Еще не поздно

Часть 6.2 К тому моменту, когда красная лампа над стеклом загорелась и мягкий голос Ивана с уже привычной для радио легкостью произнес первые слова приветствия, Дима чувствовал себя человеком, который слишком далеко зашел, чтобы отступать, и слишком глубоко понимает, что именно сейчас происходит, чтобы позволить себе спрятаться в профессионализм. Первый совместный эфир за семнадцать лет. Эта мысль не звучала у него в голове как торжественная формулировка. Скорее как ровный, настойчивый внутренний пульс, под который все остальное вдруг приобретало другой вес. Если бы речь шла просто о прессе, просто об интервью, просто о разговоре про музыку, он бы справился куда спокойнее. — "Утро на Русском", друзья, и сегодня у нас действительно особенный эфир, — говорил Иван, подаваясь к микрофону чуть ближе, и в его голосе было то самое теплое движение, которое мгновенно делает пространство живым. — Мы говорим о возвращении на сцену, о музыке, о времени и о людях, чьи песни когда-то звучали буквально отовсюду. У нас в студии Влад Соколовский и Дмитрий Бикбаев. Парни, привет. — Привет, — сказал Влад. — Здравствуйте, — отозвался Дима. Он услышал собственный голос и почти сразу почувствовал, как вместе с первыми словами что-то внутри чуть сдвигается. Не отпускает. Но становится переносимее. Потому что теперь это уже происходило. И можно было больше не жить в ожидании первой секунды. — Ну что, — мягко подхватил Александр. — Самый очевидный и при этом самый важный вопрос. Почему сейчас? Почему вы решили вернуться? Вопрос повис в воздухе на короткую, почти невидимую паузу. И за эту паузу Дима успел сделать слишком многое: почувствовать, как Влад рядом чуть глубже вдохнул; осознать собственную ладонь на краю стола; услышать где-то за стеклом едва различимое движение аппаратной; и — почти против воли — вспомнить, как в юности между ним и Владом часто не было даже вот этой паузы, потому что они подхватывали ответ друг у друга автоматически, не успевая подумать. Теперь они подумали. Но ритм все равно родился общий. Первым заговорил Влад. — Потому что иначе бы это не имело смысла, — сказал он, и голос у него сразу стал глубже, собраннее. — Мне кажется, есть вещи, которые невозможно делать формально. Особенно если прошло столько времени. Если возвращаться, то не ради красивого жеста, не ради ностальгии как жанра, не ради того, чтобы просто показать людям знакомую картинку. А только если это по-настоящему нужно тебе самому. Дима подхватил почти сразу. Не из вежливости. Не потому, что “надо продолжить мысль”. Скорее потому, что в словах Влада уже лежала та часть правды, к которой он сам тоже давно пришел. — Да, — сказал он. — Это искреннее возвращение в первую очередь для нас самих. Для себя. Потому что иначе все очень быстро стало бы фальшивым. А нам обоим, кажется, уже неинтересно заниматься чем-то, в чем нет живого внутреннего смысла. — То есть это не история про правильный момент с точки зрения индустрии? — уточнил Иван. — Нет, — ответил Дима. — И слава Богу. Александр тихо рассмеялся: — Очень хороший ответ. — Просто честный, — сказал Влад. Иван чуть улыбнулся. — У вас сегодня вообще удивительно много честности на квадратный метр. — Это вы еще не знаете, насколько мы сдерживаем себя, — сухо заметил Дима. — Особенно он, — тут же отозвался Влад. — Особенно я, — кивнул Дима. — Вот за что я люблю живые эфиры, — сказал Иван. — Потому что иногда один человек уже все объяснил интонацией, а второй просто подтверждает диагноз. Студия рассмеялась. Негромко. Мягко. И вместе с этим смехом что-то в самом воздухе стало еще чуть легче. Не исчезло напряжение. Нет. Оно просто перестало быть острой проволокой под кожей и превратилось в ту живую электричность, которая иногда