По железным венам Запада

В то лето Нью-Йорк пропах не только лошадиным навозом и солью с Гудзона, но и чем-то новым, тревожащим кровь — железом. Винсент Уиттман, сдвинув шляпу на затылок, смотрел, как в порту гремят цепями лебёдки, выгружая из трюма британского брига тяжёлые, грубо отёсанные чугунные чушки. Это были не просто слитки металла — это были рельсы. Вернее, их мертворожденное обещание. Губы Винсента, обычно растянутые в обаятельной, чуть дерзкой улыбке, сейчас были сжаты в тонкую линию. В голубых глазах — не свойственная его возрасту горечь. Ему едва стукнуло двадцать, а он уже чувствовал себя капитаном корабля, у которого якорь намертво застрял в илистом дне. «Уиттман и Уильямс». Краска на вывеске над их конторой в Нижнем Манхэттене облупилась, но буквы ещё читались. Мистер Уильямс, старый дурак, помер в своей загородной усадьбе, даже не составив завещания, и теперь его вдова тянула из них всё, что могла. «Уиттман и Уильямс» превратились в «Уиттмана и призрака», и призрак этот обходился чертовски дорого. — Мистер Уиттман! — окликнули его с пристани. Это был мастеровой, лицо его блестело от пота. — Сгружать? Или как обычно, поглазеть и назад на склад? Винсент сунул руки в карманы жилета. Там было пусто. Пусто было и в сейфе, и в банке. — Поглазеть, Джейкоб, — ответил он громко, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Мы пока только примеряемся. Он отвернулся, чувствуя, как закипает кровь. Терпение никогда не числилось в списке его добродетелей. Отец, Харрисон Уиттман, мог часами сидеть в пыльной конторе, перебирая старые карты и вздыхая о великом будущем паровозов. Винсент же хотел это будущее схватить за горло прямо сейчас. Отец называл его «редкостным мечтателем», и в этом слове звенела не похвала, а приговор человека, раздавленного жизнью. Но Винсент знал: мечтатель, у которого нет денег, — просто дурак. А дураком он быть не собирался. Вечером, когда тусклое пламя свечи плясало в гостиной их скромного дома, Винсент стоял у окна, барабаня пальцами по подоконнику, и смотрел, как внизу снуют экипажи. Стекло было холодным, но он почти не замечал этого — кровь бурлила в жилах, как кипяток в паровом котле. — Вы бы присели, мистер Винсент, — подала голос пожилая горничная, меняя салфетки на столике у камина. — Толку в ногах мало, а ваш отец скоро спуститься. — Я не устал, Мэри, — соврал он. Вскоре Уитман-старший спустился по лестнице, его тяжёлые шаги глухо раздались в коридоре. Когда тот сел в старое кожаное кресло за столом, где покоились неоплаченные квитанции и письма из плантаций, от которых сквозили вежливые отказы, Винсент положил перед отцом исписанный лист бумаги. — Англия, — сказал, припечатав ладонью столешницу. — Старые деньги. Они там купаются в угле и железе. Харрисон поднял на сына усталые глаза, увеличенные толстыми стеклами очков. — Винсент, мальчик мой, британская знать покупает землю и титулы. Им не нужны наши грохочущие повозки дьявола. — Не всем, — упрямо мотнул головой Винсент, и темно-каштановая копна волос упала на лоб. — Но в каждой империи найдутся свои чудаки. Отец лишь покачал головой, отложив бумагу. Винсент не обиделся. Обида — удел слабых. Он же был настроен решительно. Следующие три недели стали для Уиттмана-младшего уроком унижения, который он запомнит на всю жизнь. Английская элита, перебравшаяся на лето в Нью-Йорк, спасаясь от лондонской духоты, смотрела на него как на забавного сверчка. Он прорывался на светские рауты в отеле «Сити», одолжив сюртук, который жал в плечах, и башмаки, натиравшие ноги до кровавых мозолей. Он улыбался лордам с бакенбардами, от которых пахло портвейном и спесью. Он рассказывал им о скорости в пятнадцать миль в час, о том, как его поезда понесут хлопок и кукурузу через континент быстрее птицы. Леди в шелках отворачивались, обмахиваясь веерами. Лорды цедили сквозь зубы: «Весьма занимательно, молодой человек», — и их взгляд тут же стекленел, скользя мимо Винсента в поисках бокала с шампанским. Американец, да ещё и сын какого-то торговца железом — для них он был чуть выше прислуги. Энергия, бурлившая в Винсенте, начала гнить, превращаясь в дерзкое отчаяние. На четвертый раут он явился уже не мальчиком, выпрашивающим милостыню, а хищником, готовым укусить. Именно в тот вечер, когда он, прислонившись к мраморной колонне в бальной зале, допивал второй бокал скверного пунша, к нему подошел человек, разительно отличавшийся от пестрой, галдящей толпы. Зестиал Морде, граф Йоркширский. Винсент знал его имя, потому что оно было окантовано сладким обещанием шахт с железной рудой. Граф Морде не походил на английских лордов, к которым Винсент успел привыкнуть. Те были розовощёкими и сытыми, с двойными подбородками и жирком, накопленным поколениями праздности. Этот же казался вырезанным из слоновой кости. Цвет его кожи — аристократическая белизна, на которой местами проступали