Еще не поздно

Часть 14.1 Они выехали из Москвы уже в сумерках. Город еще не успел окончательно провалиться в вечер, но день был уже сломан пополам: серый свет на стеклах, мокрый асфальт, фары, вязкое движение, люди, возвращающиеся домой с лицами, на которых усталость давно стала не состоянием, а привычным выражением. После звонка Ангелины, после их разговора, после того, как между ними снова вошла жизнь — не как будущее даже, а как уже существующий, неудобный, чуждый факт, — воздух внутри салона оставался натянутым. Дима сидел рядом и смотрел в окно. Не демонстративно отвернувшись. Не обиженно. Наоборот — слишком спокойно. И Влад всегда знал, что именно это в нем самое опасное: когда Дима не устраивает сцен, не кидает в лицо правильные слова, не требует объяснений, а просто уходит в ту внутреннюю тишину, в которой все уже ясно и потому особенно трудно что-то исправить. Он вел машину чуть быстрее обычного. Потом замечал это и сбрасывал скорость. Потом снова ловил себя на том, что слишком крепко держит руль, словно напряжение в руках хоть как-то поможет удержать расползающийся день. — Нам не обязательно сейчас никуда ехать, — сказал Дима наконец. Голос у него был ровный. Почти мягкий. Как будто речь шла о какой-то бытовой мелочи, а не о той тяжести, которая появилась между ними. — Обязательно, — ответил Влад. — Зачем? — Потому что я не хочу, чтобы ты сейчас был один. — Влад. — Что? — Это не аргумент. — Для меня аргумент. Дима медленно повернул голову. Посмотрел на него. Долго. Без раздражения. — Ты не можешь каждый раз решать за меня. — Я и не решаю. — Решил. — Я предлагаю. — И не принимаешь отказ. Влад коротко выдохнул. Почти зло. Почти на себя. — Хорошо, — сказал он. — Да. Не принимаю. В машине снова стало тихо. Где-то впереди поток встал. Красные огни растянулись цепочкой, фары дрогнули в мокром воздухе. Дима опять отвернулся к окну, и Влад почти физически чувствовал, как тот уходит глубже внутрь себя — не против него, не от него даже, а просто потому, что сейчас это единственный способ не сказать лишнего и не сделать еще больнее. Он не мог этого вынести. Не после всего. Не после дня рождения. Не после ночи. Не после утра у него дома. Не после того, как между ними на секунду возникло то редкое, почти невозможное ощущение, что счастье все-таки может вернуться не только в музыку, но и в повседневность. — Поехали ко мне, — сказал Влад тише. — За город. К родителям. Дима даже не сразу понял. Повернул голову медленно. — Сейчас? Опять? — Да. — Влад, ты с ума сошел. — Это давно уже не новость. — Я серьезно. — Я тоже. Дима посмотрел на него так, будто хотел отказать немедленно, жестко и окончательно. И, возможно, так бы и сделал, если бы не был таким усталым. Усталость иногда оказывается честнее гордости. Иногда именно она заставляет человека перестать спорить не потому, что его убедили, а потому, что у него больше нет сил делать вид, будто он справится лучше в одиночку. — Твои родители видели нас утром, — сказал он наконец. — Значит, не испугаются. — Очень смешно. — Я не шучу. — Это странно. — Да. — И неловко. — Возможно. — И вообще... Он замолчал. Влад поймал короткий, почти беспомощный жест его руки, будто Дима хотел сам себе не позволить договорить, насколько все это на самом деле странно. — Я знаю, — сказал Влад тихо. — Нет, не знаешь. — Знаю. Именно поэтому и везу тебя туда. Светофор переключился. Машина тронулась. Они поехали дальше. Дима молчал еще минут десять. Потом устало провел ладонью по лицу и сказал: — Если Ирина на меня посмотрит слишком понимающе, я уеду первым же такси. Влад не выдержал и коротко, почти счастливо рассмеялся. — Поздно. Мама уже умеет смотреть так, что такси не поможет. — Господи. — Зато папа будет просто молчать и оценивать масштаб катастрофы. — Это еще хуже. — Нет. Это семья. После этих слов Дима ничего не ответил. Только отвернулся к окну. И Влад успел заметить, как дрогнули уголки его губ. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но этого хватило, чтобы внутри у самого Влада что-то разжалось. Не до конца. Не так, чтобы все сразу стало легче Но настолько, чтобы он понял: Дима не отталкивает его. Еще нет.

