Ресентимент (идеальная реальность)

Он сбежал неосознанно, почти неожиданно для себя кивнув Кавински, когда тот готовился к отправке контрабанды, после двухнедельного изучения мирового интернета (и последующего за этим хвастовства на тему доступа к нему). С какими целями Кавински изучал глобальную сеть, Дейв совершенно не интересовался — права задавать вопросы и осуждать сторонника свободы, демонстрирующего свои убеждения открыто благодаря статусу, он не имел. Потому, многозначительно кивая на любые слова Винса, Дейв оставался в его глазах самым интересным человеком и справедливо заслуживал звания лучшего собеседника... Но именно в тот момент, когда Дейв услышал о возможности побега, его глаза впервые за годы тернистых мучений и выслушивания моралистических проповедей из уличных телевизоров загорелись, и он, в силу своего двухметрового роста, стал выглядеть как большой счастливый щенок, наконец впавший в состояние настоящего, искреннего восторга. И более не собираясь пускаться в рассуждения о правильности выбора и не подвергая логику наблюдателя формализму (естественно только в своей голове), комиссар закивал, сжимая руки между собой. Кавински тогда никак не прокомментировал эту одухотворённость (лишь пошло усмехнулся, напоминая о «благодарности» за подарки, сделанные Лололошке исключительно из коммерческого интереса) и, к всеобщему удивлению, сдержал обещание, отправив Дейва, ворох вещей которого смог вместиться в карманы, куда-то за океан. Дейв не грустил, покидая поселение и оставляя алгоритм — по правде, он не питал никаких чувств к своей прошлой жизни — и только потому пустился в рассуждения на темы метамодернизма, который теперь — в виде бурлящей воды, маслянившейся нефтью — помог ему разграничить сознание и обрадоваться бесперспективному будущему. Летающие крысы, отдалённо похожие на чаек (которых Дейв когда-то, как и всех птиц, считал благородными созданиями) копошились над головами контрабандистов и издавали громкие, рычащие звуки, мешающие работе сверхмощного водяного двигателя. Время от времени с территории Империи в воду прилетали гремящие бомбы, размозжающие головы летучей падали, а «буйки», которые капитан так старательно объежал, как предполагал Дейв, были начинены взрывчаткой. Страшно не было. Его главный страх был заключён в одной пугающей фразе: «вернуться домой». Вернуться в мир, на рёбрах которого не осталось места, не испещренного садинами. Если бы он, уже попавший в новости беженец, вновь вернулся на Родину, его расстреляли бы как пушечное мясо; распяли, размозжили, вывесив труп на железных крюках напротив Импориума. И не подумайте, мысли о смерти нисколько не пугали Дейва. Он просто хотел посмотреть, что же будет дальше, ведь привычный мир наконец стал немного интереснее. По приезде Дейв встретился с управляющим, но отблески сознания, растворившись в его меланхолии, покинули тело комиссара в тот самый момент, когда «Саймон Солус» стал рассуждать о чудотворности мгновения. Он проговорил какую-то заученную, заезженную для иностранных студентов фразу, оглядывая заимплантированное тело Дейва с любопытством, граничащим с безумным, учёным интересом: — Именно бескорыстное служение общей цели, коему вы научились на своей родине, поможет нашему университету достичь небывалого рассвета. Джена, как он позже узнал, курирующая всю волонтёрскую деятельность университета (в который он при помощи Кавински поступил без всяких проблем), помогала ему с сумками. Валюты, которую он ходил менять утром, не хватило бы даже на месяц бедной жизни, поэтому второй вопрос, который он задал соседям, после вехи молчания, заключался в вариантах заработка. И как оказалось, по словам его соседа (от неожиданной усмешки которого Лололошка вздрогнул), государство молодым людям его возраста работу не предлагает. О мире, в который попал комисар, заключённый в оболочку под кодовым названием «R-700MC» и ( в будущем и после постановки на психиатрический учёт в связи с ретрагадной амнезией) данным ему неформальным именем «Дейв», он не знал. Мир, такой расплывчатый и, как ему иногда казалось, — нереальный, был чем-то отождествленным и превратился в полноценное понятие сразу после того, как он узнал о насилии. «Насилие» короткое слово, которое выделялось особенным гортанным вздохом, стало для него очень скоро самым очевидным в мире словарей термином. Насилием были прощиты все социальные сферы общества, а мир, этот тяжёлый, беспринципный мир был иерархией всего насилия. Дейв не читал философские трактаты и почти не изучал историю человечества за пределами своего родного места. И также Дейв никогда не понимающий, что люди закладывают в понятие человеческой идентичности, считал, что на вопрос «кто ты?» можно ответить несколькими истинами: 1. После жизни в Империи уверенность в том, что причуды человеческого сознания могут быть подвержены технологизации, была неоспорима никакими аргументами. 2. Приверженность аскетизму и заключённая в неё константа: «Для жизни достаточно лишь тех необходимых благ, что лежат на первых ступенях пирамиды потребностей», стали его неотъемлемой частью. 3. Любые ошибки, сделанные им на работе, порождали истину и говорили о политическом режиме сильно больше, предписанных в главном документе, доменов. Над светлой улицей сгущается липкая, августовская темень. «Спасибо» — единственное сообщение, что он отправил Кавински (захаживающему в мировой интернет с изменяемой периодичностью) за время своего отсутствия в стенах страны, которую презирал большего всего на свете. Дейв не считал его ни другом, ни парнем, ни кем-то близким... Близость в его паразитирующем на самом себе мозге всегда казалась ему ловушкой, на которую добрые люди нарекают себя самостоятельно. Их намерение всегда сопряжено с риском сгинуть в пучине безумия, предлагаемой другим участником этой связи. Но, как оказалось, от этого унижения, парадоксально перемешанного с возбуждением, Дейв всегда испытывал самое важное для него чувство — моральное право ненавидеть других. И именно этот смысл Дейв утратил, как только переступил порог нового государства.