В гостях у собственного сердца

Утро в общежитии никогда не начиналось с солнца. Оно начиналось с едва уловимого изменения плотности воздуха — когда ночная тишина, густая и сонная, давала трещину под тяжестью первых шагов. ​Чимин проснулся за пять минут до будильника. Это была его личная суперсила и его же проклятие: тело само знало, когда наступит момент перехода. Он не открывал глаза сразу. Вместо этого он прислушался к мерному, едва слышному сопению на соседней кровати. Юнги спал так, будто сражался с самой идеей отдыха — нахмурив брови даже во сне, уткнувшись носом в край подушки так глубоко, что, казалось, он пытается спрятаться от наступающего дня в пуху и хлопке. ​Чимин осторожно сел, и матрас под ним предательски скрипнул. Он замер, затаив дыхание. В «золотой век» их отношений этот скрип был их секретным кодом. Юнги, который обычно ненавидел любое вторжение в свой сон, в такие моменты лишь глубже зарывался в одеяло, давая негласное разрешение: «Я знаю, что ты здесь. Не уходи далеко». ​Босые ступни коснулись прохладного пола. Чимин прошел к окну и чуть отодвинул плотную штору. Серое сеульское небо только начинало светлеть, окрашиваясь в цвет остывшего пепла. Он обернулся и посмотрел на Юнги. Сейчас, в полумраке, старший казался совсем беззащитным. Тонкая полоска света легла на его бледную щеку, подчеркивая мягкость линий, которые днем скрывались за маской невозмутимости и строгости. ​Чимин подошел ближе. Это был их утренний ритуал, о котором не знали ни камеры, ни менеджеры, ни даже остальные мемберы. Чимин опустился на колени рядом с кроватью Юнги. От того пахло мятой, старым пергаментом и тем самым специфическим парфюмом, который Юнги наносил так редко, но который, казалось, въелся в его кожу навсегда. ​— Хён… — едва слышно прошептал Чимин. Его голос был хриплым от сна, мягким, как кашемир. ​Юнги не ответил, но его ресницы дрогнули. Чимин протянул руку. Его пальцы, привыкшие к бесконечным повторениям хореографии, были чуткими и осторожными. Он не коснулся кожи — только провел кончиками пальцев в паре миллиметров от виска Юнги, чувствуя исходящее от него тепло. ​Это было то самое время, когда Чимину казалось, что он владеет целым миром. Не тем миром, который кричит на стадионах, а этим — крошечным, умещающимся в пространстве между его ладонью и спящим Мин Юнги. В этом пространстве не было места сомнениям. Здесь не существовало Тэхёна, не существовало сложных графиков и вечного чувства вины за недостаточно идеальный вокал. Было только это: тепло, тишина и знание, что он — единственный, кому позволено находиться так близко в этот сакральный час. ​Юнги наконец приоткрыл один глаз. Мутный, подернутый дымкой сна взгляд сфокусировался на Чимине не сразу, но когда это произошло, в глубине зрачка что-то потеплело. ​— Опять ты здесь, — прохрипел Юнги. Это не было жалобой. Это было констатацией факта, который его полностью устраивал. — Который час? ​— Еще рано, — Чимин наконец позволил себе коснуться плеча старшего, слегка сжав его через ткань футболки. — Я пойду сделаю кофе. Тебе как обычно? ​Юнги закрыл глаза и едва заметно кивнул, подставляясь под тепло чужой руки. — Два сахара. И не вздумай добавлять туда молоко, Пак Чимин. Я не хочу начинать день с десерта. ​Чимин тихо рассмеялся — этот звук был похож на звон маленьких колокольчиков. Он знал, что Юнги ворчит просто по привычке. Он знал, что через десять минут Юнги выйдет на кухню, всё еще сонный и лохматый, сядет на свой любимый стул и будет молча наблюдать за тем, как Чимин порхает между столешницей и плитой. ​Он встал, чувствуя, как внутри разливается приятная тяжесть. Это была уверенность. Абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что так будет всегда. Что это утро повторится завтра, через месяц, через год. Чимин вышел из комнаты, не зная, что за дверью, в тени коридора, уже начинают сгущаться другие чувства, и что это сахарное спокойствие — всего лишь затишье перед долгой, ледяной бурей. ​Кухня встретила Чимина стерильным блеском нержавеющей стали и прохладой кафеля. Он не спешил включать верхний свет, довольствуясь мягким сиянием вытяжки и тем скудным рассветом, что пробивался сквозь панорамное окно. В этом полумраке общежитие казалось огромным спящим зверем, и только здесь, в радиусе двух метров от кофемашины, билось его сердце. ​Чимин действовал на автомате. Движения были отточены годами: достать два тяжелых керамических бокала (Юнги любил именно ту, темную, с едва заметным сколом на ручке), засыпать зерна, прислушаться к нарастающему гулу прибора. Этот шум казался ему слишком громким для этой интимной тишины, почти кощунственным. ​Пока кофе тонкой маслянистой струйкой стекал в кружку, Чимин замер, опершись бедрами о кухонный остров. Он прикрыл глаза, наслаждаясь ароматом обжаренных зерен, который медленно вытеснял из легких остатки сна. ​Сзади раздался шорох — шаркающая походка человека, который всё еще пребывает в своем внутреннем космосе. Чимин не оборачивался. Он по звуку знал, как Юнги сейчас выглядит: волосы, стоящие дыбом на затылке, заспанные глаза-щелочки и эта его манера кутаться в огромную домашнюю кофту, которая делала его плечи обманчиво хрупкими. ​Юнги подошел вплотную. Не остановился в шаге, как сделал бы любой другой, а врезался грудью в спину Чимина, тяжело уронив подбородок на его плечо. ​— Пахнет хорошо, — пробормотал Юнги прямо в шею Чимина. Его горячее дыхание обожгло кожу, заставляя мелкие мурашки рассыпаться по позвоночнику. ​Чимин невольно улыбнулся, откидывая голову назад, чтобы Юнги было удобнее. — Я еще даже не насыпал сахар, хён. Ты чувствуешь только горечь. ​— Твой запах перебивает кофе, — Юнги обхватил его за талию, смыкая пальцы в замок на животе Чимина. ​Это было так естественно, так