Еще не поздно

Часть 11. 2 Чьи-то голоса, звон бокалов, теплый свет, еще дрожащий в воздухе после свечей — все это медленно возвращалось в реальность, пока Дима стоял в объятиях Влада и не сразу мог заставить себя отступить. Не потому, что не понимал, где находится. Как раз наоборот. Слишком хорошо понимал. Дом. Гости. Ночь, уже тихо склоняющаяся к утру. Люди, которые видят их сейчас слишком близко. И Влад — живой, теплый, сильный, с руками, которые не размыкались на его спине как всегда на секунду дольше, чем требовала вежливость. Дима медленно выдохнул ему в шею. И все-таки чуть отстранился. Ровно настолько, чтобы можно было снова смотреть на мир, не ощущая его совсем уже сквозь тело другого человека. Но даже когда они разомкнули объятие, тепло не исчезло. Осталось в пальцах, в плечах, в дыхании, в той странной внутренней мягкости, которая разливалась по Диме с самого момента, как он увидел свечи, лица вокруг, услышал это простое поздравление и вдруг понял, что сегодня его никто не оставит наедине с формальными словами, рабочими чатами и поздним чувством пустоты. — Ну все, — сказал Константин откуда-то справа, и голос его, нарочно чуть громче, чем требовалось, мягко вернул всех в общее пространство. — Теперь можно официально кормить именинника, пока он тут окончательно не растаял. Кто-то засмеялся. — Он и так слишком красивый для человека в три ночи, — заметила одна из женщина, кажется, Мария, и Дима по привычке почти хотел съязвить что-нибудь в ответ, но только покачал головой, уже не чувствуя обычной потребности защищаться шуткой. — Вот, — немедленно подхватил Влад. — Наконец-то люди говорят дело. — Не льсти себе, — тихо сказал Дима. — Я вообще-то сейчас не про себя. Свет в гостиной окончательно включили, но не весь — оставили мягкие боковые лампы, теплую подсветку у стен, свет над столом, и от этого пространство по-прежнему жило в полумраке, в котором все казалось чуть более домашним, чем днем, и чуть менее реальным. На длинном столе уже резали торт, кто-то наливал шампанское, кто-то ставил рядом чайник и чашки для тех, кто устал от вина. Из глубины дома тянуло музыкой, а из прихожей — холодом каждый раз, когда кто-то выходил на улицу или возвращался с нее. И дом действительно жил сразу в нескольких местах. Кто-то снова ушел в сауну, смеясь и перекрикиваясь по дороге. Кто-то остался за столом. Кто-то перебрался в гостиную с бокалами. На улице, судя по голосам за окном, все еще возились у гриля и спорили о мясе с тем упоением, которое возможно только глубокой ночью, когда усталость делает людей одновременно глупее и счастливее. И в этом всем было много движения. Шума. Жизни. Но Дима, к собственному удивлению, не чувствовал себя вытолкнутым в этот шум. Шум оказался не чем-то, от чего нужно защищаться, а средой, в которой его как будто подхватили и понесли, не требуя немедленно стать своим, не задавая ему лишних вопросов, не заставляя доказывать право находиться здесь. Все происходило вокруг, и именно поэтому ему было так легко просто существовать внутри. Ирина почти сразу увела его к столу. — Иди сюда, — сказала она, беря его за руку с той мягкой, но совершенно не допускающей отказа настойчивостью, которая всегда была присуща ей. — Тебя надо кормить. Влад, даже не спорь, я сама справлюсь. — Не справишься, — сказал Влад, уже двигая к Диме тарелку. — Вот же господи, — Ирина тихо засмеялась. — Вы оба совершенно невозможные. Она села рядом. Не напротив, где было бы удобнее поддерживать светский разговор, а именно рядом, будто заранее решила: не будет между ними никакой формальности. — Ну рассказывай, — сказала она, когда Дима наконец взял вилку. — Как