Метка хищника

Один медленно отстранился, но лишь на миллиметр, чтобы она могла видеть его глаза — два ледяных океана, в которых сейчас бушевал шторм. Его дыхание, тяжелое и горячее, обжигало её губы. Он перехватил её запястья одной рукой, задирая их над её головой и намертво прижимая к стене. — Ты думала, я выбрал тебя случайно? — его голос опустился до опасного, вибрирующего баса. — Думала, мне просто нужен был шпион внутри управления? Доротея попыталась что-то ответить, но лишь судорожно глотнула воздух. Один наклонился к самому её уху, его зубы задели мочку, вызывая у неё непроизвольную дрожь. — Я наблюдал за тобой месяцами, Доротея. Как ты застегиваешь эту свою чертову форму, как ты смотришь на преступников, как ты упрямо поджимаешь губы, когда злишься. Он прижался к ней всем телом, давая почувствовать, насколько сильно он её хочет. Его ладонь грубо скользнула по её бедру, сминая шелк платья. — Каждую ночь, когда я закрывал глаза, я видел только это. Я слишком давно мечтал тебя выебать, — выдохнул он прямо ей в губы, и в этом признании не было нежности — только голая, первобытная жажда обладания. — Мечтал сломать твой контроль. Чтобы ты забыла про свой закон, про свой значок и стонала только моё имя. Он посмотрел на неё сверху вниз — два голубоглазых хищника, запертых в одной комнате под грохот салюта. — И сегодня, Мышонок, я не остановлюсь, пока не заберу из тебя всё до капли. Один не собирался останавливаться, пока не выпьет её досуха. Его движения стали ещё более яростными, лишенными малейшего намека на пощаду. Он вбивал её в стену с такой силой, что штукатурка за спиной Доротеи, казалось, вот-вот треснет. Каждый толчок был максимально глубоким, на пределе возможностей, заставляя её внутренности сжиматься в тугой узел от невыносимого, острого наслаждения. — Кричи, Доротея. Пусть весь этот проклятый бомонд слышит, кому ты принадлежишь, — его голос превратился в животный рык. Он перехватил её бедра, приподнимая и буквально насаживая на себя, не давая ни секунды передышки. Доротея чувствовала, как её сознание окончательно гаснет, распадаясь на искры, ярче тех, что расцветали за окном. Она больше не была офицером полиции, она была лишь сгустком нервов, полностью подчиненным воле этого человека. Её ногти впивались в его мощную спину, разрывая кожу, но Один, казалось, только распалялся от этой боли. Он резко сменил позу, повалив её на массивный дубовый стол и сметая на пол дорогие документы и хрусталь. Звон разбитого стекла потонул в её очередном громком стоне. Один навис сверху, его грудь ходила ходуном, а голубые глаза сияли безумным, триумфальным светом. Он вошел в неё так резко и жестко, что Доротея выгнулась дугой, впиваясь зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать слишком громко. Ритм стал нечеловеческим. Он брал её так, будто хотел оставить в ней часть себя навсегда, безжалостно и жадно. Внутри всё горело, каждый сантиметр её тела вибрировал от перенапряжения. Один видел каждое изменение на её лице, каждую судорогу её мышц, и это доставляло ему почти садистское удовольствие. Когда его собственное тело натянулось как струна, он издал хриплый, торжествующий возглас. В последний момент он вырвался из её тесноты, и его горячее семя, густое и тяжелое, хлынуло ей на живот, пачкая нежную кожу и черную ткань разорванного платья. Доротея лежала на столе, тяжело и прерывисто дыша, не в силах пошевелить даже пальцем. Один медленно поднялся, возвышаясь над ней, и его взгляд, всё ещё темный от остатков возбуждения, сфокусировался на нежной коже её шеи. Он не собирался отпускать её просто так. Наклонившись, он прижался губами к пульсирующей жилке, а затем резко, по-хищному впился зубами в её плечо. Доротея вскрикнула, чувствуя, как острая боль смешивается с затихающим экстазом, оставляя багровый, наливающийся кровью след его личное клеймо. — Теперь каждый, кто посмотрит на тебя, будет знать, чья ты, — прохрипел он ей в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. Он скользнул ладонью по её животу, размазывая по коже капли своего семени. Его пальцы на секунду замерли, чуть надавливая, словно он прислушивался к чему-то внутри неё. — Ты даже не представляешь, как сильно я хотел излиться внутрь, — прошептал Один, и в его голосе прорезалась непривычная, пугающая нежность. — Заполнить тебя до краев, чтобы ты вынашивала мою кровь. Я не против детей, Доротея. Напротив, я чертовски хочу видеть тебя матерью моих детей. Ты единственная, кому я позволил бы продолжить мой род. Он сделал паузу, и его глаза на мгновение стали холодными, расчетливыми. — Но не сейчас. Сейчас ты мне нужна здесь, в этой войне, а не в колыбели. Слишком опасно, слишком много врагов. Насладимся этим через несколько лет, когда я выжгу всё, что нам угрожает. А