***

Дом Соколовских встретил их теплом света в окнах и ощущением живого, устроенного пространства, которое почему-то всегда особенно ясно чувствуется вечером. Не праздничного. Не парадного. Именно живого. Когда они вошли, в воздухе еще держался запах чая, чего-то печеного, дерева, теплой ткани, старого большого дома, в котором люди давно научились не только жить рядом, но и переживать чужие катастрофы, не превращая их в спектакль. Ирина вышла первой. Увидела их. Остановилась. Удивление на ее лице было совершенно искренним. И именно от этого почти трогательным. — Господи, — сказала она. — Вы же только утром отсюда уехали. Влад пожал плечами. — Не выдержали разлуки. — Ты замолчи, — машинально сказала она, уже глядя на Диму. — Что случилось? И тут было важно именно то, как она это спросила. Без тревожной драмы. Без лишнего участия. Без того интонационного нажима, от которого взрослые мужчины вроде Димы обычно немедленно закрываются. Просто: "что случилось?" Как человеку, которого здесь действительно имеют право спрашивать о таких вещах. Дима, кажется, тоже это почувствовал. Поэтому вместо привычного отстраненного “ничего” только устало ответил: — Влад решил, что мне вредно оставаться одному. Ирина на секунду перевела взгляд на сына. Потом обратно. И ее лицо сразу смягчилось. — Ну и правильно решил, — сказала она. — Заходите. Андрей появился из глубины дома почти сразу после. Тоже удивился. Это было видно. Но сказал он только: — Так. И после короткой паузы добавил: — Значит, вечер продолжается. В этой суховатой, почти деловой формулировке было больше принятия, чем в длинных речах. Как будто и для него тоже уже стало очевидно: если эти двое снова появились на пороге его дома спустя несколько часов после отъезда, значит, дело не в капризе и не в красивом жесте. Значит, они просто пока не умеют быть далеко друг от друга, когда внутри все держится на тонких швах. Им не стали задавать лишних вопросов. Ирина сразу отправила Влада на кухню “помочь, раз такой деятельный”, Диму усадила в гостиную, сунула ему в руки чай, плед, тарелку с чем-то сладким и уже через пять минут дом снова будто перестроился под их присутствие так, словно оно и не прерывалось с утра.