твой театр? Я столько всего слышала, но хочу услышать тебя. Дима чуть поднял глаза. Обычно подобные вопросы в компаниях он переносил спокойно, но настороженно. Театр был для него слишком важной частью жизни, чтобы говорить о нем с кем угодно легко. Но сейчас, глядя на Ирину, он почему-то не почувствовал необходимости выстраивать короткую, удобную версию ответа. — По-разному, — сказал он. — Сложно, интересно, местами невыносимо. Но я люблю это все равно. — Это слышно, — заметила Ирина. — Да? — Конечно. Ты всегда так говоришь только о том, что по-настоящему любишь. Он хотел было отшутиться. Но не стал. Потому что в ее словах не было неловкой проницательности, не было попытки разобрать его слишком глубоко. Только спокойное знание человека, который давно умел замечать главное без лишних комментариев. И Дима неожиданно увлекся. Начал рассказывать о новом спектакле, о том, как мучительно иногда искать правильный ритм сцены, как актеры сопротивляются паузам, как текст может не работать до последнего и вдруг открыться на репетиции одним движением головы, одним верным молчанием. Говорил о том, как пространство меняет человека, как свет и музыка иногда выстраивают актеру внутреннюю жизнь лучше любых слов. О том, как важно не “ставить красиво”, а находить нерв. Ирина слушала очень внимательно. Не делая вид, что понимает больше, чем понимает. Не перебивая. Иногда только уточняя что-то, спрашивая, смеясь в правильных местах. В какой-то момент Дима поймал себя на том, что говорит уже руками, живо, с той редкой увлеченностью, которая всегда выдавала его сильнее любых признаний. Ирина, заметив это, вдруг довольно улыбнулась: — Вот. — Что? — Ничего. Просто мне нравится, когда у тебя такое лицо. — Какое? — Живое. Дима усмехнулся. Потом, почти против собственной воли, тоже рассмеялся, потому что Ирина тут же добавила: — А то ты иногда выглядишь так, будто собираешься либо поставить гениальный спектакль, либо казнить всех вокруг. — Иногда это одно и то же, — сухо ответил он. — Вот, Влад, слышишь? — крикнула она через стол. — Я давно это знаю вообще-то! — немедленно отозвался тот из другого конца комнаты. Потом всплыло что-то из прошлого. Какой-то старый праздник. Чей-то день рождения или Новый год, когда Влад перепутал бутылки на столе, устроил какой-то нелепый тост, потом полез на улицу без куртки, а Дима, злой, тонкий, серьезный сверх меры, пошел его вытаскивать чуть ли не силой. — И стоял с таким лицом, — смеясь, рассказывала Ирина, — будто все человечество лично перед ним виновато. — Я и сейчас так иногда стою, — заметил Дима. — Иногда? — тут же спросил Влад, подходя к ним с новой тарелкой. Ирина фыркнула, а Дима ощутил, что смех приходит не как защитная реакция, а сам по себе. Просто потому, что здесь, в этом шуме, в этих людях, в свете, в запахе еды и поздней ночи, ему действительно становится хорошо. С Андреем все оставалось сложнее. Не плохо. Не тяжело. Не колюче. Скорее непонятно. Он несколько раз оказывался рядом, спрашивал что-то совершенно бытовое, комментировал тост, наливал вино, один раз довольно спокойно, почти с уважением, уточнил у Димы что-то про театр и новую постановку, но каждый раз в этом оставалась тонкая нерасшифрованная дистанция. Не холод. Не старое неприятие. Но и не та простота, которая всегда была с Ириной. Как будто они оба понимали: между ними слишком много прожитого, слишком много несказанного, и никакая одна ночь не сделает эту линию прозрачной сразу. Но и вражды уже нет. Есть только путь. Пока еще не до конца пройденный. И, возможно, именно поэтому такое “непонятное” общение даже успокаивало. Оно не было фальшивым. Влад, как и обещала