даже помогает, если разговор и правда важен. Они говорили о музыке. О том, как странно и естественно было снова оказаться рядом в песне. О том, что память иногда хранится не в голове, а в слухе, в дыхании, в том, как другой человек входит в паузу и выходит из нее. — Когда вы снова начали работать вместе, — спросил Александр, — было ощущение, что нужно заново привыкать друг к другу? Дима опустил взгляд на стол. На тонкую тень от микрофона. На собственные пальцы, лежащие слишком спокойно для того, насколько внимательным он был сейчас внутри. — Было ощущение, — сказал он медленно, — что некоторые вещи, к сожалению, слишком хорошо сохранились. Влад тут же повернул к нему голову. — “К сожалению”? — Не перебивай. — Я пытаюсь уточнить. — Именно в этом и проблема. Александр рассмеялся. — Подождите, нет, это очень красиво. — И странно, — добавил Иван. — И правдиво, — тихо сказал Влад. Дима не посмотрел на него сразу. Потому что в последних двух словах было слишком много честности. А честность в прямом эфире всегда опаснее любых фраз, подготовленных заранее. Дальше разговор пошел мягче. С той уже не случайной легкостью, которая рождается, когда люди перестают прислушиваться к каждому собственному вдоху и начинают по-настоящему существовать в диалоге. — Хорошо, — сказал Иван через какое-то время. — Давайте сделаем то, что слушатели обычно особенно любят. Немного взаимного восхищения. Дима, скажи, что в сегодняшнем Владе как в музыканте тебя по-настоящему цепляет? Этот вопрос почему-то всегда был немного опаснее остальных. Не только на радио. Вообще. Потому что говорить о таланте человека, который для тебя никогда не был просто коллегой или просто голосом, значит неизбежно задеть то, что лежит глубже ремесленного уважения. Дима на секунду поднял глаза на Влада. Тот уже смотрел на него с той внимательной, почти мальчишеской готовностью, которую всегда пытался прикрывать иронией, но сейчас не успевал. — Он очень талантливый композитор, — сказал Дима спокойно. — И очень музыкально точный человек. У Влада есть редкая способность делать мелодию одновременно легкой для восприятия и внутренне эмоциональной. Он умеет писать вещи, в которых есть не только форма, не только хороший припев или яркий ход, а чувство. Настоящее. И это, на самом деле, очень ценно. Потому что такое нельзя придумать одной головой. Это либо в тебе есть, либо нет. В нем есть. После этих слов в студии стало заметно тише. Дима почувствовал это почти физически: как перестает шуршать кто-то за стеклом, как даже ведущие не спешат перекрывать момент шуткой, как Влад, кажется, на секунду вообще забывает, что они в эфире. Потом тот тихо выдохнул: — Спасибо. И добавил уже чуть легче, но все еще с этой обезоруживающей открытостью в голосе: — Я сейчас постараюсь не расплакаться в прямом эфире, конечно. — Это было бы рейтингово, — заметил Иван. — Особенно если красиво, — поддержал Александр. — Вот поэтому я и не доверяю радио, — сказал Влад, не отрывая взгляда от Димы. — Здесь тебя слишком быстро доводят до чувств. Дима все-таки отвел глаза. Слишком поздно, правда, чтобы это уже можно было считать полной защитой. — Тогда обратный вопрос, — сказал Александр. — Влад, а ты? Чем сейчас восхищаешься в Диме? И вот здесь Влад даже не делал вид, что подбирает слова. — Тем, что он сделал себя сам в очень большом смысле, — сказал он. — Он режиссер. Художественный руководитель театра. Человек, который умеет строить не только спектакль, но и пространство, систему, людей вокруг. Это очень редкое качество. И при этом он еще сам выходит на сцену, играет, если чувствует, что должен. Для меня это огромное восхищение. Я, честно, до сих пор не очень понимаю, как в одном человеке помещается столько интеллекта, вкуса, дисциплины