тонкие, синеватые жилы. Волосы — странная смесь угольно-чёрного и пепла — были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Но глаза удерживали внимание мгновенно и бесповоротно: зеленые, не тёплого травяного, а холодного бутылочного оттенка, слишком пристальные для человека, который должен быть просто ещё одним скучающим аристократом. Графу было тридцать шесть. Для девятнадцатого столетия — возраст зрелой осени. В тридцать шесть мужчина либо обзаводился подагрой и выводком наследников, либо становился загадочным одиночкой. Зестиал Морде явно принадлежал ко второму типу. В нём не было суеты. Движения его длинных пальцев, сжимавших трость с серебряным набалдашником, были плавными, как у заводной куклы, собранной гениальным часовщиком. — Мистер Уиттман, — произнёс граф. Голос оказался низким, без намёка на ту гнусавую интонацию, которой грешили столичные денди. — Вы весь вечер напоминаете мне муху, бьющуюся о стекло. Винсент чуть не поперхнулся пуншем. Он привык к снисходительности, но не к такому прямому, холодному оскорблению. В груди вспыхнул огонь. Он расправил плечи. — Простите, милорд, — ответил он, заставляя свою улыбку стать шире и нахальнее. — Я полагал, что громкость и энергия — это то, за что вы, британцы, презираете нас, американцев. Я лишь стараюсь соответствовать стереотипу, дабы не разочаровывать гостей. — Винсент шагнул навстречу, протягивая руку. — Полагаю, теперь мы понимаем друг друга? Граф взглянул на его ладонь. Секунду — долгую, неловкую — Винсент думал, что тот не ответит на рукопожатие. Но Морде всё же сжал его пальцы: холодно, сухо, без единого лишнего движения. — Вас не презирают, Уиттман. Вас просто не слушают. Это разные вещи. Винсент почувствовал, как жар приливает к щекам. Дерзость боролась в нём с осторожностью. Он знал, что этот человек держит в своих руках ключи от Йоркширского угля и железа. Ключи от его, Винсента, железной дороги. — Тогда разрешите опустить театральную часть. — Винсент улыбнулся, сверкнув голубыми глазами. — Я буду говорить прямо: нам нужно железо. Ваши шахты производят лучший чугун в королевстве. Я предлагаю не просто покупку — партнёрство. — Партнёрство, — повторил граф задумчиво. — Вы просите меня вложить состояние в страну, которая до этого была богата лишь хлопковыми фермами, в компанию, чей совладелец мёртв, и в идею, которую ваши же соотечественники называют безумной. «Чёртовы паровозы распугают скот», не так ли говорят фермеры? — Говорят, — согласился Винсент, не сбавляя тона. — Ещё они говорили, что наша земля плоская и стоит на черепахах и китах. Глупцы были тогда, глупцы есть и сейчас. Морде стоял, задумчиво глядя в резное окно. Луна высветила его профиль — резкий, хищный, похожий на изображения средневековых баронов в старых книгах. — А вы неглупы, мистер Уиттман. Или просто отчаянны? — И то, и другое. — Винсент шагнул ближе, не в силах устоять на месте. — Но я прав. Железные дороги изменят эту страну. Через двадцать лет никто не вспомнит дилижансы и каналы. Поезда свяжут восток с западом, и тот, кто вложится сейчас, получит не просто деньги — получит власть. Власть двигать армии, товары, людей. Вы понимаете, о чём я, граф? Вы не похожи на человека, который боится власти. Тишина. Только глухие светские разговоры лордов и леди да шум оживлённых улиц где-то за стенами. — Знаете, мистер Уиттман, — наконец произнёс Морде, и в его голосе впервые проступило что-то похожее на интерес, — ваша идея, при всей вашей юношеской суетливости, лишена сентиментальности. А это единственное, что я ценю в делах. Винсент прищурился: — Так вы согласны? Граф посмотрел на него долго, изучающе, как смотрят на карту перед долгой дорогой. В зелёных глазах не было тепла, но не было и привычного английского холода. Там было что-то другое — расчёт, да, но расчёт человека, который видит больше, чем лежит на поверхности. — Я согласен обсудить детали, — ответил он наконец. — Но не здесь и не сегодня. Завтра в десять утра я жду вас в «Астор Хаус». Я арендую переговорную. А вы приходите с цифрами, мистер Уиттман. Без эмоций. Я не покупаю энтузиазм. Граф Морде кивнул ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, и направился к двери. Винсент остался стоять у колонны, сжимая пустой бокал. Вокруг гремел вальс, дамы смеялись, мужчины курили сигары. А он стоял, оглушённый чужими словами, и чувствовал, как в груди разгорается нечто большее, чем отчаянная надежда. Это была жажда. Жажда доказать этому бледному, жутковатому англичанину, что он не просто шумное насекомое, от которого можно отделаться, проведя башмаком по порогу. Выйдя на улицу в душную ночь, Уиттман-младший вдохнул запах гари с соседней текстильной фабрики. Этот запах больше не казался ему запахом поражения. Это был запах будущего, которое он вырвет зубами. Даже если для этого ему придётся влезть в долги к дьяволу с зелёными глазами.