сама ночь, почти не оставлял его одного. Не навязчиво. Не демонстративно. Но рядом. Приносил ему еды, будто был убежден, что за один вечер можно восполнить все годы недоедения. Пододвигал ближе тарелку с мясом. Заставлял взять еще овощи. Просто касался локтя, проходя мимо. Оказывался у него за спиной в момент, когда кто-то начинал говорить слишком долго, и от одного этого присутствия Диме становилось легче. — Я больше не могу есть, — сказал он в какой-то момент, когда Влад опять поставил перед ним тарелку. — Неправда. — Правда. — Еще чуть-чуть. — Ты невыносим. — Это уже было. — Значит, ничего не изменилось. Влад наклонился ближе, будто хотел сказать что-то особенно важное, и тихо произнес: — Я просто очень много лет не мог тебя кормить именно в этот день. У Димы дрогнули пальцы на вилке. Эта фраза была сказана почти между делом. Даже с легкой усмешкой. Но в ней вдруг так отчетливо прозвучало все пропущенное между ними, все неслучившиеся годы, все праздники, в которых одному не хватало другого, что Дима не сразу нашел, как ответить. В итоге только поднял на него взгляд. И этого хватило. Потом были тосты. Кто-то говорил длинно и смешно. Кто-то коротко и тепло. Кто-то вспоминал юность, сцены, поездки, ошибки, смешные глупости, из которых потом почему-то складывается нежность к общему прошлому. Валентин поднял бокал за “тех, кто все-таки умеет возвращаться не хуже, чем уходить”, и за столом на секунду стало тише. Константин буркнул что-то про “лишь бы теперь не исчезали опять”, но и в этом было уже не давление, а почти неумелая забота. Ирина сказала совсем просто: что хочет, чтобы Дима в этом году был счастлив. Влад ничего большого не произносил. Просто сидел рядом, слушал чужие слова и время от времени смотрел на Диму так, будто все главное уже давно сказал ночью наверху и теперь не собирается разменивать это на публичные формулировки. Где-то ближе к пяти утра, когда усталость уже не мешала веселью, а, наоборот, делала его свободнее, кто-то из гостей — кажется, Кристина — воскликнула: — Все, я хочу караоке. Иначе эта ночь не имеет права закончиться. Это решение встретили именно так, как и следовало: смехом, стонущим “господи, нет”, немедленным согласием Влада, иронией Андрея, живым энтузиазмом Ирины, которая, как выяснилось, поддерживала любые безумства после двух часов ночи куда охотнее большинства остальных. Аппаратуру быстро подключили в большой гостиной. Кто-то совсем выключил часть верхнего света. Кто-то принес еще бокалы. На огромном диване устроились сразу несколько человек, кто-то остался стоять, кто-то сидел на полу у стола, и весь дом вдруг стал похож не на большой взрослый особняк, а на очень удачную вечеринку, которая нечаянно пережила собственную официальную часть и теперь наконец стала живой. Сначала пели смешное. Что-то старое. Что-то откровенно абсурдное. Кто-то не попадал в ноты. Кто-то, наоборот, слишком старался. Андрей неожиданно хорошо выдал кусок старой песни, чем сразу поднял градус шума вдвое. Ирина пела с выражением, будто и правда когда-то собиралась уходить на сцену, но передумала в последний момент. Дима сначала смеялся и отнекивался. Потом все-таки взял в руки микрофон. Влад подошел к нему сразу и тихо сказал: — Вместе. — Нет. — Да. — Влад. — Слишком поздно. Кто-то из гостей тут же подхватил идею и уже выбирал песню. В итоге остановились на 'Корабликах". И это было правильно. Не слишком пафосно. Не слишком очевидно. И при этом именно то, что в этой комнате, в этот час, между этими двумя звучало почти слишком ясно. Они встали рядом. Не совсем близко. Но и не в выверенной дистанции, за которой прячутся люди, желающие