и... Он на секунду улыбнулся. И закончил чуть мягче: — И упрямства. — Наконец-то, — тихо сказал Дима. — Хоть слово правды. — Подожди, это еще не все. — О нет. — Да. И еще я считаю, что он вообще из тех людей, рядом с которыми хочется собраться. Даже если иногда очень хочется одновременно его придушить. Иван засмеялся. Александр покачал головой: — Вы понимаете, как это звучит со стороны? — Не хотим понимать, — сухо ответил Дима. — Это мудро, — кивнул Иван. Легкость между ними в этот момент уже почти перестала быть хрупкой. Не потому, что перестала быть новой. А потому, что оба начали ей доверять хотя бы внутри часа этого эфира. — Я, кстати, уже говорил ему, — продолжил Влад, поворачиваясь к Диме чуть сильнее, чем требовала камерная посадка. — Что очень хочу, чтобы к следующей песне он написал слова. Иван сразу оживился: — Серьезно? — К несчастью, да, — отозвался Дима. — Почему “к несчастью”? — Потому что это очень безответственное предложение. — Неправда, — сказал Влад. — У него очень точное чувство слова. — Вы понимаете, что мы это запомним? — спросил Александр. — Вы слишком цепкие, — заметил Дима. — Работа такая. Он чуть помолчал. Потом, сам не до конца понимая, в какой момент решил это сказать именно сейчас, повернулся к Владу и добавил: — А я, в ответ, хочу, чтобы ты однажды сыграл на сцене театра. Влад моргнул. Совсем по-настоящему. — Что? — Что слышал. — Ты серьезно? — Абсолютно. — Ты ужасный человек. — Не спорю. Иван чуть откинулся в кресле, смеясь: — Боже мой. То есть один хочет, чтобы второй написал ему текст, а второй в ответ затаскивает его в театр? — Это уже не сотрудничество, — заметил Александр. — Это какая-то очень культурная форма взаимного похищения. — Мы интеллигентные люди, — сказал Дима. — Именно это и пугает, — отозвался Влад.

***

Когда пошел рекламный блок, студия мгновенно ожила другой, более хаотичной жизнью. Кто-то за стеклом показывал звукорежиссеру жестами, что все отлично. Иван снял наушники и потянулся за кофе. Александр быстро просмотрел заметки ко второй части. И в этот же момент к ним подошли две девушки из SMM-команды — быстрые, веселые, с телефонами в руках и той профессиональной решимостью, которая всегда означает: сейчас от вас захотят чего-то странного. — Парни, можно на пару быстрых тиктоков? — спросила одна из них. Дима посмотрел на нее почти настороженно. — Это всегда плохое начало. — Наоборот, очень хорошее, — вмешался Влад. — Тебя не спрашивали. — Меня вообще всегда надо спрашивать первым. Вторая уже открывала на телефоне старые фотографии. — Мы хотим повторить ваши кадры из прошлого. У Димы на секунду даже не возникло иллюзии, что это можно будет спокойно пережить. Он увидел экран, и память тут же пошла вперед него — не словами, а ощущением: старые съемки, старые лица, свет, слишком знакомые расстояния между ними, которые на фото всегда выглядели чуть интимнее, чем должны были. — Нет, — сказал он сразу. — Да, — одновременно с ним ответил Влад. — Мы взрослые люди. — Именно поэтому это будет особенно хорошо. — Я не согласен. — Согласен, — невозмутимо сказал Влад. — Ты не можешь решать за меня. — Уже решаю. Первые кадры действительно были относительно безобидными. Плечом к плечу. Потом один снимок, где Влад чуть ближе, чем следовало бы, нависает рядом, а Дима смотрит в камеру с тем выражением терпеливого раздражения, которое всегда почему-то делало фотографии только теплее. Потом на экране появилась та самая. Где Влад поднимает Диму боком на плечи. — Нет, — повторил Дима уже почти обреченно. — Да, — так же довольно сказал Влад. — Это вообще не смешно. — Это прекрасно. Иван, наблюдавший за происходящим из-за стола, поднял голову: — Если вы сейчас это действительно сделаете, я официально объявлю этот