Эпизоды

Субботнее утро в доме Тодороки началось с едва слышного, но крайне раздражающего шороха страниц и позвякивания льда в стакане. Энджи, едва переступив порог кухни, нахмурился: его старшая дочь, вместо того чтобы видеть десятый сон в законный выходной, уже выстроила вокруг себя настоящую баррикаду из распечаток и учебников. — Фуюми, — пробасил он, подходя к столу и выразительно глядя на высокий стакан, в котором плескалось нечто подозрительно кофейное, — Ты время видела? Шесть тридцать утра. Ты свой организм этим ядом с самого рассвета травишь? Девушка даже головы не подняла, лишь посильнее сжала в пальцах карандаш, отмечая что-то в конспекте. Перед ней стояла миска с фруктовым салатом — единственное, что она позволила себе в качестве завтрака в последнее время. — Это холодный латте, пап, — глухо отозвалась она, — Мне нужно взбодриться, в понедельник у нас последний пробник! Энджи только покачал головой, открывая пачку овсянки. Глядя на свою дочурку, которая за последний год превратилась в бледную тень самой себя из-за бесконечной подготовки к экзаменам. Энджи уже не раз говорил ей, что она могла бы хоть немного разгрузить себя — она ведь круглая отличница и с легкостью сдаст любые тесты, но Фуюми была непреклонна. — От бодрости из этого стакана толку ноль, одни язвы в желудке, — проворчал он, насыпая крупу в кастрюлю. — Отложи ты эти книжки. Суббота же! Сходила бы с подругами прогуляться, платьица бы себе какие присмотрела… А этот твой холодный латте… Ты хоть представляешь, чем тебе в будущем аукнется такая «диета»? Вот, лучше каши скушай нормальной. Или вот, — он положил перед ней питательный батончик, — Возьми хотя бы это, мозгу нужна энергия. Фуюми зло зыркнула на отца, но в следующую секунду угрюмая гримаса сменилась жалобным стоном. Она капризно сутулила плечи, отодвигая батончик подальше, словно это была не еда, а активированная бомба. — Пап! — почти прикрикнула она, — Какой батончик? Я и так за это время почти пять килограммов набрала из-за того, что постоянно сижу над учебниками! А ты мне еще и это предлагаешь! Старатель озадаченно замер, оглядывая дочь. Пять килограммов? Где? В каком месте она их нашла? С его точки зрения, Фуюми скорее напоминала тростинку, которую вот-вот переломит пополам весенним ветром. — Пять... чего? — недоуменно переспросил он, но договорить ему не дали. — Доброе утро, — в кухню вошла Рей. Несмотря на то, что она только что вернулась после ночной смены, она держалась на удивление прямо, хотя усталость за восемь часов работы — а то и больше, учитывая её рвение — всё же читалась в чуть замедленных движениях. — Энджи, не ворчи на девочку, — Рей мягко улыбнулась, присаживаясь рядом с дочерью и ласково погладив ту по макушке. — Фуюми, ты прекрасно выглядишь, и никакие пять килограммов тебя не испортили. — Я просто забочусь о здоровье семьи! — Энджи скрестил руки на груди, чувствуя, как его авторитет стремительно тает. — Три ночные смены подряд, Рей! Твой руководитель в отделении совсем крышей поехал? Это же издевательство в чистом виде! В голове Энджи невольно всплыл образ одного врача из старой русской комедии. Специфичный был тип: вечно орущий на своих подопечных, язвительный и считающий, что сон — это для слабаков, а работа в семь смен — лучший способ «обучения». Старатель непроизвольно сжал челюсть: не дай бог над Рей стоит такой же картавый самодур, считающий своих подчиненных «инфузориями». Он бы с огромным удовольствием объяснил этому местному тирану правила хорошего тона... желательно, максимально наглядно. Рей тем временем невозмутимо потянулась к чайнику, обдавая мужа коротким взглядом, она явно была чем-то довольна. — А ты сам давно на часы смотрел, когда