доказать, что между ними ничего нет. Музыка заиграла, и уже на первых строках опять стало понятно: вот оно. Не просто узнавание старого материала. Не профессионализм. Не “хорошо спетая песня”. А то самое редкое совместное дыхание, которое не теряется даже через годы. Их голоса, разные по цвету, по текстуре, по внутреннему движению, снова легли друг к другу с пугающей естественностью. Как будто все это время где-то внутри продолжали помнить, как быть в одном звуке без борьбы. Дима посмотрел на Влада на втором куплете. Тот поймал его взгляд мгновенно. Улыбнулся. В этот момент Ирина, тихо, но вполне слышно сказала: — Боже, как же удивительно они звучат вместе. Никто не стал это комментировать. После песни шум вернулся уже почти счастливым потоком. Обнимали Диму. Просили еще. Спорили, что надо было выбрать другую песню. Кто-то тянул Иру к микрофону. Кто-то уже снова уходил на улицу. А Влад вдруг наклонился к нему и сказал: — Пойдем на воздух. Дима кивнул сразу. Они взяли по пледу из кресла у окна, обулись и вышли на улицу через боковую дверь. Ночь встретила их тишиной, от которой после дома вдруг зазвенело в ушах. Не полной, конечно. За спиной все равно оставались приглушенные голоса, музыка, вспышки смеха. Где-то дальше на участке еще горел свет у сауны, темнели деревья, воздух пах мокрой землей, остывающим деревом, дымом, ночной влагой. Но по сравнению с домом это все равно была тишина. Они дошли до закрытой беседки и сели внутри, укутавшись в пледы. Сквозь стекло были видны темные ветви, кусок неба, редкие звезды, которые мартовская ночь не спрятала окончательно. Было прохладно, но уютно. Здесь воздух звучал иначе — чище, тише, медленнее. Дима, подтянув плед выше к плечам, какое-то время просто молчал. Не от усталости. От полноты. Влад рядом тоже не спешил говорить. Только смотрел вперед, на ночь, на стекло, в котором едва отражались они сами. — Помнишь? — спросил Дима первым. — Что именно? — Как мы на Фабрике постоянно сидели на улице. Влад тихо усмехнулся. — Конечно. — Я все время тебя туда вытаскивал. — Да. — Потому что в доме ты становился невыносим. — Ложь. — Абсолютная правда. И память сразу ожила. Та беседка в звёздном доме: лето, ночь, музыка из открытых окон, чужие голоса внутри, тарелки с едой, которые они утаскивали с кухни, длинные разговоры, нелепые споры, в которых оба были слишком молодыми и слишком яркими, чтобы уступать, быстрые обиды, быстрые примирения, смех, бесконечные разговоры о музыке, сцене, будущем, собственной важности, собственной боли, о том, что жизнь вот-вот начнется по-настоящему. Дима тогда и правда часто вытаскивал Влада на улицу. Потому что на воздухе с ним было легче. Потому что под ночным небом тот быстрее переставал играть в самого себя. С едой, с пледом, с музыкой из господи боже плеера, с ветром в ветках и запахом сырой травы, между ними иногда возникала та близость, от которой потом оба долго делали вид, что ничего не произошло. — Ты еще все время приносил еду, — сказал Дима. — Конечно. Ты же никогда не ел. — Ел. — Нет. — Иногда. — Я помню лучше. Дима улыбнулся. — Это угроза? — Это правда. Некоторое время они снова молчали. Ночь вокруг стояла тихая, почти неподвижная. Дом за стеклом жил своей далекой, теплой жизнью. И в этой короткой паузе, укутанные в пледы, сидящие рядом, как много лет назад, только уже с другим возрастом, другой накопленной усталостью и взрослой осторожностью, они вдруг почувствовали что-то очень редкое. Не вспышку. Не страсть. Не болезненную ностальгию. А умиротворение. Тихое. Почти невозможное. Такое, при котором не нужно ничего решать прямо сейчас. Достаточно просто сидеть рядом и слушать ночь.