То, чего никогда не было

      Ноябрь 2020.              Ариша снимает медицинскую маску и стучит в облезлую дверь. Ободранные костяшки выстукивают рваную пульсацию. Последний стук раздаётся с опозданием: умирающий стук.              Ариша не смотрит на седую девушку у койки. А она, Катя, почему-то глядит на неё широко распахнутыми глазами. Девочка кладёт на прикроватную тумбочку апельсины, упакованные в прозрачный целлофан. «Сейчас мы снова будем сидеть и молчать, — думает Ариша. — Я буду говорить ему ерунду, а она будет сидеть и молчать».              Она забито садится в угол, прячется в тени аппарата ИВЛ и глядит на койку. Там, за пропахшей кислым потом пижамой лоскутами желтеет детская кожа. Врачи говорят «желтуха», острая печёночная недостаточность. А если протащить взгляд по вмятинам байкового одеяла, до самой головы, память подсказывает ещё один диагноз: черепно-мозговая травма.              Под респираторной маской лицо спокойное, ничего не выражающее. Оно не изменилось, всё такое же острое, с расползающимися от носа линиями сомкнутых глаз. Выше, на лбу — бинты, из под них в первые дни жадно просачивалась кровь. Ариша старается туда не смотреть.              Она подёргивает плечом, смахивает приставший к плечу сноп проводов и подползает к койке. С другой стороны стоит кардиомонитор, на его чёрном экране голубые зигзаги и числовые значения пульса. Она берёт маленькую и холодную ладонь в свою, шершавую, лихорадочно горячую. У Ариши дрожат пальцы — тремор.              Ариша опять что-то рассказывает, хотя все интересные истории и кончились пару лет назад. Остаётся монотонно читать сводку локальных новостей: локдаун запер людей в бетонных муравейниках, запретили въезд туда-то, запретили рейсы там-то. Она вдруг говорит не в тему: — А мы гулять перестали, — и монотонно рассказывает старую-глупую историю: как сжигали на летних каникулах школьные тетради, и языки дымного пламени прогрызли по мусору тропу к одуванчиковому полю за стадионом. Воняло пластиком и чем-то кисло-сладким. Ариша знает, он не слышит, но ему бы понравилась эта история.              Она клянётся, она видит, как он слегка хмурит брови на старой истории про Марка. Она сжимает его ладонь и говорит хрипло:              — Ты притворяешься. Ты слышишь и молчишь.              Руки трясутся. Ариша отпускает его ладонь и понимает: нужна доза.              — Я ненадолго уйду, — говорит она и встаёт. Пол плывёт под ногами. Ариша морщится и идёт вдоль стены. Подходит к двери.              «Куда?» — Голос тихий, выцветший.              Она оборачивается. Катя сидит в темноте, виден лишь её съёжившийся силуэт.              — Я?.. Я в туалет, — бормочет Ариша и скрывается за дверью.              В туалете темно, лампы горят через одну. Ариша стоит у раковины и закатывает рукав. В руке маленький шприц. Полосы отражений переливаются и пожирают друг друга на стекле. Ариша выдыхает и подносит иглу к запястью.              Шприц падает на пол. Чья-то рука тащит её за капюшон. Ариша мычит и пытается вырваться, но ноги беспомощно волокутся по полу. Вторая рука появляется откуда-то сбоку, из слепого пятна, и включает кран. Нескончаемый плеск взбесившейся воды. Девочка мычит и хрипит. Она захлёбывается в ледяной, пахнущей железом, воде. Она пытается укусить большую ладонь, но стоит ей открыть рот, как вода проникает внутрь. Ариша считает секунды, но сбивается на третьей, на пятой, на восьмой. Вода заливает глазницы. Ничего не разобрать. Она пытается нащупать опору, но руки, как будто чужие, не слушаются и бьют мимо, в воздух, в молоко.              Кран закрывают. Ариша сползает по стене и пытается вдохнуть. Руки поднимают её за грудки. Ариша виснет на них. Сил стоять нет.              — Посмотри на меня, — слышит она тихий голос.              Ариша пытается поднять голову, но роняет её себе на плечо. Ледяная вода течёт под олимпийку. Знаки пожарной безопасности срастаются в красно-зелёное месиво на соседней стене.              — Посмотри на меня, — снова слышит она тихий голос. Ариша морщится, хрипит, но поднимает голову, фокусирует взгляд, смотрит.              — Ты больше не придёшь сюда в таком состоянии. К моему сыну — никогда. Она молчит и пытается спрятать глаза. Но руки хватают её за подбородок и заставляют смотреть. Ариша скребёт искусанными ногтями стену позади себя. — Ты видишь, что это? — Свет экрана бьёт в глаза. Ариша шипит и глядит на цифры. Цифры складываются в номер. В номер матери.              — Вижу, — выдыхает Ариша.              Её, наконец, отпускают. Ариша сползает по стене, кладёт голову на колени и начинает покачиваться. — Я не буду тащить тебя в клинику силой, — слышит она тихий голос. — Но знай: если ты не пойдёшь сама, я позвоню матери. Ты поняла?              Ариша молчит.              — Ты никогда не придёшь сюда в таком состоянии. Никогда больше. Ты пойдёшь лечиться. Если нет, я позвоню матери, и она сама будет с тобой разбираться.              Тишина.              — Ты пойдёшь лечиться? — спрашивает Катя.              Ариша смотрит на свои запястья. Их оплетают следы инъекций, на бледной коже нет нетронутого клочка. Ариша не знает, что не выдержит ломку и сбежит из диспансера через неделю. Ариша не знает, что найдёт дозу. Не знает, что скончается от передоза у пришкольной теплотрассы следующей весной.              Она смотрит на седую девушку, скрестившую руки на груди, переводит взгляд в тускло освещённый коридор, ведущий в палату, и еле заметно кивает.                     

14.04.2026