с патруля возвращаешься? — поддела она его. — Можешь считать это моей маленькой местью. По крайней мере, теперь ты знаешь, что я чувствую, когда ты в лишний раз задерживаешься на работе. На кухню, сонные и лохматые, ввалились Нацуо и Шото. Рей, как раз допившая свой чай, с тихим вздохом поднялась из-за стола. Она мягко чмокнула Энджи в щеку — тот пожелал ей хорошего сна, чмокнув в ответ, — и направилась к лестнице, по пути привычно потрепав по макушкам Фуюми и Нацуо. Возле Шото она задержалась на секунду, нежно поцеловав младшего в лоб, прежде чем окончательно уйти спать. Шото проводил мать тоскливым взглядом, после чего с нескрываемым отвращением уставился на тарелку с овсянкой, которую отец с видом триумфатора водрузил перед ним. Нацуо же, как существо более адаптированное к суровым реалиям отцовской кухни, уже вовсю орудовал ложкой, поглощая кашу за двоих. — Опять корчишься? — Энджи недовольно зыркнул на младшего, накладывая порцию себе. — Ты как и Фуюми — о здоровье не думаешь, готов всякую дрянь кушать, лишь бы не полезное. Скоро от вашей «диеты» одни тени останутся. Впрочем, глядя на то, как Шото едва ли не с мученическим видом ковыряет ложкой вязкую массу, Старатель всё же сжалился. Ворча под нос, он достал из холодильника яйца и принялся разбивать их над сковородой. Пока на плите шкварчало масло, Энджи краем глаза наблюдал за сыновьями. Нацуо, наклонившись к самому уху Шото, что-то заговорщицки шептал, активно жестикулируя. Шото в ответ лишь громко фыркал, хотя в его глазах явно читался неподдельный интерес. Эта картина вызвала в памяти недавний, до крайности позорный вызов в школу к младшему сыну. Тот одноклассник Шото орал так, что, казалось, стены в кабинете директора треснут, яростно тыча пальцем в сторону Тодороки. Парень вопил на всё крыло о том, что Шото «отравил» его бенто какой-то жуткой химией, из-за которой у него началось неконтролируемое и крайне шумное отхождение газов прямо посреди урока. Вину Шото тогда доказать так и не удалось — мальчик стоял перед директором с самым невинным лицом, отрицая любую причастность. И их в итоге отпустили за отсутствием улик, но Энджи-то был далеко не дурак. Сложить два плюс два ему не составило никакого труда. Он сразу понял, откуда ноги растут. И вечером того же дня оба сына отхватили от него по полной программе. Шото — за то, что так необдуманно и, откровенно говоря, подло подсыпал в чужую еду всякую дрянь. А Нацуо — за то, что снабдил брата результатами своих «медицинских изысканий», совершенно не заботясь о последствиях. Шото пытался оправдаться тем, что это было «максимально безопасно и даже полезно для микрофлоры» и вообще, этот придурок сам нарвался. Нацуо лишь поддакивал, пока оба не получили по подзатыльнику, а затем и под ледяной тон матери, читавшей им трехчасовую лекцию о морали. Завтрак закончился в относительной тишине. Энджи, все же заботливо предложил дочери развеется и побегать на свежем воздухе — размять затекшие мышцы и заодно прихватить с собой Нацу. Дочь сперва хотела отмахнуться, но все же под напором брата встала изо стола. Сам же Энджи, прихватив Шото, направился к машине. Суббота обещала быть спокойной: в агентстве намечалось всего несколько часов бумажной волокиты и один относительно небольшой рейд, и он рассчитывал вернуться домой пораньше. Пока внедорожник мерно поглощал километры городских дорог, Старатель мельком поглядывал на младшего сына. Энджи невольно задумался, в какой момент его двенадцатилетний малыш превратился в этого целеустремленного помощника. А началось всё, как ни странно, с Елены — младшей сестры Ивана. Девчонка была той еще занозой для инженерного отдела: её любопытство и упрямство доводили руководителя