правильно. Юнги редко проявлял нежность на людях, его любовь обычно выражалась в исправлении чужих битов или покупке нужных витаминов, но здесь, в это «серое» время суток, он становился жадным до тактильности. Чимин чувствовал, как руки старшего сжимаются чуть крепче, как он почти засыпает снова, зарывшись носом в изгиб его шеи. ​— Мы опоздаем на репетицию, если ты не отпустишь меня, — тихо произнес Чимин, хотя сам меньше всего на свете хотел двигаться. ​— Пускай ждут, — отозвался Юнги, и его голос вибрировал где-то в районе лопаток Чимина. — Весь мир может подождать пять минут, пока я пытаюсь вспомнить, как дышать. ​Чимин накрыл ладони Юнги своими. Его маленькие, мягкие пальцы против длинных, узловатых пальцев пианиста. Он медленно поглаживал костяшки рук старшего, изучая каждый шрам, каждую мозоль от работы в студии. Он знал эти руки лучше своих собственных. Он знал, как они дрожат, когда Юнги дописывает сложный текст, и как они становятся абсолютно твердыми, когда нужно поддержать Чимина за кулисами после неудачного выступления. ​В этот момент Чимин почувствовал странный укол в груди — не от боли, а от избытка чувств, которые не помещались внутри. Ему хотелось развернуться и спрятать Юнги от всего, что ждало их за порогом этой квартиры. ​— Я добавил ту корицу, которую ты привез из последней поездки, — прошептал Чимин, пытаясь вернуть разговор в мирное русло бытовых мелочей. — Помнишь? Ту, что пахнет как старые библиотеки. ​Юнги наконец отстранился, но лишь для того, чтобы занять свое место на высоком стуле. Он проводил Чимина взглядом — тяжелым, внимательным, будто пытался запечатлеть это мгновение на сетчатке глаза. ​— Я помню всё, что связано с тобой, Чимини. Даже если иногда делаю вид, что забыл. ​Чимин поставил перед ним чашку. Пар поднимался вверх, подсвеченный слабым светом, создавая между ними прозрачную завесу. В этой сахарной тишине, наполненной ароматом специй и невысказанных признаний, Чимин чувствовал себя абсолютно защищенным. Он верил в эту тишину. Он верил в эти руки, которые только что обнимали его так, будто он был единственной твердью в этом зыбком мире. ​Он взял свою чашку и сел напротив, касаясь своим коленом колена Юнги под столом. Этот контакт был током, который подпитывал их обоих. ​— Сегодня длинный день, — заметил Чимин, делая глоток. — Хосок-хён обещал прогнать нас по новой хореографии трижды. ​Юнги поморщился, отпивая черный кофе, но его нога не сдвинулась ни на миллиметр, продолжая прижиматься к ноге Чимина. — Хосок — маньяк. Но пока ты танцуешь рядом, я, возможно, выживу. Юнги медленно помешивал кофе, хотя сахар уже давно растворился. Звон ложечки о края керамики был единственным ритмом в этой комнате. Он смотрел не в чашку, а на пальцы Чимина, которые нервно обводили ободок его собственного бокала. ​— У тебя снова заусенцы, — негромко произнес Юнги, перехватывая ладонь младшего прямо над столом. ​Чимин вздрогнул, но руку не убрал. Юнги подтянул его ладонь ближе к себе, рассматривая мелкие повреждения — следы стресса, которые Чимин всегда оставлял на своей коже, когда никто не видел. Юнги не стал читать нотаций. Он просто начал медленно поглаживать большим пальцем центр ладони Чимина, успокаивая, заземляя. ​— Я просто… немного волнуюсь из-за перехода в припеве, — соврал Чимин, хотя на самом деле он просто наслаждался тем, как грубая кожа пальцев Юнги контрастирует с его кожей. ​— Ты справишься. Ты всегда справляешься, — Юнги поднес ладонь Чимина к своим губам и едва коснулся кончиками губ поврежденной кожи на указательном пальце. Это был жест такой запредельной интимности, что у Чимина перехватило дыхание. Это не было поцелуем для камер или фансервисом. Это было исцелением. ​В этот момент Чимин почувствовал, как всё внутри него окончательно расплавилось, становясь таким же податливым, как этот утренний свет. Он подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до считанных сантиметров. Он чувствовал запах кофе и едва уловимый аромат мяты от зубной пасты Юнги. ​— Хён… — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва. ​Юнги не ответил словами. Он просто замер, не отпуская его руку, и в его взгляде, обычно таком холодном и аналитическом, сейчас читалось нечто настолько глубокое и собственническое, что Чимину стало страшно. Страшно от того, насколько сильно он от этого зависит. ​Их идиллию нарушил резкий звук — хлопок двери в дальнем конце коридора и приглушенный смех. Магия момента не лопнула, она просто мгновенно застыла, покрываясь тонким слоем льда. ​Юнги медленно разжал пальцы, возвращая Чимину его руку, но сделал это так нехотя, будто отрывал часть себя. Он снова взялся за чашку, возвращая на лицо привычную маску безразличия, хотя кончики его ушей всё еще выдавали его, пылая ярко-красным. ​В кухню, спотыкаясь о собственные ноги и зевая во весь рот, ввалился Чонгук. Он был в растянутой футболке, с волосами, торчащими в разные стороны, и выглядел так, будто всё еще видел десятый сон. ​— Доброе… — прохрипел макнэ, направляясь прямиком к холодильнику. Он на секунду замер, переводя взгляд с Чимина на Юнги. — Вы что, уже час тут сидите в темноте? Выглядите как заговорщики. ​— Мы просто пили кофе, Чонгук-и, — мягко ответил Чимин, хотя его голос всё еще немного дрожал. Он быстро отпил из своей чашки, стараясь спрятать лицо за паром. ​Юнги лишь хмыкнул, не глядя на младшего. — Кто-то должен просыпаться раньше всех, чтобы контролировать количество молока в этом доме, иначе ты выпьешь всё до того, как я успею дотянуться до кофемашины. ​Чонгук, не оборачиваясь, достал пакет молока и приложился к нему прямо из горлышка, за что тут же получил от Юнги тяжелым взглядом в спину. Но макнэ, кажется, это совсем не задело. Он облокотился о дверцу холодильника, прищурившись на Чимина. ​Взгляд Чонгука был другим. В отличие от сонного Юнги, он за эти пару секунд успел заметить всё: и покрасневшие щеки Чимина, и то, как Юнги слишком крепко сжимает свою кружку, и ту невидимую нить, которая всё еще тянулась между ними через кухонный стол. ​— Понятно, — коротко бросил Чонгук, и в его голосе промелькнуло что-то странное. Это не была насмешка. Скорее, глубокое, тихое понимание, которое он решил оставить при себе. — Кстати, Чимин-а, Тэхён просил передать, что он зайдет к Юнги-хёну в студию сразу после завтрака. Сказал, что им нужно «кое-что обсудить с глазу на глаз». ​Чимин почувствовал, как внутри что-то крошечное, размером с игольное ушко, неприятно кольнуло. Совсем слабо. Почти незаметно. ​— С глазу на глаз? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. ​Юнги на секунду запнулся, прежде чем сделать глоток. — Да, — отрезал он слишком быстро. — Очередные идеи для лирики. Ты же знаешь Тэхёна, ему вечно нужно личное пространство для его «гениальных озарений». ​Юнги не посмотрел на Чимина. Он смотрел в окно, где солнце наконец пробилось сквозь тучи, заливая кухню ярким, беспощадным светом, в котором сахарная тишина окончательно растворилась. Чимин вернулся в их общую с Юнги комнату, когда солнце уже окончательно заполнило пространство, превращая пылинки в воздухе в золотую крошку. Сахарное марево утра всё еще тянулось за ним невидимым шлейфом, но в животе уже поселился тугой узел предвкушения — впереди была многочасовая тренировка у Хосока. ​Юнги уже стоял у шкафа. Он успел сбросить домашнюю одежду и теперь замер, перебирая вешалки. Чимин замер в дверях, не в силах отвести взгляд. ​В этой комнате, скрытой от посторонних глаз, они позволяли себе роскошь долгого, откровенного созерцания. Чимин скользнул взглядом по бледной, почти фарфоровой коже спины Юнги, по четко очерченным лопаткам, которые двигались под кожей, как крылья спрятанной птицы. Юнги был худым, но эта худоба была жилистой, наполненной скрытой силой человека, который неделями не выходит из студии, живя на одном кофе и чистом упрямстве. ​— Долго будешь там стоять? — не оборачиваясь, спросил Юнги. Его голос в тишине комнаты прозвучал низко, с хрипотцой. ​Чимин вместо ответа прошел вглубь комнаты и начал стаскивать через голову свою футболку. Он чувствовал на себе взгляд Юнги еще до того, как тот действительно обернулся. Это был не просто взгляд — это было физическое прикосновение. ​Юнги медленно развернулся, прислонившись поясницей к дверце шкафа. Его глаза потемнели, теряя утреннюю сонливость. Он смотрел на Чимина открыто, жадно, фиксируя каждый изгиб натренированного тела, каждую линию пресса, которая становилась резче при каждом движении. Чимин знал, какой эффект производит на старшего, и под этим взглядом он расцветал. Он двигался нарочито медленно, потянувшись к верхней полке за тренировочными штанами, позволяя Юнги изучить каждый сантиметр своей кожи. ​— Ты слишком много тренировался в зале в последнее время, — наконец произнес Юнги. Его кадык дернулся. ​— Хочу быть в форме для камбэка, — Чимин обернулся, вызывающе приподняв бровь. — Тебе не нравится? ​Юнги ничего не ответил. Он подошел ближе — так близко, что Чимин почувствовал исходящий от него жар. Юнги протянул руку и медленно, почти невесомо провел костяшками пальцев по косой мышце живота Чимина. Кожа в этом месте мгновенно отозвалась электрическим разрядом. ​— Мне нравится всё, что связано с тобой, — выдохнул Юнги. — Но иногда мне хочется, чтобы никто, кроме меня, не видел тебя таким. ​Он резко сократил расстояние и прижался губами к виску Чимина, одновременно сжав его ладонь своей. В этом жесте было столько собственничества и скрытой страсти, что у Чимина закружилась голова. В тот момент он был уверен: они — единое целое. И никакая тренировка, никакой Тэхён или Хосок не смогут это изменить. ​Танцевальный зал встретил их гулом голосов и запахом разогретого паркета. Зеркала во всю стену безжалостно отражали каждое движение, каждую каплю пота и каждый косой взгляд. ​Хосок уже был там. Он стоял в центре зала, затягивая шнурки на своих кроссовках с такой яростью, будто они были его личными врагами. Его движения были резкими, отточенными до автоматизма. Когда Юнги и Чимин вошли, он лишь мельком взглянул на них через зеркало. ​— Опаздываете на четыре минуты, — бросил Хосок. Его голос, обычно мелодичный, сейчас звенел, как натянутая струна. — Разминайтесь быстрее. Мы начнем с припева. ​Чимин почувствовал, как атмосфера в зале мгновенно изменилась. Это больше не было уютное утро в общежитии. Здесь царила дисциплина, пот и негласное соперничество. ​Тэхён уже стоял у дальней стены, повторяя движения руками. Когда Юнги прошел мимо него к музыкальному центру, Тэхён вдруг перехватил его за локоть и что-то быстро прошептал на ухо. Юнги замер, прислушиваясь, и на его губах появилась та самая редкая, понимающая улыбка, которую Чимин так любил. ​Чимин застыл на месте, наполовину натянув наколенник. Из этой точки, через весь зал, он видел, как Тэхён нежно коснулся плеча Юнги, и как Юнги не отстранился, а лишь кивнул, продолжая этот тихий, закрытый для всех разговор. ​— Чимин! — окрикнул его Хосок, стоящий прямо за его спиной. Чимин вздрогнул. — Ты в зеркало смотришь или в облаках витаешь? Вставай в позицию. ​Хосок стоял слишком близко. Чимин обернулся и увидел в глазах хёна странное отражение своего собственного беспокойства. Хосок смотрел не на него — его взгляд был прикован к Юнги и Тэхёну в углу зала. Челюсть Хоби была плотно сжата, а в глазах метались искры скрытого раздражения. ​— Начинаем! — выкрикнул Хосок, и музыка взорвалась под потолком, обрывая все мысли. ​Чимин танцевал так, будто от этого зависела его жизнь. Он чувствовал каждое движение, каждый