Еще не поздно

Часть 5 Оператор, который предложил его подвезти, представился Сашей и всю дорогу был удивительно тактичен. Это особенно чувствовалось после вечера, в котором и без того оказалось слишком много чужих глаз, слишком много точных слов, слишком много правды, от которой у Димы до сих пор звенело где-то под ребрами. Саша не лез в разговор, не пытался быть остроумным, не задавал вопросов о съемке, хотя наверняка видел достаточно, чтобы потом еще долго обдумывать увиденное у себя в голове. Он только один раз, когда машина уже выехала на вечернюю, пустующую магистраль, сказал: — Вас в театр, да? Дима кивнул. — Да. После этого в салоне все время было тихо. Радио играло едва слышно, где-то между дыханием кондиционера и ровным шорохом шин по мокрому асфальту. Москва за окном была почти черной, зеркальной, редкой. Ночные светофоры мигали в пустоту, витрины отражались в лужах, город казался не бессонным, а скорее настороженно притихшим. Дима сидел, глядя в окно, и чувствовал себя странно. Не плохо. Не хорошо. Скорее так, будто из него вынули что-то очень тяжелое, что он носил слишком долго, а на освободившемся месте пока еще не успело появиться ничего определенного. Облегчение, да. И рядом - пустота. Но не мертвая. Дышащая. Почти светлая. Интервью продолжало звучать внутри фразами, паузами, интонациями. Его собственное: “Мне было очень одиноко”. Владово: “Мы перестали проверять реальность друг через друга”. И это ощущение в конце, когда разговор вдруг перестал быть защитой, перестал быть официальной частью “истории группы”, а стал чем-то ближе к признанию: они делают все это в первую очередь для себя. Дима не знал, станет ли от этого легче окончательно. Но сегодня, кажется, что-то действительно сдвинулось. Машина остановилась у служебного входа театра. — Спасибо, — сказал Дима, отстегивая ремень. Саша коротко кивнул. — Без проблем. И... спектакль был очень сильный. Дима на секунду замер. Потом посмотрел на него внимательнее. — Вы были на премьере? — Да. Меня позвали с площадки. Я, правда, не знал, чего ожидать. А потом сидел и забыл, что вообще пришел “по работе”. Дима слабо улыбнулся. — Это лучший вариант. — Наверное. Доброй ночи, Дмитрий Амиризович. Он вышел из машины, вдохнул холодный воздух и сразу почувствовал знакомый театральный запах, который почему-то всегда начинался уже на улице, у старых стен: сырость камня, пыль, ткань, память о чужих голосах. Ночной театр был его любимым временем. Не торжественным, не премьерным, не заполненным актерами, администраторами, критиками и красивыми случайными людьми. А именно ночным. Почти пустым. Честным. Охранник у входа узнал его, молча кивнул, и через несколько секунд Дима уже шел по длинному коридору, где горела только дежурная линия света. Стены отбрасывали мягкие тени, под ногами глухо отзывался пол, где-то далеко гудела вентиляция. Театр спал, но не до конца. Как живое существо, которое просто перевело дыхание. Он поднялся к себе в кабинет, включил лампу и остановился посреди комнаты, не снимая пальто. На столе лежали распечатки новой постановки. Он собирался браться за `Дядю Ваню`, но еще не решил окончательно, будет ли это именно Чехов или только движение в эту сторону, какая-то собственная, переработанная история про усталость, позднюю любовь и ощущение прожитой мимо жизни. Последние дни он таскал этот текст с собой, как носят камень в кармане - не потому что удобно, а потому что не можешь выбросить. Он наконец снял пальто, повесил его на спинку стула и медленно сел за стол. Пальцы сами нашли карандаш. Несколько минут он просто перелистывал страницы, смотрел на реплики, делал пометки там, где и без того уже все было размечено. Усталость после длинного дня лежала в теле тяжело, но голова почему-то оставалась слишком ясной. В такие ночи ему всегда было легче работать: никто не дергал, не звонил, не ждал немедленного решения, не требовал