геройство. — Это идиотизм. — Одно другому не мешает. Эйлер усмехнулся. Потом посмотрел на Акселя, который сидел в кресле с книгой, которую не читал. — Ты как? — спросил он. — Живу, — ответил Аксель. — Спасибо тебе. Идиоту. — Не привыкай. Я не собираюсь спасать тебя каждый день. — А я и не привыкаю. Про сто запоминаю. — Что запоминаешь? — Что есть люди, ради которых стоит жить. Эйлер покраснел. Финн закашлялся. Рафаэль улыбнулся в кружку. — Ладно, — сказал Эйлер, зарываясь лицом в подушку. — Давайте спать. Завтра у нас зачёт по истории. И я ничего не учил.