бит, но периферийным зрением он всё равно продолжал искать Юнги. И каждый раз, когда он видел, как Юнги и Тэхён обмениваются короткими взглядами в перерывах между связками, узел в его животе затягивался всё туже, превращаясь в ледяной камень. ​В этом огромном, залитом светом зале, среди шума и музыки, Чимин впервые почувствовал, как по его идеальному миру поползла первая, едва заметная трещина. Музыка гремела, отражаясь от зеркальных стен и проникая под самую кожу. Хосок вел тренировку с беспощадностью тирана — он требовал идеальной синхронности, заставляя их повторять одну и ту же связку в пятый, десятый, пятнадцатый раз. ​Чимин чувствовал, как его мышцы наливаются свинцом, но не позволял себе расслабиться ни на секунду. В «золотой век» его тело работало как швейцарские часы, подпитываясь энергией Юнги, который стоял во второй линии прямо за его левым плечом. В зеркале Чимин видел их двоих: свои резкие, плавные движения и более сдержанную, но техничную манеру Юнги. Это была их общая геометрия, их ритм. ​— Стоп! — Хосок резко хлопнул в ладоши, и музыка оборвалась. В зале воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только загнанным дыханием семерых парней. — Чимин, Тэхён — поменяйтесь местами в переходе. Юнги, ты теперь работаешь в паре с Тэхёном на поддержке во втором куплете. Попробуем. ​Чимин замер, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Поменяться? Это значило, что теперь он будет стоять в стороне, а Юнги... Юнги будет касаться Тэхёна. ​Музыка включилась снова. Чимин отошел на позицию, чувствуя, как его сердце колотится не от физической нагрузки, а от нарастающего, необъяснимого гула в ушах. Он смотрел в зеркало, не в силах отвести глаз. ​Вот они начали: Тэхён подался назад, и Юнги подхватил его под лопатки, помогая удержать равновесие в сложном наклоне. Пальцы Юнги — те самые пальцы, которые утром лечили заусенцы на руке Чимина — теперь уверенно сжимали плечо Тэхёна. Тэхён что-то шепнул ему, едва шевеля губами, и Юнги кивнул, подтягивая его ближе к себе, чтобы движение выглядело более эффектно. ​Это была всего лишь хореография. Просто работа. Чимин знал это. Но внутри него что-то заныло, мелко и противно, как оголенный нерв. ​— Чимин-а, дыши, — раздался тихий голос рядом. ​Чонгук стоял чуть поодаль, прислонившись к стене и делая глоток воды. Он не смотрел на Чимина прямо, его взгляд был направлен на Юнги и Тэхёна, но в его позе было столько сосредоточенности, будто он читал мысли Чимина в прямом эфире. ​— Я дышу, Чонгук-и, — отозвался Чимин, стараясь, чтобы голос не сорвался. ​— Не похоже, — Чонгук наконец повернул голову. В его больших темных глазах отразилось странное сочетание жалости и предостережения. — Ты слишком сильно сжимаешь кулаки. Ногти впиваются в ладони. ​Чимин мгновенно разжал руки, чувствуя на коже глубокие красные полумесяцы. ​— Хосок-хён сегодня в дурном настроении, — попытался перевести тему Чимин, указывая на лидера танцев. ​Хосок в этот момент стоял в паре метров от них, скрестив руки на груди. Он не делал замечаний, не поправлял технику. Он просто смотрел на Юнги и Тэхёна. Его лицо, обычно живое и выразительное, превратилось в каменную маску. Глаза превратились в две холодные щелки. Каждый раз, когда Тэхён слишком надолго задерживал руку на плече Юнги, плечи Хосока напрягались еще сильнее, будто он готов был сорваться с места и разорвать их контакт. ​— Он злится не на нас, — вполголоса заметил Чонгук, делая еще один глоток. — Он злится на то, что не может контролировать. ​В этот момент Хосок снова хлопнул в ладоши, прерывая музыку на середине такта. ​— Плохо! — выкрикнул он. Голос сорвался на резкий тон. — Тэхён, ты валишься на Юнги. Юнги, ты держишь его слишком слабо, нет уверенности. Снова! С самого начала! ​— Хоби, мы уже полчаса мучаем этот кусок, — Юнги выпрямился, тяжело дыша. На его бледном лице проступили красные пятна от усталости. — Давай сделаем перерыв на пять минут. ​— Нет! — отрезал Хосок, и в зале стало по-настоящему холодно. — Пока не сделаете идеально, никто не сядет. Юнги, подойди к Тэхёну. Еще раз. ​Чимин видел, как Юнги на секунду закрыл глаза, справляясь с раздражением, но послушно подошел к Тэхёну. Тэхён виновато улыбнулся и снова положил руку на плечо Юнги, притягивая его к себе для объяснения какой-то детали. ​Чимин больше не мог на это смотреть. Ему казалось, что воздух в зале закончился. Он чувствовал себя лишним в этой сложной схеме взглядов и касаний: Юнги и Тэхён, Хосок, который сгорал от ревности, и Чонгук, который видел всё. ​Он резко развернулся и направился к выходу из зала. ​— Чимин, ты куда?! — крикнул ему вслед Хосок. ​— В туалет. Скоро буду, — бросил Чимин, не оборачиваясь. ​Он выскочил в пустой коридор и прислонился спиной к холодной стене, жадно глотая воздух. Руки дрожали. В голове набатом стучало: «Это просто тренировка. Это просто тренировка». Но перед глазами стояла картина из их спальни: жаркий взгляд Юнги, его признание, что он не хочет ни с кем делить Чимина... и то, как легко он сейчас позволял Тэхёну нарушать их границы. ​Сахарная тишина утра окончательно рассыпалась, оставляя после себя горький привкус пепла. Холодный кафель стены через тонкую ткань футболки казался единственным, что удерживало Чимина в реальности. Он закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, но в ушах всё еще эхом отдавался резкий голос Хосока и вкрадчивый шепот Тэхёна. ​Дверь зала мягко скрипнула и закрылась. Чимин не открывал глаз. Он знал этот шаг — тяжелый, немного ленивый, но уверенный. ​— Чимин-а. ​Голос Юнги прозвучал совсем близко. В нем не было той утренней хриплой нежности, скорее — усталость и легкое недоумение. Юнги подошел и встал напротив, загораживая собой свет ламп коридора. Чимин наконец