от него собранности. Театр в это время принадлежал только ему. И, возможно, именно поэтому он столько лет приносил сюда все, что не умел проживать где-то еще. Он встал и пошел в зал. Темная сцена встретила его ровной тишиной. Дежурный свет падал на пустое пространство, выделяя только несколько предметов декорации, оставшихся от `Чайки`. Белая рама, стул, край настила. Все это ночью выглядело почти нереальным. Как след сна. Дима медленно прошел по проходу между рядами и сел в середине зала. Только теперь пришли мысли об Ангелине. Не как о драме. Не как о сопернице. И уж точно не как о женщине, которую он имел право ненавидеть. Нет. Скорее как о напоминании, резком и очень точном, что реальность не заканчивается точкой, в которой они с Владом снова нашли друг друга взглядами, голосами, руками, старой музыкой и невысказанной правдой. У Влада была жизнь. Настоящая, взрослая, вне Димы существующая. Жена. Дети. Дом. Родители. Целый мир, в котором Дима не был центром, не был необходимостью, не был даже обязательной частью. И, как ни странно, именно это не разрушало вечер, а делало его честнее. Потому что Дима уже слишком давно не был мальчиком, который верит, будто любовь - это конец истории и единственная реальность. Он слишком много пережил после. Слишком много людей пытался впустить в жизнь - по-настоящему или хотя бы наполовину. Слишком часто надеялся, что вот сейчас, может быть, получится то, что не вышло тогда. Что однажды рядом окажется человек, с которым можно будет не догонять, не объяснять, не заслуживать. Просто быть. Не получилось. Какие-то отношения были слишком случайными, какие-то слишком неровными, какие-то сразу строились на том, что Дима в них не целиком. Он и сам это понимал, и от этого было только хуже. Потому что каждый раз в нем оставалась одна и та же дыра: потребность, чтобы его любили не за сцену, не за голос, не за умение держаться, не за красоту, не за достижения, а просто - со всем, что в нем неудобно, сложно, болезненно. Когда то давно он сказал на фабрике звёзд, почти смеясь, а на самом деле очень серьезно: за достоинства любят миллионы, а я бы хотел любить за недостатки. И сам хотел бы быть любимым именно так. Не за то, чем можно восхищаться со стороны, а за вспыльчивость, за обидчивость, за дотошность, за ту эмоциональность, которую он столько лет пытался дисциплинировать, но так до конца и не сумел. За то, какой он есть, когда его невозможно выгодно показать в интервью или на сцене. В этом, возможно, и заключалась главная беда. Он хотел не просто любви. Он хотел узнавания. Того самого, которое однажды уже было - слишком рано, слишком ярко и слишком не вовремя. Сцена молчала. Дима сидел неподвижно, локтями упираясь в колени, и впервые за долгое время не чувствовал, что это молчание давит. Наоборот. Оно как будто принимало в себя все лишнее. И боль, и усталость, и старую обиду, и сегодняшнее тяжелое, почти светлое опустошение после разговора с Владом. Телефон зазвонил в кармане так внезапно, что он вздрогнул. На экране было имя Влада. Дима смотрел на него несколько секунд. Потом все-таки ответил. — Да? На том конце провода сразу послышалось дыхание. Не голос даже, а именно дыхание, чуть сбившееся, будто Влад либо только что вышел на улицу, либо долго не решался позвонить. — Ты доехал? — спросил он. Дима прикрыл глаза. Из всех возможных начал Влад выбрал именно это. Самое простое. Самое безопасное. — Да. — Хорошо. Пауза. — Я хотел извиниться, — сказал Влад. — За то, что не получилось тебя подвезти. Дима сразу понял, о чем речь. И именно поэтому перебил его почти мягко: — Влад. Ангелина — твоя жена. На том конце провода повисло молчание. Такое, в котором слышно, как человек переводит дыхание и пытается понять, что именно ему позволили, а что отняли одной фразой. — Я знаю, — ответил Влад наконец. — Тогда не извиняйся. — Я все равно хотел. Дима провел рукой по