Тяжесть фолианта

В главной библиотеке Эребора пахло старой бумагой и нагретым камнем. Здесь было царство Ори — младшего летописца, чья борода все еще росла немного неровно, но пальцы уже знали вес каждого королевского указа и каждой древней карты. Ори любил этот зал за тишину. Здесь не нужно было громко разговаривать и доказывать свою храбрость с топором в руках. Здесь нужно было просто помнить. Фили вошел в библиотеку без стука, как всегда. Наследник престола теперь носил в волосах не только боевые заколки брата, но и более тяжелые золотые кольца — знак статуса. Однако улыбка у него осталась прежней, хулиганской, той самой, от которой у Ори всегда подгибались колени еще там, в сыром мешке троллей. — Мне нужна «Хроника гномьих колец Востока», — заявил Фили, опираясь руками о стол Ори. — Дядя просил сверить родословную перед приемом послов. Ори вздрогнул и поднял взгляд от пергамента. Фили смотрел на него в упор, и в синеве его глаз плясали черти. — К-конечно, Фили. Она на верхней полке. Только... лестницу унесли в архив. Мне очень жаль, придется подождать, пока её вернут. Фили проследил за его взглядом. Полка была высоко, даже для гнома. Но вместо того чтобы развернуться и уйти, Фили обошел стол. Ори не успел ничего понять, как сильные руки подхватили его под ягодицы и подняли вверх, словно он был пуховой подушкой. — Фили! Что ты... — пискнул Ори, хватаясь за воздух, а потом за плечи принца. — Доставай, — скомандовал Фили снизу, даже не запыхавшись. Ори, краснея до кончиков ушей, потянулся за тяжелым фолиантом. Пальцы дрожали, потому что он чувствовал, как напряжены мышцы Фили, и как горячо дыхание принца упирается ему в живот. Он схватил книгу, ожидая, что его сейчас же опустят на пол. Но Фили не опустил. Вместо этого он ловко перекинул летописца через широкое плечо. Книга выпала из рук Ори и гулко шмякнулась на каменный пол. — Фили! Поставь меня! Книга! — заверещал Ори, болтаясь вниз головой и глядя на удаляющиеся пятки принца. Мир перевернулся: мелькали стеллажи, факелы, и только тяжелая поступь Фили эхом отдавалась в висках. Фили нес его вглубь, туда, где стояли запертые шкафы с запретными свитками Мории и куда даже уборщики заходили раз в год. Ори брыкался отчаянно, его смущение перерастало в панику. Он стучал кулаками по широкой спине, обтянутой кожей, и пытался вывернуться. Это было ошибкой. — Угомонись, — рыкнул Фили низко и хрипло. Ори дернулся особенно сильно, и тогда раздался звонкий, гулкий шлепок, разнесшийся под каменными сводами, словно удар маленького барабана. Ладонь Фили обожгла мягкое место, обтянутое тканью штанов Ори. Летописец замер. Пораженный не столько болью, сколько самим фактом. Его, взрослого гнома из свиты короля, только что отшлепали, как нашкодившего гномонка. Но пауза длилась лишь миг. Ори задергался с удвоенной силой, мыча что-то нечленораздельное и пытаясь сползти с плеча. Ему нужно было вырваться, потому что если он останется в этом положении еще немного, он просто сгорит от стыда и чего-то еще, что томительно сводило низ живота. И Фили, чувствуя это сопротивление, продолжал. Он шел размеренным шагом, а его ладонь с методичностью, сводящей с ума, опускалась на ягодицы Ори. Шлепок. Пауза. Шаги. Снова шлепок. Ори уже не пытался кричать, он лишь тихо поскуливал, вцепившись пальцами в пояс штанов Фили. Кожа горела даже сквозь плотную ткань. Это было похоже на легкую, сладкую пытку, от которой в голове у летописца перепутались все буквы. Наконец, Фили остановился у массивной двери, ведущей из библиотеки в личные коридоры королевского крыла. Путь был пуст — видимо, сама судьба хранила наследника от лишних глаз. Ори, тяжело дыша и уткнувшись носом в его плечо, уже не брыкался. Его трясло. — Тихо, — шепнул Фили, поправляя растрепавшиеся волосы Ори. И, не давая тому опомниться, понес в свои покои. Им чудом никто не встретился. Только тени факелов скользили по стенам, провожая наследного принца и его драгоценную ношу. Фили, не говоря ни слова, подхватил его с плеча, словно пушинку, и поставил перед собой, крепко удерживая за талию. Глаза у Ори были огромные, влажные и совершенно потерянные. Не дав ему опомниться, Фили толкнул дверь плечом и буквально втолкнул летописца в полумрак своих покоев. В покоях Фили было жарко от разожженного камина. Принц ногой захлопнул тяжелую дубовую дверь и, подойдя к широкой кровати, застеленной мехом, просто повалил Ори на неё. Ори упал на спину, раскинув руки, взлохмаченный, с пылающими щеками. Он хотел что-то сказать, возмутиться, что книги остались валяться на полу, но Фили уже навис над ним, упираясь коленом в край постели. — Ты сводишь меня с ума с того самого дня, как испугался грозы в горах, — выдохнул Фили, наклоняясь так близко, что кончики их носов соприкоснулись. — Сидишь там, в своей пыли, и даже не смотришь в мою сторону. Рука Фили легла на грудь Ори, чуть сжимая ткань рубашки, а губы прижались к шее летописца, чуть ниже уха. Ори дернулся, но уже не для того, чтобы убежать. Он выгнулся навстречу, издав тихий, жалобный стон. — Фили... мы... здесь же... — лепетал он, пока пальцы принца расстегивали пуговицы на его сюртуке, обнажая светлую, почти безволосую грудь (редкость для гнома, но Ори всегда этим смущался). — Мы здесь вдвоем, — отрезал Фили, накрывая его губы поцелуем — влажным, жадным и долгожданным. — И ты никуда не денешься. Фили ласкал его. Не торопясь, с той же серьезностью, с которой теперь подписывал торговые договоры. Он изучал каждую веснушку на плечах Ори, каждую чернильную точку на пальцах. Он стянул с него штаны, и Ори, чувствуя прохладный воздух на все еще горящей от шлепков коже, уткнулся лицом в подушку, пряча стыд и невыносимое желание. — Ты же меня потом бросишь, — прошептал Ори, когда Фили коснулся его там, внизу, заставляя мир перед глазами поплыть. — Ты принц... а я... — А ты — единственный, кто заставил меня злиться и дрожать одновременно, — выдохнул Фили ему в макушку, прижимаясь всем телом. — Я люблю тебя, глупый летописец. И когда Фили вошел в него, бережно, но настойчиво, Ори больше не думал о книгах, о Торине или даже о том, что на утро будет больно сидеть. Он думал только о том, что этот звонкий шлепок в тишине библиотеки был самым громким признанием в любви, которое он когда-либо слышал.