поднял веки. Юнги выглядел взбудораженным: волосы прилипли ко лбу, на шее блестела дорожка пота, а грудная клетка всё еще ходила ходуном. ​— Ты выскочил так, будто у тебя пожар, — Юнги протянул руку, намереваясь, как обычно, потрепать Чимина по затылку или сжать его плечо. ​Но Чимин, сам от себя не ожидая, дернулся в сторону. Рука Юнги зависла в воздухе. Секундная пауза показалась вечностью. Юнги медленно опустил руку, и его взгляд мгновенно заледенел. ​— Что это было? — спросил он тихо. ​— Ничего, хён. Просто жарко. Голова закружилась, — Чимин заставил себя улыбнуться, но это была лишь тень его обычной улыбки. — Иди обратно, Хосок-хён будет злиться, если ты пропадешь надолго. ​Юнги не двинулся с места. Он изучал лицо Чимина так, будто видел его впервые, или будто пытался найти в нем фальшивую ноту в идеально выверенной партитуре. ​— Хосок перегибает палку сегодня, я знаю, — Юнги сделал шаг вперед, снова входя в личное пространство Чимина, но на этот раз он не пытался его коснуться. — Он изводит Тэхёна, а достается всем нам. Не бери в голову его придирки. ​«Тэхёна». Это имя сорвалось с губ Юнги так естественно, так защищающе. Чимин почувствовал, как в груди разливается что-то едкое. Юнги даже не заметил, что Чимину больно не из-за замечаний Хосока. Он думал о Тэхёне. О том, как Тэхёну тяжело под давлением лидера. ​— Я и не беру, — Чимин оттолкнулся от стены, стараясь выглядеть максимально спокойным. — Иди, я сейчас приду. Мне нужно просто умыться. ​Юнги еще несколько секунд стоял молча. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на желание сказать что-то важное, что-то, что могло бы всё исправить прямо сейчас. Но вместо этого он лишь коротко кивнул. ​— Не задерживайся. Без тебя в зале… неуютно. ​Он развернулся и ушел. Слово «неуютно» должно было согреть Чимина, но оно прозвучало как сухая вежливость. Чимин смотрел в спину Юнги и видел не своего «сахарного» хёна из сегодняшнего утра, а Мин Юнги — мембера группы, у которого есть свои секреты, свои планы с Тэхёном в студии и свои причины не смотреть Чимину в глаза так долго, как раньше. ​Чимин зашел в пустую уборную и включил холодную воду. Он плеснул её в лицо, смывая пот и, как ему казалось, остатки той утренней уверенности. Глядя на себя в зеркало, он заметил, как дрожат его губы. ​«Он помнит всё, что связано со мной», — пронеслись в голове слова Юнги. ​— Врешь, — прошептал Чимин своему отражению. — Ты уже начинаешь забывать. ​Он вытер лицо бумажным полотенцем, скомкал его и бросил в корзину с такой силой, будто выбрасывал саму надежду на то, что завтрашнее утро будет таким же, как сегодняшнее. Ему нужно было вернуться в зал. Нужно было доиграть эту роль. Но внутри него уже начал созревать план — тихий, незаметный, как трещина на тонком льду. ​Если Юнги нужно «личное пространство» с Тэхёном, Чимин его предоставит. Он предоставит ему столько пространства, что Юнги в нем захлебнется. Тренировка закончилась не на высокой ноте, а на изнуренном выдохе. Когда музыка смолкла в последний раз, зал наполнился звуками тяжелого дыхания и шлепками тел, падающих прямо на паркет. ​Чимин сидел у стены, обхватив колени руками. Он чувствовал себя выжатым лимоном, но его взгляд, вопреки воле, продолжал следовать за Юнги. Тот стоял в центре зала, оперевшись руками о колени, и капли пота градом катились с его подбородка. К нему тут же подошел Тэхён с двумя бутылками воды. ​— Хён, держи. Ты сегодня был как машина, — Тэхён улыбнулся своей мягкой, обезоруживающей улыбкой и протянул воду. ​Юнги выпрямился, принимая бутылку, и на секунду прикрыл глаза, когда Тэхён по-дружески (или Чимину так только казалось?) сжал его плечо. Они снова о чем-то зашептались. Юнги кивнул, бросил быстрый взгляд на часы на стене и начал собирать свои вещи. ​— Чимин-а, — Юнги подошел к нему, когда Чимин уже закидывал рюкзак на плечо. В его голосе проскользнула виноватая нотка, которую он пытался скрыть за обычной деловитостью. — Слушай, мы с Тэ пойдём в студию прямо сейчас. Нужно закончить один черновик, пока вдохновение не ушло. Ты иди в общежитие, поешь нормально и ложись. Я буду поздно. ​Чимин замер, затягивая лямку рюкзака так сильно, что пальцы побелели. — Конечно, хён. Работа есть работа. ​— Не жди меня, ладно? — Юнги коснулся его предплечья, но это касание было мимолетным, функциональным. — Тэхён говорит, там много правок. ​— Я понял. Удачи с «правками», — Чимин заставил себя поднять глаза и улыбнуться. Эта улыбка была шедевром его актерского мастерства — легкая, понимающая, абсолютно пустая. ​Юнги на секунду замешкался, будто почувствовал холод, исходящий от этой улыбки, но Тэхён уже окликнул его от двери: — Хён, идём? Нам еще нужно заскочить за кофе! ​— Иду! — отозвался Юнги и, еще раз коротко сжав локоть Чимина, развернулся и вышел вслед за Тэхёном. ​Зал опустел почти мгновенно. Хосок ушел последним, даже не взглянув на Чимина — он выглядел так, будто сам едва сдерживал бурю внутри себя. ​Чимин остался один в полумраке огромного помещения. Зеркала, которые утром отражали их близость, теперь казались холодными и враждебными. Он медленно пошел к выходу, но у самых дверей наткнулся на Чонгука. Макнэ стоял в тени коридора, прислонившись к стене, и, судя по всему, ждал именно его. ​— Они ушли вместе? — тихо спросил Чонгук. Это не был вопрос, скорее констатация факта. ​— Да. Работа, — коротко бросил Чимин, пытаясь пройти мимо. ​Но Чонгук мягко, но твердо перегородил ему путь, положив руку на стену. — Чимин-а, ты не умеешь врать самому себе. Ты же видишь, что происходит. ​Чимин поднял на него глаза. В этом взгляде уже не было утреннего света — только глухая, тупая боль. — Ничего не происходит, Чонгук-и. Просто… кажется, мне больше нет места в этой студии. ​Чонгук долго смотрел на него, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто сочувствие. Он выглядел как человек, который знает правду, но понимает, что сейчас она причинит только больше вреда. ​— Пойдем, — Чонгук оттолкнулся от стены и забрал у Чимина рюкзак, перекинув его через своё плечо. — Я заказал твою любимую еду. Поедим у меня. Юнги-хён сегодня всё равно не придет к ужину. ​Чимин кивнул, не в силах сопротивляться этой внезапной заботе. Они шли по длинным коридорам агентства, и каждый шаг отдалял Чимина от той «сахарной тишины», в которую он верил еще несколько часов назад. ​А в это время, где-то на другом этаже, в студии Юнги горел свет, и два голоса обсуждали что-то, что Чимину было уже не суждено услышать. Это был первый вечер за долгое время, который он провел не в ожидании Юнги, а в попытке осознать: трещина стала еще шире. Комната Чонгука всегда была территорией хаоса и уюта одновременно — здесь пахло соевыми свечами, новой техникой и какой-то неуловимой свободой, которой Чимину сейчас катастрофически не хватало. В отличие от их общей с Юнги комнаты, где каждая деталь была пропитана присутствием старшего, здесь всё было чужим, а значит — безопасным. ​Чонгук закрыл дверь на замок. Этот тихий щелчок прозвучал в голове Чимина как финальная точка. Он обессиленно опустился на диван, не снимая куртки, и уставился в одну точку на ковре. ​— Снимай ботинки, хён. Ты выглядишь так, будто готов сорваться с места и бежать марафон, — Чонгук поставил пакеты с едой на низкий столик. ​Чимин послушно разулся, но остался сидеть в той же напряженной позе. Чонгук не торопил его. Он включил неяркую светодиодную ленту — комната окрасилась в глубокий синий цвет, скрывая покрасневшие глаза Чимина. ​— Почему ты на меня так смотришь? — наконец спросил Чимин, не оборачиваясь. ​— Как «так»? — Чонгук сел на пол прямо напротив него, вскрывая контейнер с горячим раменом. — Я смотрю на тебя как на человека, который сейчас разобьется на куски, если не начнет говорить. ​Чимин горько усмехнулся. — Ничего не разобьется, Гук-и. Я просто устал. Тренировка была тяжелой, Хосок выжал из нас всё… ​— Хватит, — Чонгук отложил палочки и посмотрел Чимину прямо в глаза. В этом взгляде не было привычного мальчишества, только пугающая серьезность. — Ты устал не от Хосока. Ты устал смотреть, как Юнги-хён уходит. Сначала взглядом, потом мыслями, а теперь вот так — физически, в другую комнату, с другим человеком. ​Чимин открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. В синем свете лампы его лицо казалось бледным, почти прозрачным. ​— Он сказал, что это работа, — едва слышно прошептал Чимин. — Тэхёну нужна помощь, он хочет написать что-то личное… Юнги всегда помогает, когда дело касается музыки. Ты же знаешь, он не может отказать, когда видит искру. ​— А когда он видит, как ты гаснешь, он тоже не может отказать? — Чонгук подался вперед, сокращая расстояние. — Я видел вас утром на кухне. Я видел, как он на тебя смотрел. Это не было похоже на «работу». Но почему тогда сейчас он там, а ты здесь? ​Чимин закрыл лицо ладонями. Тепло рамена, запах специй, тихий голос Чонгука — всё это внезапно пробило брешь в его защите. ​— Я не знаю, Чонгук. Я правда не знаю. Мне казалось… — его голос дрогнул. — Мне казалось, что у нас есть что-то незыблемое. А сегодня я смотрел на них в зале и чувствовал себя… лишним. Будто я просто массовка в их личной драме. Знаешь, что самое страшное? Юнги даже не понял. Он подошел ко мне в коридоре и говорил о Тэхёне. Он защищал его передо мной. ​Чонгук молчал долго, позволяя Чимину выговориться. Он протянул руку и накрыл ладонь Чимина своей. Его рука была горячей и твердой, совсем не похожей на тонкие, холодные пальцы Юнги. ​— Ты не лишний, хён. Ты — сердце этой группы, — Чонгук сжал его пальцы. — Но если это сердце начнет болеть слишком сильно, оно просто остановится. Ты же понимаешь, что это недопонимание не закончится сегодня в студии? Они будут там завтра, послезавтра… ​— Я не хочу быть тем, кто устраивает сцены ревности, — Чимин поднял голову, и Чонгук увидел в его глазах первую сорвавшуюся слезу. — Это жалко. Юнги ненавидит драмы. Если я начну требовать объяснений, он просто закроется. ​— Значит, не требуй, — Чонгук придвинулся еще ближе, так что их колени соприкоснулись. — Просто позволь себе быть не «в порядке». Хотя бы здесь. Со мной. ​Чонгук потянулся и осторожно, кончиками пальцев, стер слезу с щеки Чимина. Это касание было другим. В нем не было той болезненной искры, которую всегда вызывал Юнги, но в нем был покой. Чимин вдруг почувствовал, как напряжение в плечах начинает спадать. ​В это время на тумбочке завибрировал телефон Чимина. Экран вспыхнул сообщением от Юнги: «Задержимся еще на пару часов. Спи, не жди». ​Чимин посмотрел на экран, потом на Чонгука. В синем полумраке комнаты он вдруг понял: пока Юнги строит стены в своей студии, здесь, рядом с макнэ, эти стены начинают рушиться. ​— Я не пойду сегодня к себе, — тихо сказал Чимин. — Можно я останусь у тебя? ​Чонгук не улыбнулся победно, он лишь кивнул, и в его взгляде промелькнула решимость, которую Чимин пока не смог разгадать. — Конечно. Можешь оставаться столько, сколько тебе нужно. Время в студии летит незаметно, когда ты заперт в коконе из звуков и бесконечных правок. Юнги откинулся на спинку кресла, чувствуя, как затекли плечи. Глаза нещадно пекло от мониторов. Тэхён, свернувшийся калачиком на диване с блокнотом, наконец уснул, прикрыв лицо краем своей безразмерной толстовки. ​Юнги посмотрел на часы: 3:45 утра. ​Он тяжело вздохнул и выключил аппаратуру. Тишина, обрушившаяся на студию, была оглушительной. Он накинул куртку на спящего Тэхёна — тот лишь что-то невнятно пробормотал во сне — и вышел в пустой, гулкий коридор агентства. ​Весь путь до