лицу. — Я не обиделся. Это было правдой. И не правдой тоже. Не обиделся - в детском, прямом смысле. Но что-то внутри все равно болезненно сжалось, когда Ангелина подошла, обняла Влада так естественно, как обнимают человека, с которым делят жизнь, и весь их хрупкий, почти интимный пузырь послесъемочной близости лопнул от одного ее появления. Не из-за нее самой. Просто из-за реальности. — Ты где? — спросил Влад. — В театре. — Ночью? — Удивительно, правда? Худрук в театре. — Не начинай. — А ты? — У родителей. Ночую здесь. — Почему не дома? Влад коротко выдохнул. — Дэвид уснул здесь. Мы заехали после съемки, и мама сказала не дергать его. Так что я остался. Дима невольно улыбнулся. — Сколько ему сейчас? Четыре? — Четыре, да. — Большой уже. — Очень. И очень разговорчивый, к сожалению. — Это семейное. Влад тихо рассмеялся. И от этого смеха Диме вдруг стало легче. Потому что телефон снова убрал лишние лица, лишние пространства, лишнюю официальность. Оставил только голос. И тот Влад, которого он всегда слышал точнее, чем видел. Они проговорили еще минут десять. Сначала по делу. Про интервью. Про то, что получилось тяжелее, чем оба ожидали. Про то, что режиссеру придется резать, потому что иначе хронометраж выйдет запредельный. Про песню, которая должна выйти в полночь. Про завтрашнее `Русское радио`. Потом разговор стал расползаться в стороны, как это всегда бывало у них, если никто не останавливал. Дима вернулся в кабинет. Снял рубашку, поправил футболку, разложил на столе сценарий. Влад, кажется, сидел где-то на кухне у родителей, потому что иногда в трубке слышалось легкое дребезжание посуды, шаги, скрип стула. Они не говорили непрерывно. Скорее существовали рядом через связь, периодически перебрасываясь фразами. — Чем занимаешься? — спросил Влад. — Смотрю новый текст. — Что на этот раз? — Пока думаю про `Дядю Ваню`. — Тебя тянет на людей, которые мучают друг друга десятилетиями? — Ты удивишься, но драматургия на этом стоит. — Я не удивлюсь. Я сижу с тобой на связи почти в час ночи. Дима хмыкнул. — Это твой выбор. — Не ври. Ты тоже не отключаешься. Он не стал спорить. Потому что Влад был прав. Иногда они просто молчали. Влад, видимо, что-то разбирал на кухне или сидел, откинувшись в кресле. Дима делал пометки в тексте, вычеркивал, переписывал реплики, потом вставал и ходил по кабинету. Снова садился. Снова читал. Снова уходил в зал. И все это время трубка оставалась включенной, словно им обоим вдруг стало важно не столько говорить, сколько не терять друг друга из звука. Около двух ночи в телефоне послышался шорох, потом очень тонкий, сонный голос: — Пап? Дима замер. Влад сразу ответил мягче, чем говорил до этого: — Да, Дэвид. Ты чего не спишь? — Воды. Дальше было какое-то движение, приглушенный разговор, звук открывающегося крана. Потом Влад, кажется, вернулся ближе к телефону, потому что голос снова стал отчетливее. — У меня тут, кстати, Дима на связи, — сказал он как бы между прочим. Дима вскинул брови и уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь вроде “не надо ребенка втягивать в ночные созвоны”, но не успел. — Тот самый? — сонно спросил Дэвид. Влад рассмеялся. — Да, тот самый. — Дай. И через секунду трубка действительно оказалась у ребенка. — Привет, — очень серьезно сказал маленький голос. У Димы что-то внутри дрогнуло. Совсем легко. — Привет. — Ты певец? Он улыбнулся. — Иногда. — А папа сказал, что ты еще и театр. — Это сложная формулировка, но да. — А ты добрый? Вопрос был задан с такой детской прямотой, что Дима не сразу нашелся. Потом ответил честно: — Стараюсь. На том конце повисла короткая, деловая пауза. — Ладно, — сказал Дэвид. — Тогда пока. И трубка снова вернулась к Владу. Тот смеялся уже в голос. Тихо, чтобы не разбудить дом, но все равно совершенно счастливо. — Это что сейчас было? — спросил Дима. — Проверка благонадежности, видимо. — Я прошел? — Тебя одобрили. Дима