эфир лучшим решением недели. Дима еще хотел отказаться. Правда. Но Влад уже подошел ближе — без показной силы, с той естественной телесной уверенностью, которая всегда была в нем особенно невыносимой. — Я аккуратно, — сказал он тише, уже только ему. И эта тихая фраза подействовала хуже всех шуток. Влад взял его за талию. Легко. Уверенно. Так, будто тело все еще помнит быстрее сознания. И в следующую секунду Дима уже был у него на плече — боком, в воздухе, с пальцами, автоматически сжавшими ткань его кофты, со сбившимся дыханием и почти бессильным, совершенно случайным смехом, который вырвался раньше любой возмущенной реплики. — Поставь меня, — сказал он. — Еще секунду. — Влад. — Сейчас. Девушки снимали в полном восторге. Александр смеялся, качая головой. Иван хлопал ладонью по столу, уже не пытаясь делать вид, что воспринимает это как обычный рабочий день. Когда Влад поставил его обратно, он сделал это слишком бережно. И, что хуже, слишком близко. Его руки задержались на Диминой талии ровно на то лишнее мгновение, которое превращает даже шутливый эпизод в нечто гораздо более опасное. — Ненавижу тебя, — сказал Дима тихо, поправляя кофту и восстанавливая дыхание. — Нет, — так же тихо ответил Влад. И именно это короткое "нет", сказанное без улыбки, снова ударило сильнее всей сцены.

***

Во второй части эфира разговор стал глубже. Не драматичнее. Просто собраннее. Как если бы смех и вся эта почти юная физическая память, проступившая в студии между ними, неожиданно дали возможность говорить серьезнее, не закрываясь так отчаянно, как вначале. — Давайте еще про песни, — сказал Александр, когда они снова надели наушники. — Потому что за любым возвращением все-таки должна стоять музыка. Что для вас в "Еще не поздно" самое главное? Дима посмотрел на Влада. Тот — как и в первой части — поймал его взгляд сразу. — Для меня это про шанс, — сказал Влад. — Про разговор, который не состоялся вовремя, — добавил Дима. — Про внутреннюю честность. — Про то, что некоторые вещи невозможно просто похоронить. — Про выбор не убегать. — И про то, что иногда человек приходит к важному слишком поздно, — тихо закончил Дима. — Но это не делает его менее настоящим. В студии повисла пауза. Иван медленно выдохнул. — Знаете, вот сейчас это звучало так, будто вы просто продолжаете одну мысль друг за другом. — Иногда так и бывает, — сказал Влад. — И это опять звучит очень двусмысленно, — заметил Александр. — Вы сами виноваты, — отозвался Дима. — Задаете слишком хорошие вопросы. Потом Александр вдруг повернулся к нему чуть теплее, уже не только как ведущий, а как человек, у которого действительно есть что сказать. — Дима, я должен признаться. Я очень хорошо помню вас в театре, в "Дориане Грее". И это было по-настоящему невероятно. У вас есть редкая вещь — образованность и внутренняя культура, которые не охлаждают человека, а наоборот делают его еще живее. На сцене это производило очень сильное впечатление. Дима чуть наклонил голову. — Спасибо. И только после этого, почти сразу, почувствовал, как рядом изменился Влад. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но Дима увидел. Более резкая улыбка. Короткий прищур. Тот самый внутренний укол, который у Влада вспыхивал еще в юности быстрее, чем он сам успевал его признать. — Он вообще в этом смысле опасный человек, — сказал Влад с той ленивой вежливостью, за которой всегда пряталось что-то гораздо более личное. — Очень образованный, очень талантливый. Совершенно неудобно рядом с ним существовать. Иван оживился: — Это вы сейчас ревнуете его к театру? — Я? — Влад поднял брови почти невинно. — Никогда. — Неубедительно, — сухо сказал Дима. Иван рассмеялся: — Нет, подождите. Дима это тоже заметил. — Он все замечает, — сказал Влад. — Это, к