общежития Юнги прокручивал в голове тот момент в коридоре у танцевального зала. То, как Чимин дернулся от его руки. Это было похоже на удар под дых. Юнги списывал это на усталость, на тяжелый день, на давление Хосока... Но внутри шевелилось липкое чувство вины. Он знал, что Чимин ждет его. Всегда ждет. ​Тихо провернув ключ в замке, Юнги проскользнул в их общую комнату. Он даже не стал включать свет, привычно ориентируясь в полумраке. Он ожидал увидеть знакомый силуэт, свернувшийся под одеялом, услышать мерное дыхание, которое всегда успокаивало его после безумного дня. ​Юнги подошел к кровати Чимина, собираясь по привычке поправить одеяло или коснуться волос младшего в знак того, что он вернулся. ​Кровать была пуста. ​Постель была заправлена так же идеально, как и утром. Подушка была холодной. Юнги замер, и его рука так и осталась висеть в воздухе. В груди что-то неприятно кольнуло — это был холод, который не имел отношения к температуре в комнате. ​Он обернулся, глядя на пустую комнату. Вещи Чимина лежали на месте, но самого присутствия Чимина — того невидимого тепла, которое делало это место домом — здесь не было. ​— Чимин-а?.. — едва слышно позвал он, хотя знал, что ответа не будет. ​Юнги достал телефон. Его последнее сообщение так и осталось висеть со статусом «Просмотрено», но ответа не последовало. Он сел на свою кровать, чувствуя, как на него наваливается осознание: он вернулся туда, где его впервые не ждали. ​А в это время, буквально через пару стен, в комнате Чонгука царил другой мир. ​Чимин спал на узкой кровати макнэ, уткнувшись носом в его плечо. Чонгук не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как размеренно вздымается грудная клетка Чимина. Рука Чимина, всё еще сжимавшая край футболки Чонгука, расслабилась во сне. ​Чонгук слышал, как в коридоре хлопнула дверь — Юнги вернулся. Он замер, прислушиваясь к звукам за стеной, и его рука инстинктивно приобняла Чимина крепче, словно закрывая его от всего мира. ​Он знал, что сейчас чувствует Юнги, стоя в пустой комнате. И, к своему собственному удивлению, Чонгук не чувствовал жалости. В нем рождалось нечто новое — защитная ярость за того, кого Юнги так легко оставил ради своих «черновиков». ​Чимин во сне жалобно всхлипнул и прижался к Чонгуку еще плотнее. Чонгук осторожно погладил его по спине, успокаивая. ​— Ш-ш-ш... спи, хён, — прошептал он в макушку Чимина. — Я здесь. Я не уйду. ​В эту ночь «золотой век» Юнминов не просто дал трещину. В эту ночь он официально закончился, хотя Юнги, сидя в одиночестве на своей кровати, еще отчаянно пытался убедить себя, что это просто случайность. Будильник на тумбочке Чимина прозвенел ровно в семь. ​Юнги подскочил на кровати, с трудом разлепляя веки. В голове еще шумел недописанный бит, а во рту был горький привкус вчерашнего остывшего кофе. Он первым делом глянул влево. ​Кровать Чимина выглядела… странно. Она не была пустой в том смысле, что на ней не было вещей. Одеяло было накинуто сверху, но как-то слишком небрежно, не по-чиминовски. Юнги протянул руку и нажал на кнопку выключения будильника. Тишина, наступившая следом, показалась ему неестественно звонкой. ​— Чимин-а? — позвал он, и его голос, хриплый и сонный, утонул в ворсе ковра. ​Ответа не было. Юнги сел, потирая лицо. В ванной было тихо. Он поднялся и, пошатываясь, дошел до двери санузла. Там всё еще висело полотенце Чимина — влажное, пахнущее тем самым цитрусовым гелем для душа. На раковине стояла его пенка для умывания. ​Всё было на месте. Почти всё. ​Юнги не заметил, что на полке в ванной стало чуть просторнее — исчез маленький дорожный несессер, в который Чимин обычно складывал самое необходимое для поездок. ​Когда в дверь постучал Тэхён, Юнги как раз стоял перед зеркалом, пытаясь пригладить волосы. ​— Хён! Ты живой? — Тэхён заглянул в комнату, держа в руках два стакана кофе. — Я зашел на кухню, а там Чонгук и Чимин уже завтракают. Чимин сказал, что ты поздно лег, просил тебя не будить до будильника. ​Юнги обернулся, чувствуя, как внутри немного отпускает. Значит, он просто ушел раньше. Просто завтракает. ​— Да, Тэ, иду. Кофе давай сюда, — Юнги взял стакан, жадно принюхиваясь к аромату. ​Пока Тэхён увлеченно рассказывал про новый аккорд, Юнги подошел к шкафу, чтобы достать свежую футболку. Он открыл дверцу, и в нос ударил знакомый запах — смесь парфюма Юнги и кондиционера Чимина. Вещи висели плотно. ​Но если бы Юнги присмотрелся, он бы увидел, что из стопки на нижней полке исчезли две пары любимых тренировочных штанов Чимина. Те самые, которые он обычно забирал «поносить» у Юнги. Чимин не забирал своё. Он просто перестал брать вещи Юнги. ​Весь этот день Чимин действовал как призрак. ​В обеденный перерыв, пока Юнги и Тэхён спорили в студии над текстом, Чимин тихо зашел в комнату. Он не включал свет. Его движения были быстрыми, расчетливыми. ​Он открыл ящик тумбочки. Достал наушники, пару зарядок, запасную электронную книгу. Всё это поместилось в его обычный рюкзак, с которым он ходил на тренировки. Никто бы и не подумал, что он что-то выносит. ​Он подошел к кровати Юнги. Подушка еще хранила вмятину от головы старшего. Чимин замер на секунду, его пальцы коснулись одеяла, но он тут же отдернул руку, словно обжегся. ​Куда он это нес? В комнату Чонгука. Там, в самом углу огромного шкафа макнэ, Чонгук уже освободил для него две полки. — Хён, просто складывай сюда. Никто не спросит, — сказал Чонгук вчера вечером, отдавая ему запасной ключ-карту от своей двери. ​Чимин не хотел «съезжать» официально. Это вызвало бы вопросы у менеджеров, у Хосока, у самого Юнги. Он просто решил, что будет «ночевать у Гука, потому что мы играем / смотрим фильмы / засиделись». Маленькая ложь, которая должна была стать его щитом. ​К вечеру Юнги вернулся в