техников до нервного тика. Чтобы та наконец отвязалась от инженеров и не путалась под ногами у оперативников, Энджи выделил ей старый захламленный чердак под личный кабинет. Шото, который и раньше любил таскаться за отцом хвостиком, быстро присоединился к Елене. Пока она разбирала завалы в своей новой «мастерской», Шото пропадал там часами, помогая ей обустраивать логово. Но стоило подруге окончательно отвоевать себе право на личный угол и работу с гайками, как в Шото проснулась фамильная гордость вперемешку с чувством несправедливости. Его явно задевало, что девчонка уже при деле, а он, будущий глава этой огромной корпорации, просто шатается по этажам как гость. С того момента Шото начал буквально выгрызать себе работу. Энджи это льстило — он был рад, что сын так рано осознал вес ответственности, которая в будущем ляжет на его плечи. Но как отца его пугал график: шесть-семь уроков, репетитор по английскому, секция спортивной гимнастики, а вечером еще и тренировки по боевым искусствам и причуде... У ребенка просто не оставалось времени для отдыха и ребячества. Тайное стало явным, когда Энджи позвонил тренер по гимнастике с жалобой на прогулы. Выяснилось, что Шото просто забил на секцию, проводя это время в агентстве, выпрашивая у сотрудников мелкие поручения, которые тем самим было лень выполнять. Когда Энджи предъявил сыну за это, тот выдал целую тираду. Шото яростно доказывал, что за шесть лет он уже набил отличную базу, а в средней школе гимнастика потребует еще больше времени ради профессиональных высот, которые ему даром не сдались. Групповые выступления на школьных олимпиадах, где тренер заставлял его «плясать как акробата в цирке», вызывали у мальчика лишь раздражение и ярость. Энджи, поразмыслив, вынужден был признать: сын прав. Координация и гибкость у Шото были на высоте, а заставлять его выступать перед публикой против воли не имело смысла. Пожурив сына для приличия, Старатель разрешил ему оставить секцию с нового учебного года. Так Шото официально — то есть неофициально — стал его личным помощником.

***

Тишину огромного кабинета нарушил резкий свист рассекаемого воздуха, и в открытое настежь панорамное окно, едва не задев массивную раму, влетел Шиньо. Он приземлился на ковер с кошачьей грацией, сложив темно-красные крылья, и, не дожидаясь приглашения, швырнул на стол папку, перетянутую потертой резинкой. — С тебя причитается, огненный, — Шиньо усмехнулся, по-хозяйски опираясь ладонями о край стола. — Пришлось полсмены в баре выслушивать нытье одного сопливого информатора, чтобы выудить нужные адреса. Твой вчерашний запрос был тем еще геморроем. Энджи даже не вздрогнул. Он привык к таким визитам с тех пор, как Шиньо, официально признанный невиновным после десяти лет Тартара, обосновался в своем родном районе. Открытый им бар стал идеальным местом для сбора информации, а старая дружба, скрепленная нерушимым контрактом одной из сотрудниц Агентства, превратила Шиньо в самого ценного «невидимого» помощника Старателя. — Здесь всё? — Энджи открыл папку, быстро пробегая глазами по рукописным заметкам и схемам. — Всё, что удалось вытрясти за сутки, — Шиньо выпрямился, разминая плечи. — Твои сайдкики и за сто лет не выудят оттуда ничего полезного, а мне там каждый второй задолжал. Так что имей в виду, в следующий раз тариф вырастет. Ночная жизнь нынче дорожает. — Я оплачу счета твоего заведения в конце месяца, как обычно, — буркнул Старатель, не отрываясь от документов. — Ну, я на это и рассчитывал, — Шиньо хитро прищурился. Его взгляд на долю секунды задержался на кожаном кошельке Энджи, который тот опрометчиво оставил на столе рядом с бумагами. Пока Старатель углубился в изучение схем заброшенных