***

Вечер располагался медленно. Не как продолжение дня рождения. Скорее как то, что приходит после слишком насыщенного дня, когда люди уже не пытаются произвести впечатление друг на друга и потому вдруг становятся особенно настоящими. Сначала был чай. Потом Ирина все равно принесла что-то к ужину, хотя сама клялась, что “ничего серьезного уже не будет”. Потом Влад, как всегда, полез что-то искать в телевизоре, Андрей ворчал, что с его техникой никто не умеет обращаться бережно, а Дима сидел на диване уже не так напряженно, как в начале, и именно это замечалось сильнее всего. Он начал оттаивать. Очень медленно. Не до конца. Но достаточно, чтобы снова смотреть в ответ, снова чуть улыбаться, снова позволить себе быть в доме не гостем, а почти своим. А потом каким-то совершенно естественным, почти семейным образом они пришли к старым клипам "БиС". — Нет, — сказал Дима сразу, когда Влад, уже смеясь заранее, нашел нужную папку. — Только не это. — Да, — сказал Влад. — Я уеду. — Не уедешь. — Очень хочу посмотреть, как именно, — сухо заметил Андрей. Ирина, устраиваясь в кресле с чашкой, только довольно улыбнулась: — Я давно этого ждала. Первым символично включили "Твой или ничей". С первых кадров гостиная мгновенно наполнилась не только музыкой, но и той особой, немного абсурдной молодостью, которая всегда живет в старых клипах сильнее, чем в памяти самих людей. Свет. Вода. Девушки. Неприлично красивые мальчики с серьезными лицами, которые тогда еще не до конца понимали, как смотрятся на экране и почему их связь вообще считывается так сильно даже через монтаж. — Вот тут, — сказала Ирина почти сразу, прищурившись, — надо было сделать вас высокими, а девушек маленькими. Влад расхохотался первым. Дима сначала моргнул. Потом тоже не выдержал. — Почему? — спросил он. — Потому что они у вас там какие-то слишком взрослые и опасные, — ответила Ирина. — А вы оба такие красивые, что вас вообще надо было беречь от неправильного антуража. — Мама, — простонал Влад. — Нет, я серьезно, — сказала она. — Если бы вас тогда поставили выше, а девочек сделали хрупкими и маленькими, было бы совсем другое ощущение. — Это очень режиссерская мысль, — заметил Андрей. — Спасибо. — Это не комплимент, а констатация факта. Дима уже смеялся по-настоящему. Тихо, но всем лицом. Влад смотрел не столько на экран, сколько на него. — Съемки шли больше суток, — сказал он. — Больше, — кивнул Дима. — Мы почти не спали. — “Почти” — это очень щедрая формулировка, — добавил Влад. — Мы там уже под утро были как два призрака с гелем в волосах. — Это заметно, — сказал Андрей. — Спасибо, папа. — Это тоже не комплимент. Ирина рассмеялась. Дима поджал ноги под себя и, уже расслабившись окончательно, подхватил: — Я там еще замерз в воде. — Очень, — сказал Влад, повернувшись к родителям. — Настолько, что ему поставили прямо туда обогреватель. — И из-за этого начала таять декорация со льдом, — добавил Дима. — Господи, — выдохнула Ирина. — Ужасно. — Да, все было очень красиво и очень технологично, — сухо сказал Влад. — Пока мы не начали буквально размораживать клип своим существованием. — А уже под утро, — продолжил Дима, все еще с легким недоверием к собственной памяти, — мне дали рюмку коньяка. — На голодный желудок, — тут же вставил Влад. — На голодный желудок. — Гениально. — Именно. И после этого я конец съемок помнил очень... по частям. — Очень по-русски, — заметил Андрей. — Очень по-двухтысячным, — поправил Влад. Они смеялись. Вспоминали. Перебивали друг друга. И чем дольше длился этот разговор, тем сильнее в гостиной росло редкое чувство, которое невозможно создать намеренно: будто время ненадолго повернуло не назад даже, а вбок, в какую-то более щадящую версию реальности, где никто ничего еще не успел окончательно разрушить. Когда клип закончился, вердикт вынесли почти одновременно. — Крутой, — сказала Ирина. — Очень, — кивнул Андрей. Дима покачал головой: — Ну, он, конечно... — Не начинай, — тут же перебил Влад. — Я хотел сказать, что он красивый. — Вот. Так уже лучше. Ирина посмотрела на них обоих с тем выражением, которое у матерей бывает только тогда, когда сердце уже заранее все поняло, а ум еще старается не пугать это понимание лишними словами. Потом включили еще что-то. Снова смеялись. Потом спорили о монтажных решениях, костюмах, свете, гриме и собственных лицах семнадцать лет назад так, будто это был не архив чьей-то чужой молодости, а просто семейное видео, которое достают слишком редко, чтобы оно успело потерять живую боль. И именно в этот момент Влад встал. Вышел на секунду. Вернулся с коробкой. Дима посмотрел на нее не сразу. Сначала на Влада. Потом уже на коробку. И только потом до него дошло. — Нет, — сказал он. — Да, — ответил Влад. — Ты издеваешься. — Никогда. — Влад. — Поздно. Ирина уже улыбалась заранее. Андрей только качнул головой так, как качают ею мужчины, которые прекрасно понимают масштаб театральности происходящего, но не собираются этому мешать. — Это подарок, — сказал Влад. — Я догадался. — На день рождения. — Спасибо, я тоже догадался. — Ты невозможный. — Я только учусь у лучших. Дима все-таки взял коробку. Осторожно. Почти с недоверием. Провел пальцами по краю. Потом поднял глаза. — Проигрыватель? — Да. — Влад... — Что? — Это слишком. — Нет. Дима замолчал совсем. Он смотрел на коробку и чувствовал, как внутри снова поднимается то смешное, беспомощное, почти детское ощущение, от которого в последнее время рядом с Владом становилось то легче, то страшнее: его замечают глубже, чем он успевает защититься. — Открывай, — сказала Ирина. — Не надо на него давить, — автоматически сказал Андрей. — Я не давлю, я радуюсь. — Это еще опаснее. Дима открыл коробку. Влад что-то объяснял про модель, про иглу, про то, что “не самый пафосный, зато хороший”, Андрей уже вставил замечание про звук и винил, Ирина вспоминала, как у них самих раньше дома стоял проигрыватель, а сам Дима вдруг поймал себя на том, что сидит среди всего этого шума, смеха, старой музыки, людей, которые не задают правильных страшных вопросов, а просто разделяют с ним вечер, и чувствует не тревогу. А ощущает себя дома. И это было так невыносимо хорошо, что хотелось отвернуться. В какой-то момент, когда разговор чуть утих, Ирина посмотрела на них обоих. Очень долго. Потом тихо, как будто не вбрасывая реплику, а просто называя вслух что-то, что и так уже висело в воздухе весь день, сказала: — Вообще... действительно еще не поздно. После этих слов в комнате на секунду стало тихо. Не тяжело. Не неловко даже. Просто все слишком ясно услышали смысл. Дима опустил глаза. Влад замер. Андрей не сказал ничего. Только чуть отвел взгляд в сторону, будто давая всем право пережить эту фразу так, как им сейчас необходимо. Но именно от его молчания она прозвучала еще весомее.

