Сирень

*В стрелковом полку допрос пленных, ввиду его небольшого объема, производится начальником разведки полка или начальником штаба. Бои шли страшные. Мы были во Львове. Много галицких парней к нам примкнуло. Много было и венгров, и австрийцев, и белорусов, все пороховые бочки неуютной, жуткой ненависти. Меня привели в разваленный серый дом. Мое имя и фамилию спрашивали уже раз десять, и я все десять отвечал, потому что я знал, что и им это прекрасно известно, и врать не было никакого смысла. Меня сюда не послали на специальную миссию. Я в плен попался скорее по стечению обстоятельств. В хлипкую гостиную, где я низко сидел на полу, привязанный к стулу, зашел совет, грозный, ровный, стереотипный. Я чувствовал себя неожиданно возвышенно посреди всех этих славянских морд. Я чувствовал себя созданием высокой крови, а они мне казались красными жуками, что питались пометом. Впрочем, духовно мы не сильно друг от друга отличались, а если так вообразить, то все мы, люди, духовно элементарно одинаковы. — Твоя фамилия, — бросил мне кость допроса офицер-разведчик. Лицо его было сухое и будто неживое, он разговаривал выверено и холодно, но меня от этого не морозило. Десять лет уже точно есть, как я служу, и страх перед такими голосами и лицами у меня уже давно прошел. — Фон Галлер, — ответил я. — Имя. — Рихард. — Ваше воинское звание? Я не понял, почему меня называли то на ты, то на вы. — Штабс-ефрейтор. — Ты выполнял разную работу, от документации до работы связующего. Какое последнее сообщение было передано тобой? Ответа от меня не последовало, но бить меня не стали. Тогда совет заговорил снова: — Тебе приходилось быть и связующим, и командующим на поле боя, и простым рядовым. Твое последнее задание? — Убивать врага, — я слабо усмехнулся. Офицер эту улыбку не перенял. — Твое последнее задание? — Убивать врага. — Тебе нужно было передать определенное сообщение о смене позиций. Ты помнишь, куда, и ты знаешь, в каком это районе, это к северо-западу Львова. Да или нет? — Нет. — Вам передали сообщение и просили передать его определенной группе? Я упруго молчал, в голове у меня гудело от бесконечной усталости и грусти. — Вам передали сообщение и просили передать его определенной группе? — Да. — Верно? — Да. — И что вы делали? — Передавал сообщение. — Вы очень устали. — Да. — Вам не давали спать? — В последнее время нет. — Мы о вас позаботимся, — с обманчивой скромностью решил офицер-разведчик. — Но для начала вы должны оказать нам поддержку. В конце концов, мы не так далеки друг от друга. Я ужаснулся тому, как быстро он понял, о чем я размышлял и что стало причиной еще большей моей усталости. Совет заходил по комнате, у меня руки и глаза болели смотреть на него, но я неотрывно глядел, словно мне вставили кресты в глаза. — Рихард, — заговорил снова офицер. — Вы знаете, что мы уже допрашивали ваших знакомых. — Естественно. — И вам нет смысла заниматься нарочитой дезинформацией. Ведь некоторые ваши соратники врали даже о своем имени. Вы ведь, как и я, считаете это неразумным? — Да. — Ваши соратники также попадались на очевиднейшие манипуляции. Они врали вдоволь и не думали ни о чем, кроме самих себя. Я вижу, что вы немного иной закалки. Возможно, это дело в обстановке, а может быть и в вашей психологии, конкретно в вашей. Он пудрил мне мозги. Я тихо гавкнул: — Как знаете. — Я-то знаю, в чем заключается смысл вашего последнего послания, — он внезапно для нас обоих усмехнулся, хотя и это, вероятно, шло в переменчивом сценарии. — Ваша рота должна была передвинуться, сменить огневую точку. Я все правильно говорю? Я не сказал ему ничего, но понял, что мое тело непроизвольно дернулось вперед, будто бы я хотел сказать «Да». Офицер все понял и прочитал, но не подал виду и продолжил: — Вы должны были двигаться на северо-запад Львова, к Подрясному. Ведь это так? Я закрыл глаза. — Ведь это так, — повторил офицер. — Рихард, в Подрясном вы устроили новую базу, вы были к этому причастны, вы и другие ваши соратники. Ведь это так? Я открыл глаза и внимательно посмотрел на него. Я теперь идеально контролировал свое тело, но он посчитал мою внезапную неестественную собранность как за попытку скрыть согласие с его предположениями. — Нет, — вставил я. — Нет, не в Подрясном? — Да, — наугад. — Нет — это да, а да — это да, но хочется так, чтобы было нет. — Нет. — В Подрясном? — Нет. — В Подрясном находится ваша новая база, где сейчас находится массивное скопление вашего оружия. — Нет. — Стратегически вы собираетесь наступать теперь оттуда. — Нет. — Эту ночь вы хотели использовать, — офицер приблизился ко мне, — чтобы переместить все отряды туда, и напасть к утру с новой позиции. Ведь у нас сейчас тишь да гладь. — Нет, — я моргнул и проницательно посмотрел ему в глаза. Зрачки его были узкие, почти как у кота, страшного и желающего меня обглодать. — Не тишь да гладь? А как бы вы это описали, Рихард? — Иголка в стоге сена. — В таком случае это вы? — Не знаю. — Ваше последнее сообщение касалось смены позиций, — уверенно заявил офицер. — Но мы схватили вас, когда вы старались передать его. Я верно говорю? Он моргал на каждое мое сомнительное телодвижение. — Вы двигались от Рудно к Лапаевке, ведь так? — Нет… — Да, вы так и двигались, как вы двигались? — Меня поймали около Львова. — Где? — Около Львова. И тут он резко ударил меня в челюсть носком ботинка, я накренился и чуть не рухнул в пыльный пол, усеянный частицами величайшего военного безумия, сосредоточенного в этом ударе. Мощь его была противной. Мне это все осточертело и я хотел вернуться домой, очень сильно, как никогда не хотел. И мои глаза непроизвольно закрывались, я боялся, что туда попадет пыль или еще чего. — И ваше новое сообщение касалось смены позиций, которые были упомянуты ранее. Я молчал усугубляя ситуацию. — Вы молчаливы. Катрина тоже такая? Он положил передо мной фотографию. На ней была капля засохшей крови. Я знал, что это сделано специально. Черно-белая маленькая бумажка, на которой запечатлена моя девушка, Катрина. Мы с ней целовались всего один раз, а потом меня перевели по службе в другой город. Она не могла приехать, ведь я не сделал ей предложение, мы не были помолвлены. И так далее. Взгляд Катрины менялся, хотя ее изображение не могло двигаться. Она, застывшая лицом в мраморе фотоаппарата, глазами умоляла меня что-то сказать ей. Но я бы не опустился до такого безумия. Я молчал и молчал, смотрел и смотрел. Совет занес ногу над хрупкой фотографией. Я не испугался мысленно, но меня затошнило от грязи на его темном ботинке. Клянусь, я видел грязь сотню раз, я лицом в нее окунался, мне приходилось по ней ползать. Но в этот раз, рядом с чистотой Катрины, мне грязь показалась жестокой и мерзкой, в общем — наихудшей. — Вы просты и понятны, Рихард, — изрек офицер и наступил на Катрину. — Она, должно быть, сложна и печальна. Вы думаете, вы ее еще увидите? — Если выберусь отсюда живым, — выдохнул я. — Вы планируете выбраться? — бесстрастно спросил разведчик. — Я бы просто этого хотел. — Хотеть не вредно. Вредно врать. Вам матерь не говорила? Он достал из глубокого кармана своей военной куртки расческу. Расческа была простая, житейская, деревянная. Меж зубцов, похожих на зрачки совета, торчал клок волос. Цвет был светло-каштановый. Иногда в небольшой долине рядом с моим домом просыпается солнце. Оно кладет свои косы-лучи на снаряды каштанов, и каштаны от этого светлеют. Такой же цвет волос имела моя мать. Но расческа была не ее. — Вы угадали с волосами, — на меня это подействовало, и ресницы мои задрожали, в горле стало слишком влажно, хотя я мало эту перемену осознавал. — Мы со всем угадываем, — офицер опустился передо мной. Он выдрал клок из зубцов, как овечью шерсть, или так легко, как лепесток, и приставил их к моему лицу. Пахло сиренью. Я сжалился сам над собой. Глаз мой запустил влажный гарпун вниз по щеке. — Так ведь и ваша новая точка, — тише прежнего сказал совет. — Там тоже растет сирень. Зрачки мои задрожали и запутались в вырванных волосах. Мысли очистились, я остался с ночной пустотой, какая нашла в свое время на прекрасную Римскую империю. Я плакал тихо и божественно спокойно. Это была самая маленькая, скромная истерия, которую мы с офицером-разведчиком видели на этой войне. Он поднялся, забрал фотографию и расческу с клоком волос. Не оборачиваясь на мою сморщенную от опустошения фигуру он вышел из гостиной. Потом ко мне заходили другие офицеры и разведчики. Но я словно опять чувствовал эту сирень. Смотрел на волосы. И снизу на меня безответно глядела Катрина.