складов, Шиньо бесшумно шагнул к окну. Одно неуловимое движение — и пара крупных купюр исчезла в рукаве его куртки. — Бывай, Энджи. Постарайся не спалить весь район, когда будешь накрывать эту лавочку, — Шиньо козырнул на прощание и, камнем рухнул вниз, чтобы через мгновение расправить крылья и взмыть над крышами. Энджи проводил его тяжелым взглядом. Он прекрасно видел, как кошелек чуть сдвинулся, но лишь устало потер переносицу. Пусть забирает — за ту информацию, которую поставлял Шиньо, это была сущая мелочь. Старатель поднялся из-за стола, активируя огненную причуду по костюму и лицу. Пора было переходить от бумаг к делу. — Ван, ко мне в кабинет, — коротко бросил он в интерком. Через секунду пространство в центре кабинета подернулось рябью, и из воздуха материализовался Иван. Его причуда телепортации была незаменима для молниеносных рейдов. Следом за ним в кабинет вошли двое сайдкиков, уже экипированных для выезда. — Документы на столе, — Энджи кивнул в сторону папки, поправляя геройское снаряжение. — Шиньо нашел логово. Иван, перемещай нас по первому адресу. Остальные — по протоколу захвата. — Понял, шеф, — Иван коснулся плеча Старателя, и мир вокруг них на мгновение сжался в точку.

***

Энджи возвращался домой уже затемно. Суббота, которая по всем планам должна была стать спокойной, в итоге выжала из него все соки, и теперь он сидел за рулем, злой как черт, яростно раздувая ноздри. Конечно, в его работе не всегда все идет по плану, но в этот раз причина его бешенства была совсем не в сорванной обвале. Когда он, уже изрядно измотанный, снимал геройский костюм и собирался наконец-то свалить из агентства, на телефон прилетел звонок от куратора Тойи. План-то у них был какой? Всё должно было пройти чинно-благородно: Тойя в очередной раз вдрызг ругается с директором и куратором, те окончательно теряют терпение и с позором выпирают его из интерната. Идеальная легенда, все концы в воду. Но этот бешеный ребенок с шилом в одном месте решил, что просто уйти — это неинтересно. Куратор, едва не заикаясь от злости, выдал, что минут десять назад этот оболтус просто взял и сбежал, прихватив с собой… мотоцикл. Угнал, блять, байк прямо под носом у охраны и скрылся в закате! Энджи сжал руль так, что кожа затрещала. Он и так слишком много позволял сыну, но это уже переходило все границы. У него право на водительское удостоверение только через год появится, а он уже на двух колесах по ночному городу рассекает! И когда только научился, паршивец? В какой момент он успел освоить технику, пока отец думал, что тот прилежно грызет гранит науки? В памяти невольно всплыли события пары дней назад, когда они дома устраивали те самые «театральные постановки». Для убедительности им пришлось разыграть настоящий спектакль с битьем посуды и истериками, чтобы у определенных личностей не осталось сомнений: в семье Тодороки раскол. Старший сын тогда решил не мелочиться и пересрался со всеми, включая младших. Особое впечатление от этого спектакля получил Шото. Тойя выплеснул на него столько напускной желчи, что младший, не ожидавший настолько правдоподобной актерской игры брата, едва не разрыдался прямо на месте. Энджи до сих пор помнил широко распахнутые, полные обиды глаза и то, как Шото отчаянно закусил губу, пытаясь сдержать слезы. Видеть это было невыносимо, и Старатель тогда едва заставил себя не выйти из образа, чтобы просто подойти и успокоить ребенка. А когда в стену полетела любимая ваза Рей, Энджи едва сдержался, чтобы не выдать сыну реальный подзатыльник вне всякого сценария. «Ну погоди у меня, — думал он, сворачивая в сторону поместья, — Дай бог тебе только попасться мне на глаза. Устрою я тебе и мотоциклы, и побеги».