Еще не поздно

Часть 10 Во дворе уже горел свет. Не один фонарь у входа и не дежурная подсветка, оставленная для позднего возвращения хозяев, а настоящий, почти праздничный свет, разлитый по дорожкам, по влажной плитке, по стеклам, по голым мартовским веткам, которые на фоне ночи казались тонкими черными линиями. Дом Соколовских всегда был именно таким — не тихим и закрытым, как Димин, а живым, собранным из движения, голосов, внезапных приездов, привычки к людям и шуму. Даже сейчас, спустя столько лет, это ощущение ударило по памяти мгновенно. Машина едва остановилась, а Дима уже услышал через стекло приглушенные голоса. Смех. Звук открывающейся двери. Чей-то быстрый шаг по крыльцу. Влад заглушил двигатель и повернулся к нему. — Последний шанс сбежать, — сказал он тихо. Дима посмотрел на него. — Ты не дашь. — Не дам. — Я так и думал. Он отстегнул ремень. Все внутреннее напряжение, которое по дороге удалось чуть приглушить, теперь поднялось снова. Не паникой. Не острой болью. Скорее той старой, почти подростковой скованностью, которую он ненавидел особенно сильно именно потому, что в обычной жизни давно уже избавился от нее почти везде. В театре. На репетициях. В кабинетах. На официальных мероприятиях. В интервью. В своем доме. В чужих домах, как ни странно, тоже. Но не здесь. Не рядом с семьей Влада. Не рядом с людьми, которые были частью их с Владом общего прошлого. Не рядом с теми, кто когда-то смотрел на него через призму “не того”, “лишнего”, “мешающего”, “неподходящего”. Он знал, что давно не мальчик. Знал, что может выдержать любой светский разговор. Знал, что Андрей больше не тот, Ирина никогда не была ему врагом, а мир вообще успел слишком сильно измениться, чтобы жить в старой логике. Влад, уже открыв дверцу, вдруг задержался. Накрыл на секунду его запястье ладонью. Легко. Тепло. Совсем не напоказ. — Эй, — сказал он очень тихо. — Я с тобой. От этой фразы внутреннее напряжение у Димы не исчезло, но стало более переносимым. Как будто его не оставляли входить в этот дом одному. Когда они вышли из машины, дверь дома уже была распахнута. На крыльце стоял Андрей Александрович — высокий, по-прежнему собранный, с той ясной мужской осанкой, которую возраст не разрушил, а только сделал. Рядом Ирина Всеволодовна — светлая, красивая своей спокойной мягкостью, с тем вниманием в глазах, которое всегда делало ее моложе любых реальных лет. Чуть дальше, уже в свете прихожей, мелькали другие лица: кто-то из друзей семьи, женские силуэты, движение, смех, теплый домашний шум. Первым, конечно, заговорил Андрей. — Ну наконец-то. Влад только усмехнулся: — Мы вообще-то ехали. — Вижу. — И только после этого его взгляд перешел на Диму. Не оценивающе. Не осторожно. Просто прямо. — Привет. Дима кивнул. — Привет. Он все еще не знал, как правильно. Сказать “Андрей Александрович” было бы слишком формально и чуждо после всего, что между ними уже случилось за взрослые годы, после того разговора, который когда-то начался с попытки “отпустить”, а закончился первым слабым мостом назад к Владу. Сказать просто “Андрей” — слишком резко. И все же именно это было честнее. Он не успел выбрать, потому что Ирина уже спустилась с крыльца. — Димочка, — сказала она так, будто между последними годами и этим вечером не было всей их сложной истории, а только простой факт долгого отсутствия. И, не давая ему времени включить вежливую собранность, обняла. По-настоящему. Крепко. Дима замер лишь на секунду. Потом ответил на объятие. И именно в этот момент Ирина чуть наклонилась к его уху и очень тихо, так, чтобы услышал только он, сказала: — Что бы ни было, я рада, что ты опять рядом. Слова легли под кожу почти болезненно. Не из-за смысла. Смысл был слишком прост, чтобы от него так сжималось внутри. Скорее из-за тона. Из-за того, что это не было сказано для красоты момента, для примиряющего жеста, для общего семейного благополучия. Ирина говорила это как человек, который