***

Позже, когда Ирина увела Диму показывать, куда можно поставить проигрыватель “потом, если он решит когда-нибудь привезти его к себе или, наоборот, оставить здесь на время”, а сам Дима уже настолько расслабился, что не спорил даже с этими полушутливыми семейными указаниями, Влад остался с отцом на кухне вдвоем. Свет здесь был ярче. Холоднее, чем в гостиной. Честнее. Андрей наливал себе воду. Влад стоял, опершись ладонями о край острова, и впервые за весь вечер чувствовал не только тепло, но и подступающую внутреннюю дрожь. Потому что разговор был неизбежен. Отец поставил стакан. Посмотрел на него. — Ну? Влад почти усмехнулся. — Что “ну”? — Не притворяйся. — Я не притворяюсь. — Влад. — Отец. Они стояли друг напротив друга, и впервые за долгое время Влад чувствовал себя не взрослым мужчиной со своей запутанной жизнью, а тем самым сыном, который слишком многое натворил и теперь сам не знает, как правильно просить разрешения не на поступок даже — на собственное чувство. Андрей смотрел на него долго. Не жестко. Скорее устало. — Я не дам тебе благословения, если ты об этом думаешь, — сказал он наконец. Влад опустил глаза. Кивнул. Как будто чего-то подобного и ждал. — Я знаю. — И не потому, что мне хочется играть в сурового отца. — Я понял. — Нет, не понял. Андрей сделал паузу. Провел ладонью по подбородку. И вдруг заговорил тише, чем обычно говорил о важных вещах: — Я просто слишком хорошо видел, чем это уже однажды закончилось. После этих слов Влад впервые за весь вечер не нашелся сразу. Потому что да. Это была правда. Слишком тяжелая, чтобы спорить. — Но, — продолжил Андрей, — мешать я тоже не буду. Влад медленно поднял голову. — Пап... — Не начинай. Я не передумал насчет своих прошлых слов. Я тогда делал как умел. Как считал правильным. — Я знаю. — И все равно. — Он выдохнул. — Я больше не встану между вами. Что бы я об этом ни думал. Влад стоял неподвижно. Почти как в детстве, когда от отца вдруг получаешь не то, чего хотел, и не то, чего боялся, а что-то гораздо сложнее — право самому нести весь вес собственных решений. — Спасибо, — сказал он очень тихо. Андрей кивнул. Без лишней сентиментальности. Потом добавил: — Только если опять сделаешь из своей жизни помойку, не рассчитывай, что я буду делать вид, будто это романтично. Влад коротко рассмеялся. Сорванно. Почти с облегчением. — Это звучит очень по-отцовски. — Я старался. И именно на этом грубоватом принятии, напряжение, которое Влад чувствовал рядом с отцом со вчерашнего вечера чуть отпустило.

***

Ночевать остались оба. Ирина, конечно, настояла. Так, как умеют только матери, не превращая настойчивость в давление, но при этом не оставляя никому внятной возможности отказаться. — Никуда вы уже не поедете, — сказала она. — Один устал, второй вообще в этом доме живет уже вторые сутки фактически. Все. Ночуем. Дима попытался для приличия возразить. Один раз. Очень вяло. — Ирина... — Нет. — Я... — Нет. Влад, стоявший рядом, тихо пробормотал: — Я говорил тебе, такси не поможет. — Замолчи, — машинально ответил Дима. Но в голосе у него уже не было настоящего сопротивления. Только усталость и странная, немного беззащитная покорность хорошему обращению, которая всегда появляется, когда человеку слишком давно не позволяли просто быть не сильным. Разошлись по комнатам поздно. Влад проводил его до той же большой гостевой спальни, что и в прошлый раз. Остановился в дверях. Посмотрел, как Дима, уже почти сонный, кладет руки на спинку кресла, оглядывается, будто проверяя: да, та же комната, тот же свет, тот же вечерний покой. — Нормально? — спросил Влад. Дима повернулся. Несколько секунд просто смотрел на него. — Да. — Точно? — Влад. — Что? — Иди спать. Он усмехнулся: — Это не ответ. — Это приказ. Влад сделал шаг ближе. Еще один. Но остановился. Потому что слишком хорошо помнил: у них были длинные, тяжёлые, слишком наполненные сутки, и все, что сейчас казалось почти возможным, могло стать слишком большим для усталого сердца. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной. На этот раз без поцелуя. Без лишних жестов. Только взгляд. Слишком долгий для обычного пожелания спокойной ночи и слишком честный для всего остального. Потом Влад все-таки вышел. Дверь за ним закрылась мягко. Дима остался один в спальне, где воздух хранил тепло дома, внизу еще едва слышно двигалась чья-то жизнь, а внутри него самого жило странное, почти невозможное чувство: что есть место, где тебя действительно ждут. Не потому, что ты удобен. Не потому, что нужен как красивое прошлое, как артист, как память, как роль. А просто потому, что ты — это ты.