откинулся на спинку кресла и впервые за эту ночь засмеялся по-настоящему. Не коротко, не уголком рта, а открыто, с выдохом. И сам удивился тому, как легко это получилось. — Он очень на тебя похож, — сказал он, когда смех утих. — Бедный ребенок. — Не кокетничай. — Ты первый начал. Ближе к трем ночи разговор стал совсем тихим. Дима уже не правил текст, а просто сидел у окна в своем кабинете, поджав под себя ноги, и смотрел, как над театральным двором висит предрассветная, еще очень темная синева. Влад на том конце провода тоже почти не говорил. Иногда только спрашивал: “Ты еще там?” И Дима отвечал: “Да”. Или наоборот. В этой редкой, странной ночи было что-то почти невозможное. Не примирение даже. И не возвращение. Скорее передышка. Как будто они оба после слишком долгого пути наконец сели на землю рядом, не обещая друг другу будущего, не распутывая до конца прошлое, но хотя бы перестав тащить все это в одиночку. — Дим, — сказал Влад под утро. — М? — Мне кажется, сегодня что-то отпустило. Он долго молчал. Потом ответил: — Да. И на этот раз это слово далось ему легко. Потому что так и было. Не все, конечно. Ничего нельзя отпустить за один разговор, за одну ночь, за одну съемку, за одну песню. Но какая-то самая ржавая, самая въевшаяся часть прошлого действительно ослабила хватку. Не исчезла. Просто перестала душить так сильно. Около пяти они наконец попрощались. Не трогательно. Не пафосно. Почти буднично. — Увидимся на `Русском радио`, — сказал Влад. — Да. — Не проспи. — Это ты с ребенком по ночам, а не я. — И все равно приеду раньше. — Без сомнений. — Дим. — Что? Пауза. — Спасибо, что не отключился. Он смотрел в окно на почти светлое небо и чувствовал удивительное спокойствие. — И ты. Когда звонок закончился, тишина кабинета уже не была пустой. За окнами начиналось утро. Где-то внизу открылась тяжелая дверь, кто-то из ранних сотрудников вошел в театр, в коридоре послышались первые шаги. Мир собирался заново. Дима поднялся, прошелся по кабинету, собрал листы текста в ровную стопку, выключил лампу и на секунду задержался у двери. Он был усталый до ломоты в теле. Невыспавшийся. Опустошенный. И вместе с тем — странно легкий. Как будто внутри действительно освободилось место. Не для новой боли. Для воздуха. Уже выходя из театра, он подумал о том, что, возможно, не создан для любви в ее простой, обывательской, устойчивой форме. Возможно, именно поэтому так долго пытался отдавать ее иначе - через сцены, через тексты, через актеров, через свои спектакли, в которых всегда прятал больше сердца, чем хотел признавать. Но сегодня ночью, сидя в пустом театре с голосом Влада в ухе и сонным “ты добрый?” от его сына, он вдруг впервые за долгое время не чувствовал себя окончательно обреченным на одиночество. Это было немного. Но этого хватило. Через три часа им предстояло встретиться на `Русском радио`. И впервые за очень долгое время Дима не боялся этого утра. ________________________________ Это очень хрупкая глава, как и Дима, хоть он и очень стойкий оловянный солдатик Для меня было важно не перегрузить эту главу, но наполнить её смыслами, а не просто словами. Не знаю, получилось ли, но мне нравится. Эта часть про опустошение внутри и новое начало. Все написанное до этого стремилось к этой точке в фанфике. Это не катарсис, это не невозможность начать всё сначала, это внутреннее ощущение тишины, которое спустя столько лет опускается на тебя. И когда твоя тишина резонирует с другим человеком — после стольких лет, после стольких сказанных и ещё больше не сказанных слов — эта тишина, эта любовь, эта боль пульсирует под кожей у Димы. Наконец-то не опустошая, а даруя почти умиротворение. Вот. Песня для этой части — «Пустота». Должна признаться на этом моменте при написании и последующей вычитки я хихикала "... Целый мир, в котором Дима не был центром, не был необходимостью, не был даже обязательной частью... "