давно уже что-то понял сам и решил ничего не объяснять лишними словами. Когда она отстранилась, Андрей подошел ближе и, не давая воздуху снова стать слишком напряженным, просто обнял Диму тоже — коротко, крепко, по-мужски, с хлопком по плечу. — Проходи, — сказал он. — Замерзли уже оба. Эта простота сработала лучше любой деликатности. Они вошли внутрь. И сразу стало ясно, что дом живет полной, многослойной жизнью. В прихожей пахло теплом, мокрыми куртками, свежим воздухом, который впускали с улицы, и еще едой — уже не просто ужином, а подготовкой к чему-то большему. Где-то дальше играла музыка, пока еще негромко. Слева открывалось большое пространство гостиной с огромным диваном, низким длинным столом, мягким светом по стенам и высоким темным стеклом окон. Кто-то возился с колонками. Кто-то нес пакеты. Из глубины дома тянуло жаром кухни, специями, мясом, хлебом, нарезанной зеленью. И только теперь Дима увидел остальных. Константин. Валентин. Их жены. Еще несколько знакомых, смутно удержанных памятью по прошлым годам, застольям, концертам, репетициям, вечерам, где он когда-то присутствовал еще мальчишкой и всегда чувствовал, насколько это не совсем его территория. На секунду возникла та самая тонкая неловкость, которой не избежать никакими взрослыми навыками. Она проскользнула почти незаметно — в доле секунды лишней тишины, в чуть более внимательном взгляде, в общей внутренней перестройке, когда люди одновременно узнают прошлое и примеряют к нему настоящее. Первым эту неловкость, как ни странно, снял не Влад, а Константин. — Ну здравствуй, — сказал он, подходя ближе. — Сколько лет, сколько зим. — Достаточно, — ответил Дима спокойно. Константин усмехнулся: — Это уж точно. Тон у него был не теплый и не холодный. Скорее осторожно-нормальный. И именно это сейчас оказалось намного лучше любой переигранной дружелюбности. Валентин тоже кивнул, пожал руку. Жены поздоровались мягче, проще. Никто не начал разбирать прошлое. Никто не сделал неловкой попытки все “сразу проговорить”. И Дима мысленно почти поблагодарил их за это. Потому что настоящее принятие редко начинается с громких слов. Гораздо чаще — с того, что человек просто не ставит тебя в центр неудобства. Влад между тем уже полностью вошел в режим счастливой, подвижной, почти юной вовлеченности. Снял куртку. Куда-то ее кинул. Поймал в прихожей Ирину взглядом, спросил про мясо, успел что-то сказать отцу про сауну, кому-то махнуть, кому-то сунуть в руки пакеты, кому-то крикнуть из другой комнаты, чтобы проверили угли и свет у тандыра. Это было так привычно, что Дима даже почувствовал нечто вроде спокойствия просто от узнавания. Да, вот это он помнил. Вот это всегда было его: входить в пространство именно так. — Так, — сказал Влад уже на ходу. — Еду заказываем дополнительно, мясо маринуем сами, овощи режем, столы собираем. Кто за сауну? — Уже делаем, — крикнул кто-то с улицы. — Музыку кто-нибудь нормальную поставит? — Твое “нормальную” всегда звучит подозрительно, — заметил Андрей. — Пап. — Ладно, молчу. И в этом общем движении вдруг что-то произошло с самим воздухом вокруг Димы. Он не то чтобы расслабился мгновенно. Нет. Но у него хотя бы появилось ощущение, что этот дом не собирается сейчас разворачивать к нему весь свой коллективный взгляд. Жизнь в нем была слишком живая для этого. Слишком настоящая. Никто не пришел сюда “смотреть на Диму”. Все пришли жить вечер. И это спасало. Кухня была огромной, светлой, с длинным островом посередине, гладкими серыми поверхностями, теплым деревом, встроенным светом, стеклом шкафов и тем идеальным порядком, который держится только до тех пор, пока в него не врываются одновременно четыре человека, пакеты с продуктами и хорошее настроение. Именно туда Влад и утащил его почти сразу. — Ты что..? — Работать. — Ты только что запретил мне работать. — Это не та работа, это жизнь. Ирина уже доставала из пакетов мясо, банки со специями, что-то просила