комнату на десять минут — переодеться перед встречей с Хосоком. ​Запах лаванды и цитруса всё еще был здесь. Он впитался в шторы, в ковер, в саму обивку мебели. Юнги вдохнул его полной грудью, и это на секунду успокоило его расшатанные нервы. ​Он сел на кровать Чимина, чтобы завязать шнурки. На тумбочке всё еще стояла их общая фотография из Парижа. Юнги улыбнулся, глядя на неё. ​Но когда он потянулся за своей курткой на вешалке, он задел локтем край шкафа. Дверца приоткрылась. Юнги мельком глянул внутрь и нахмурился. Что-то было не так. ​Верхняя полка, где обычно лежали кепки Чимина, казалась пустой. Раньше там была целая гора разноцветных козырьков. Сейчас — всего две. Черная и серая. Самые невзрачные. ​— Чимин-а? — негромко позвал Юнги, хотя знал, что в комнате никого нет. ​Он подошел к шкафу и провел рукой по вешалкам. Вещей всё еще было много. Толстовки, джинсы, сценические костюмы. Но… исчезли детали. Личные вещи. Те, что не выдают стилисты, а те, что покупаешь сам, потому что они уютные. ​В этот момент телефон в кармане завибрировал. Тэхён. — Юнги-хён, ты где? Хосок-хён уже зашел в студию! Он принес пиццу, говорит, будем слушать демку прямо сейчас. Живее! ​Юнги посмотрел на пустую полку с кепками, потом на телефон. «Наверное, стилисты забрали на примерку», — подумал он, закрывая шкаф. «Или Чимин решил разобрать завалы. Он давно жаловался, что места мало». ​Запах лаванды был таким сильным, таким родным, что Юнги просто не мог поверить, что пространство вокруг него медленно умирает. Он выключил свет и вышел, не заметив, что на полу у кровати Чимина больше нет его домашних тапочек. ​Чимин забрал их час назад. Теперь они стояли у кровати Чонгука. Вечер в общежитии тянулся медленно, как патока. После тренировки Чимин специально задержался в душевой дольше обычного, подставляя лицо под горячие струи воды, пока кожа не покраснела. Он не хотел возвращаться в комнату слишком рано — не хотел снова наткнуться на Юнги, который спешно собирается в студию, или услышать голос Тэхёна за дверью. ​Когда он наконец повернул ручку их спальни, внутри было темно и непривычно тихо. Слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу длинные изломанные тени. ​Юнги уже ушел. ​Чимин выдохнул, чувствуя, как в груди немного отпускает, и сел на край своей кровати. В темноте запахи ощущались острее. Здесь всё еще пахло Юнги: его тяжелым парфюмом, металлом из студии и чем-то неуловимым, горько-сладким, что всегда ассоциировалось у Чимина с защищенностью. Но теперь этот запах казался чужим, вытесняющим. ​На тумбочке Юнги стоял пустой стакан из-под кофе, который принес Тэхён. Чимин невольно протянул руку и коснулся его края. Еще теплый. Значит, они ушли совсем недавно. ​Чимин лег поверх одеяла, не раздеваясь. Он планировал провести эту ночь здесь — в последний раз. Ему нужно было понять, сможет ли он и дальше просыпаться в этой комнате, зная, что Юнги делит свои мысли, свою музыку и свое время не с ним. Он закрыл глаза, прислушиваясь к гулкой пустоте коридоров. ​Телефон на подушке завибрировал. Сообщение от Юнги: «Застрянем в студии до утра. Хосок хочет переписать вокальную партию Тэхёна, а мне нужно свести дорожки. Спи, Чимин-а». ​«Спи, Чимин-а». ​Два слова, которые раньше согревали, теперь отозвались в сердце глухим ударом. Юнги не придет. Он снова выбрал работу, снова выбрал Тэхёна, снова выбрал это «нам нужно», в котором Чимина больше не было. ​Чимин перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Она пахла свежестью, которую он сам придал ей, когда менял белье на выходных. Но теперь эта чистота казалась ему стерильной и мертвой. Он чувствовал, как комната, в которой они смеялись, спорили и засыпали в обнимку, медленно превращается в музей их прошлых чувств. ​В полночь он всё еще не спал. Его взгляд блуждал по очертаниям мебели. Вот кресло, на которое Юнги вечно кидал свою куртку. Вот полка с их наградами. А вот — пустая сторона шкафа, которую он начал освобождать днем. ​Эта пустота внутри шкафа пугала его меньше, чем та, что образовалась в его собственной груди. ​Чимин сел на кровати. Решение пришло не как вспышка, а как глубокий, осознанный выдох. Он не сможет спать здесь сегодня. Каждый вдох этого «их» воздуха причинял физическую боль, напоминая о том, что он потерял. ​Он встал, натянул кроссовки и накинул на плечи рюкзак, в который еще днем сложил свои гаджеты. В комнате было так тихо, что звук его шагов казался грохотом. Он подошел к двери ванной, помедлил секунду и забрал свой несессер с полки. ​Полотенце осталось висеть на крючке — мокрое, забытое. ​Выходя из комнаты, Чимин не стал оборачиваться. Он прикрыл дверь максимально тихо, стараясь не разбудить тишину. Коридор общежития встретил его синеватым светом дежурных ламп. ​До комнаты Чонгука было всего несколько десятков шагов, но Чимину казалось, что он идет по мосту над пропастью. Он приложил карту к замку, и тот пискнул, впуская его внутрь. ​В комнате макнэ было темно, только светился монитор компьютера. Чонгук обернулся, снимая наушники. Он не выглядел удивленным. ​— Пришел всё-таки? — тихо спросил он. ​— Он не придет сегодня, — ответил Чимин, ставя рюкзак у двери. — Он в студии. С ними. ​Чонгук встал, подошел к Чимину и просто положил руку ему на плечо. — Ложись на мою кровать, хён. Я доиграю и лягу на диване. Тебе нужно поспать. ​Чимин кивнул. Он стянул кроссовки и забрался под тяжелое, пахнущее Чонгуком одеяло. Здесь не было лаванды. Здесь не было Юнги. И, как ни странно, именно это позволило ему наконец закрыть глаза. ​А в студии на другом конце города Юнги в это время нажимал на «Repeat», раз за разом прослушивая голос Тэхёна, и даже не подозревал, что в эту самую минуту за его стеной в общежитии стало на одного человека меньше. Навсегда.