сожалению, правда, — тихо ответил Дима. И, к собственному раздражению, почувствовал, как внутри от этой ревности разливается что-то слишком теплое. Не потому, что она была красива. А потому, что была знакома. Слишком старая, слишком живая часть Влада, которой он, оказывается, по-прежнему отзывался телом быстрее, чем разумом. Потом ставили старые песни. "Твой или ничей". "Кораблики". "Ближе". И с каждой новой композицией студия становилась не менее рабочей, а наоборот, более живой. Не было здесь надрывной ностальгии, от которой Диму всегда немного передергивало. Скорее узнавание. Память, которая перестала быть только болью и снова стала звуком, движением, внутренним общим ритмом. На "Ближе" Влад повернулся к нему с той самой мальчишеской улыбкой, от которой Дима всегда терял часть защиты. — Помнишь? — К сожалению. — Почему “к сожалению”? — Потому что ты сейчас очень доволен собой. — Конечно. Смотри, как тебе весело. — Мне не весело. — Вранье. — Немного. Иван качал головой, смеясь: — Нет, это невозможно. Включаешь их песни, и они сразу становятся на пятнадцать лет моложе. — И откровеннее, — заметил Александр. — Это уже ваши фантазии, — сухо сказал Дима. — Уверен? — тихо спросил Влад. А потом поставили "Еще не поздно". И когда заиграло вступление, Дима почувствовал то самое тихое, почти неверящее счастье, которое приходит не от успеха даже, а от осуществления. Вот она. Уже не их внутренняя работа, не закрытая студия, не голосовые сообщения и не ночные разговоры. А песня, живущая в эфире. В мире. Они переглянулись почти одновременно. И почти одновременно начали двигаться в такт — отбивая ритм пальцами, плечами, коленями, как будто музыка не спрашивала, можно ли им сейчас быть настолько счастливыми. Когда песня закончилась, Александр сказал без всякой иронии: — Это очень красиво. — И очень живо, — добавил Иван. — В ней слышно, что это не песня ради возвращения. Это песня, которую люди несли в себе долго. — Да, — сказал Дима. И только потом понял, насколько тихо у него это прозвучало. — Да, — повторил Влад уже за ним.

***

Когда эфир завершился, наушники сняли, микрофоны погасли, за стеклом кто-то поднял большой палец, а Иван и Александр еще раз поблагодарили их уже без радиоинтонации, по-человечески, у Димы осталось очень странное ощущение. Не облегчение. Не усталость в чистом виде. И не эйфория, которой он бы не доверял. Скорее внутренняя ясность. Что этот час тоже что-то изменил. Не в прессе. Не в новостях. А между ними самими. Потому что после стольких лет тишины они впервые выдержали живое, публичное, незащищенное общее пространство — и не разрушили его. Не спрятались. Не оттолкнулись обратно в привычное одиночество. Наоборот. Вышли из него чуть ближе, чем вошли. У стойки с водой он задержался буквально на секунду. И тогда услышал за спиной негромкий голос Ивана: — Ну что? Александр хмыкнул. — Что-что. Если это не что-то большее, тогда я, видимо, вообще зря столько лет работаю с людьми. — Я думал, ты деликатный. — Я и есть деликатный. Именно поэтому сказал это только тебе. Дима не обернулся. Только взял бутылку воды и на секунду прикрыл глаза. Потом пошел к выходу. Влад уже ждал его там. Все еще в своей темно-зеленой кофте. Все еще с тем светом в глазах, который последние дни появлялся слишком часто. Все еще слишком живой после смеха, музыки, подколов, старых композиций и новой песни, которая только что прозвучала в эфире как обещание чего-то большего, чем просто камбэк. — Ну что, художественный руководитель, — тихо сказал он, открывая перед ним дверь. — По-моему, мы сегодня были подозрительно счастливы. Дима посмотрел на него. Долго. Устало. Очень спокойно. И только потом позволил себе улыбнуться. — Да, Влад, — сказал он. — Кажется, были.