пока... ты просто будешь помнить этот вкус. Доротея лежала неподвижно, чувствуя, как по плечу разливается пульсирующая боль от его укуса, а по коже живота ,остывающая тяжесть его семени. Его слова о детях подействовали на неё сильнее, чем физическая близость. Это была не просто угроза или притязание на тело ,Один замахнулся на саму её сущность, на её будущее, которое она всегда планировала сама. Она приоткрыла глаза, затуманенные перенесенным шоком. Взгляд зацепился за разодранный рукав своего платья, валяющегося на полу среди осколков хрусталя. Контраст между его словами о «матери его сыновей» и реальностью, где она — офицер закона, а он — монстр, которого она должна была уничтожить, вызвал у неё нервную, почти истерическую дрожь. — Матерью?.. — её голос сорвался, прозвучав едва слышным шепотом. Внутри неё боролись два полярных чувства. Одно — первобытное, подчиненное его воле предательски отозвалось на эту идею сладким, пугающим трепетом. Но другое её рассудок и гордость вопило об опасности. Стать матерью его детей означало окончательно стереть Доротею-полицейского и превратиться в тень его империи, в золоченую клетку, из которой нет выхода. Она нашла в себе силы поднять руку и коснуться свежей метки на плече. Доротея посмотрела ему прямо в глаза — в эти ледяные озера, где теперь плескалось торжество. — Ты безумен, Один, — выдохнула она, и в её голосе, вопреки слабости, прорезалась сталь. — Ты хочешь не детей, ты хочешь окончательной власти. Хочешь, чтобы я была связана с тобой не только страстью, но и кровью, чтобы я никогда не смогла нажать на курок, глядя тебе в лицо. Она сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Идея о «нескольких годах» спокойствия показалась ей горькой усмешкой. Она понимала: он только что не просто взял её на этом столе, он объявил её своей собственностью на десятилетия вперед. Один заметил эту искру сопротивления в её глазах, но вместо того чтобы разозлиться, он лишь снисходительно усмехнулся. В его движениях внезапно исчезла прежняя ярость, уступив место пугающей, почти гипнотической нежности. Он придвинулся ближе, обхватил её лицо ладонями и заставил посмотреть на себя. Его большие пальцы бережно стерли следы слез и пота с её щек. Наклонившись, он прижался своим лбом к её лбу, создавая иллюзию пугающей близости и доверия. Его поцелуй, последовавший за этим, был долгим, глубоким и на удивление мягким — без привкуса боли, лишь с обещанием чего-то большего. — Тише, мышонок, — прошептал он ей в губы, и его голос теперь звучал как бархат, скрывающий сталь. — Не ищи подвоха там, где я предельно искренен. Я не отпущу тебя. Никогда. И я не лгал ,я действительно хочу, чтобы ты стала матерью моих детей. Чтобы в их жилах текла моя сила, а в их глазах горел твой свет. Он отстранился ровно настолько, чтобы она могла видеть серьезность его намерений. — Но чтобы это будущее наступило, ты должна перестать бороться с неизбежным. Перестань цепляться за значок и законы, которые не защитили даже тебя саму. Выбери мою сторону, Доротея. Просто доверься мне и следуй за мной. Я сожгу этот мир дотла, если потребуется, чтобы построить для тебя и для них новую крепость. Будь уверена во мне так, как я уверен в тебе. Он снова коснулся губами её виска, крепко прижимая к своей груди, словно защищая от всего остального мира, который остался за дверями кабинета. На мгновение всё, во что Доротея верила : закон, долг, справедливость отошло на задний план, померкнув перед этой пугающей, но такой манящей искренностью. Его голос, низкий и уверенный, окутывал её, словно тяжелый шелк, вытесняя из сознания холод офисного стола и звон разбитого стекла. Она почувствовала, как её сопротивление окончательно рассыпается в прах. Её пальцы, до этого судорожно сжимавшие край стола, расслабились и невольно скользнули вверх, запутавшись в его волосах. Доротея закрыла глаза, позволяя себе на мгновение поверить в эту иллюзию безопасности. В этом хаосе, которым была её жизнь в последнее время, Один стал единственной незыблемой константой. — Только ты... — прерывисто выдохнула она, прижимаясь к его плечу и вдыхая его запах, в котором смешались дорогой парфюм и терпкий аромат их близости. — Только ты можешь обещать мир, предлагая мне войну. Она чувствовала себя тонущей, но этот омут больше не пугал её. Если он хотел, чтобы она выбрала его сторону, то в эту секунду она была готова бросить к его ногам не только свой значок, но и всю свою прежнюю жизнь. Ощущение того, что она — будущая мать его наследников, отозвалось внизу живота странным, глубоким теплом, заставляя её тело окончательно обмякнуть в его руках. Один почувствовал эту перемену. Он победно прижал её к себе ещё крепче, осознавая, что крепость, которую не удалось взять штурмом, наконец сдалась изнутри.