подать, Андрей открывал шкафы, вытаскивал доски, посуду, миски, а Влад двигался между ними с той счастливой внутренней подвижностью, которая делала его почти красивей обычного. Не сценически. Иначе. По-домашнему живым. — Дим, ножи слева, — сказала Ирина. Он открыл ящик. — Эти? — Да. — Господи, — пробормотал Андрей, увидев, как он берет сразу правильный, — быстро ты освоился. — Я театром руковожу, — сухо ответил Дима. — Меня кухней не напугаешь. Влад рассмеялся: — Вот. Именно поэтому я его и привез. И работа началась. Мясо. Маринад. Овощи. Зелень. Большие миски. Тарелки. Сервировка. Чьи-то руки все время рядом. Чей-то голос. Тихий звон стекла. Запах специй и сырого розмарина. Мягкий пар от горячей воды. Где-то на улице уже хлопнула дверь сауны, кто-то крикнул, чтобы включили еще подсветку на дальней террасе. В гостиной стала громче музыка — что-то легкое, старое, со знакомым ритмом. Дима сначала двигался чуть осторожнее, чем следовало. Как человек, который еще не решил, имеет ли он право быть здесь естественным. Но кухня, как и театр, не очень оставляет пространство для длительной внутренней драматургии. Если тебе в руки суют доску и просят порезать овощи, ты либо режешь, либо мешаешь. Дима резал. И в какой-то момент понял, что уже не думает о том, как выглядит со стороны. Влад все время был рядом. Тянулся через него за миской. Вставал за спиной так близко, что Дима чувствовал тепло его тела еще до того, как тот успевал протянуть руку мимо его плеча за банкой со специями. Касался запястья, забирая нож. Ладонью почти невесомо сдвигал его в сторону, если нужно было пройти к плите. Как всегда ничего очевидного. Ничего, за что можно было честно ухватиться и сказать: “Ты опять”. Но и ничего случайного. Дима слишком хорошо чувствовал разницу. И, возможно, именно поэтому старые воспоминания начали всплывать не болью, а мягкой, почти неверящей теплотой. Когда-то давно все праздники действительно проходили именно так. Не обязательно в этом доме. Не обязательно с этой мебелью, этим светом, этими взрослыми лицами. Но в том же ритме: бегающий Влад, довольный, громкий, живой, всех куда-то собирает, тащит, включает музыку, спорит, смеется, командует. Дима рядом — чуть суше, чуть сдержаннее, но все равно внутри этого общего движения, среди салатов, бокалов, шуток, нарастающего веселья, длинных вечеров, после которых всегда казалось, будто они с Владом принадлежат не только сцене, но и какой-то отдельной маленькой жизни на двоих, растворенной больше чем в дружбе, праздниках, чужих домах и собственном молчании. Он давно не позволял себе вспоминать эти праздники именно так. Слишком долго каждый такой образ был испорчен последующим знанием, чем все кончится. Сейчас же вдруг оказалось, что память умеет возвращать не только остроту потери, но и простое тепло факта: да, когда-то это было. И да, это было хорошо. — Ты опять ушел куда-то в себя, — тихо сказал Влад, наклоняясь к нему за оливковым маслом. Дима моргнул. — Не выдумывай. — Я тебя слишком давно знаю. — Это твоя главная проблема. — Нет, моя главная проблема в том, что ты очень красиво держишь нож и делаешь вид, будто не устал. Дима повернул к нему голову. Влад стоял совсем близко. Чуть улыбающийся. Счастливый. Совершенно домашний. И только поэтому Дима не успел отодвинуться раньше, чем следовало. Влад спокойно забрал у него доску. — Все. Хватит. — Я еще не закончил. — Закончил. — Влад. — Ты с прошлого утра на ногах, не спал и сейчас рухнешь где-нибудь между террасой и грилем. Пойдем. Он сказал это уже обычным голосом, но Андрей тут же подхватил: — Да, идите. Мы здесь сами все дособираем. — Я могу помочь, — начал Дима. — Ты уже помог, — мягко сказала Ирина. — Теперь наверх. Оба. Слово “оба” прозвучало так естественно, будто ничего странного не было в том, что Влад должен увести Диму отдыхать. И именно эта естественность в очередной раз подействовала сильнее любой прямоты. Влад взял его за локоть. Не крепко. Просто обозначая движение. — Пошли. — Ты сегодня невыносим. — Только сегодня? Они вышли из кухни, оставляя за собой свет, шум, запах специй и мяса, а вместе с этим — всю общую, безопасно-семейную часть вечера. На лестнице, ведущей наверх, стало тише. Свет мягче. Воздух прохладнее. Под ногами глухо отзывались деревянные ступени. Дима поднимался следом за Владом и вдруг поймал себя на том, что не чувствует прежнего сопротивления. Не потому, что перестал волноваться. Скорее потому, что усталость, этот дом, семейное тепло, руки Влада, то и дело возникающие рядом в самых бытовых, незначительных движениях, все вместе сделали с ним что-то очень простое и очень опасное: размягчили. — Какая комната? — спросил он. — Большая спальня, — ответил Влад через плечо. — Конечно. — Что? — Ничего. Просто очень скромно звучит. Влад тихо фыркнул. Спальня оказалась и правда большой. Не пафосной, не холодной, а именно большой в том смысле, в каком в некоторых домах умеют делать пространство для отдыха: большое окно в ночь, отдельная зона с диваном и низким столом, кресло у стены, мягкий светильник у кровати, ковровое покрытие, в котором шаги почти тонули. — Душ там, — сказал Влад, кивая в сторону ванной. — Халат тоже. Если надо, принесу тебе что-то из одежды. — Я переживу халат. — Очень гордый человек. — Это единственное, что меня еще спасает. — Сомнительно. Дима все-таки усмехнулся. — Иди уже, — сказал Влад тише. — Я тоже быстро схожу в другую ванную и вернусь. Поспим немного. Нас поднимут часа через три-четыре. — Если я усну, ты меня уже не разбудишь. — Посмотрим. Он вышел, и Дима остался один. Ванная оказалась под стать спальне — камень, свет, высокое зеркало, почти гостиничная продуманность в каждой линии, но без обезличенной стерильности. Он включил воду, долго стоял под душем, чувствуя, как с тела медленно сходит день: радиоэфиры, дороги, чужие взгляды, голоса, бесконечное напряжение быть в движении. Горячая вода размывала усталость, а вместе с ней — и остатки внутренней скованности, которую он все еще носил в себе с самого въезда в этот дом. Когда Дима вышел, кожа еще горела теплом, волосы были влажными, растрепанными. Одно полотенце набросил на бедра, другим быстро прошелся по волосам, собрал передние пряди и верхнюю часть в короткую резинку, оставив влажную длину сзади свободной. Это было движение почти машинальное, привычное, но именно оно почему-то сделало его отражение в зеркале еще моложе, беззащитнее. Шея казалась тоньше. Линия спины — хрупче. Выступающие позвонки под влажной кожей вдруг напомнили ему, насколько он сам устал. Он как раз потянулся за халатом, когда дверь в спальню открылась. Влад вошел не постучав. По старой, слишком глубоко в нем сидящей привычке. И замер. Дима не обернулся. Он стоял вполоборота к двери, еще влажный после душа, в одном полотенце, с мокрыми прядями на шее и спине, румяный от горячей воды, стройный до болезненной нежности в этой открытости, и все в нем сейчас было настолько беззащитным, интимным, человечески красивым, что у Влада на секунду просто исчез воздух. Не было в этом ничего откровенно эротического в прямом, грубом смысле. Именно поэтому это оказалось во сто крат сильнее. Не сценический Дима. Не режиссер. Не человек в черном пальто, не художественный руководитель, не ироничный собеседник из эфира, не красивый и недоступный мужчина, к которому хочется тянуться осторожно. А просто Дима. После душа. Усталый. Теплый. Домашний. С тонкой спиной и влажными позвонками под кожей. С шеей, к которой хотелось прикоснуться так бережно, будто она сделана из света. С полотенцем, держащимся слишком условно. С небрежно собранными волосами, от чего лицо наверняка стало еще моложе, а взгляд — еще мягче, если бы Влад только увидел его сейчас спереди. Желание ударило по телу резко и глубоко. Не похотью. Нежностью, от которой сводит горло. Страхом сделать лишнее. Почти физической потребностью закрыть эту дверь, спрятать Диму обратно в комнату, чтобы никто больше не видел его таким — распаренным, доверчиво неосторожным, не собранным в броню. И вместе с этим — памятью. О тех юных годах, когда одно случайно открытое запястье, одна полоска шеи, одна влажная после душа прядь уже могли сделать для него день невыносимым. Он думал, что вырос из этого. Не вырос. Влад тихо, аккуратно закрыл дверь, прежде чем Дима успел его заметить. Потом отступил в коридор. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Дышать получалось плохо. Он сжал руки так сильно, что побелели костяшки. Потом медленно выдохнул. Потом еще раз. Желание. Нежность. Страх. Почти животная потребность удержать. Не пустить обратно в общий свет, к людям, к чужим глазам, к этой длинной жизни, в которой у Димы до сих пор слишком много способов исчезать из его рук. И главное — тихий, очень взрослый ужас от того, насколько легко одно неосторожное движение сейчас может все разрушить. Он стоял так пару минут. Потом заставил себя отлепиться от стены, уйти в соседнюю ванную, открыть кран с холодной водой и долго держать ладони под струей, пока сердце не перестало биться так, будто хочет пробить грудную клетку изнутри. Вернулся он только минут через двадцать. На этот раз постучал. — Да? — отозвался Дима изнутри. Когда Влад вошел, тот уже сидел на диване в мягком темном халате, босиком, с чуть подсохшими волосами, по-прежнему собранными в маленький хвостик, и это зрелище было не менее опасным, просто иначе. Более тихо. Более домашне. Менее разрушающе-ярко и оттого еще ближе к тому, что невозможно выдержать без усилий. Влад тоже переоделся — в домашние штаны и светлую футболку, с влажными после душа волосами. Они посмотрели друг на друга, и в этой паузе вдруг оказалось слишком много всего, что нельзя было назвать. Поэтому никто из них не предложил сесть на кровать. Они оба, почти одновременно и не сговариваясь, выбрали диван. Будто и это уже было знанием. Что есть вещи, к которым пока нельзя приближаться слишком прямо. Не потому, что не хочется. Как раз наоборот. — Ты долго, — сказал Дима. — Душ принимал. — Очень обстоятельно. — Я люблю чистоту. — Ты что-то недоговариваешь. — Немного. Он сел рядом. Не слишком близко. Но и не далеко. За окном стоял глубокий мартовский вечер. В спальне было тепло, полутемно и так тихо, как бывает только в больших домах после длинного вечера, когда жизнь внизу еще продолжается, но до тебя доходят только очень дальние, приглушенные звуки: смех, музыка, хлопок двери, чьи-то шаги по коридору и снова тишина. Они говорили негромко. О чем-то незначительном. О том, как Андрей, похоже, совсем не изменился в умении командовать грилем так, будто это государственный проект. О том, что Ирина все так же умеет обнять человека так, что тот сразу перестает быть гостем. О том, что Дима до сих пор не понимает, как согласился на все это за один вечер. О том, что Влад, вообще-то, тоже не до конца понимает, но очень доволен собой. Потом паузы стали длиннее. Дима сидел, поджав под себя одну ногу, с плечом, чуть касающимся спинки дивана, и постепенно начинал проваливаться в ту мягкую, почти невесомую дремоту, которая приходит не от темноты и не от усталости самой по себе. Влад тоже говорил все реже. Потом замолчал совсем. Просто сидел рядом и слушал, как дыхание Димы становится тише и глубже. Тот уснул первым. Голова чуть склонилась набок. Пальцы разжались на складке халата. Лицо стало совсем спокойным — без той вечной внутренней внимательности, которая редко уходила из него даже во сне. Влад еще какое-то время сидел, не двигаясь. Потом очень медленно потянулся за лежащим рядом пледом, укрыл Диму, а сам остался рядом, собираясь, наверное, просто посидеть еще немного. Проснулся он уже через несколько часов. Сначала не понял, где находится. Потом почувствовал плед. Тепло. Чужое тело рядом. Чье-то дыхание у собственной ключицы. И только после этого открыл глаза.