Гул воспоминаний

«Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом». Однажды Фридрих Ницше сказал эти слова. Даже спустя несколько лет Слава ощущал их в себе — как губку, которая даже сухой впитывает воду. Незаметно. Непрошено. Просто потому, что так устроена. Он подавлял старые воспоминания — ту самую плёнку, которая иногда выпадала из проигрывателя, заедала, начинала противно шипеть. Но вместо того чтобы выбросить, он каждый раз ставил её обратно. И слушал. До хрипа. До боли в ушах. Сейчас, стоя в бетонном коридоре, он вдруг почувствовал, как мысли постепенно сходят на нет. Не исчезают — просто отступают, давая место чему-то другому. Свободе? Может быть. Или просто усталости враждовать даже с самим собой. В последний раз затянувшись, он всё же спросил: — Почему ты не в Москве? Всё никак. Там твой дом. Да и друзей больше. Алишер выдохнул дым — медленно, задержав его в лёгких на пару лишних секунд, будто пробуя на вкус сам вопрос. Повернул голову. Посмотрел не на Славу — куда-то сквозь него, в бетонную стену напротив. — Ну ты же не в Москве живёшь, — сказал он ровно, без интонации, просто констатируя факт. — Тем более пару дней ничего не сделают, если я побуду здесь. Пару дней. Слова застряли в голове Славы, как осколки. Он перебирал их, пытаясь собрать в цельную картину. Что? Каких пару дней? Ну, то, что они уже второй раз встречаются в таких местах, — это же не означает, что он его специально преследует? Или означает? Слишком запутано. Но это всего лишь мысли. И кому до него дело? Пару дней увидится — и уедет уже в свою Москву. А может, опять за границу. Какой смысл на пару дней общения? Бред. Просто бред. Он усмехнулся своим же мыслям — криво, одними уголками губ. — Ясно. Снял, наверное, хоромы себе хорошие, — сказал он с лёгкой насмешкой, больше похожей на защитный рефлекс. — Ахах. Морген не улыбнулся в ответ. Он вообще редко улыбался по-настоящему — так, чтобы глазами. Сейчас его лицо оставалось спокойным, почти безжизненным, как маска, которую надевают, когда не хотят показывать, что происходит внутри. — Это настолько важно? — спросил он тихо. — Или волнуешься за меня? Он ухмыльнулся — недобро, с какой-то хищной ноткой, и посмотрел на Славу. Взгляд скользнул по лицу, задержался на секунду у глаз — и от него стало неуютно, будто тебя просвечивают рентгеном, видят каждую трещину. Слава выдержал. Не отвёл глаза. — Нет, — сказал он слишком быстро. Поправился: — Я знаю, что ты можешь всё сам. Просто интересно. Правда заключалась в другом. В том, что это не было «просто интересно». В том, что вопрос прозвучал потому, что внутри что-то ёкнуло. Не ревность. Не страх. Что-то другое, чему Слава не хотел давать имя. Он полез в карман за телефоном. Экран вспыхнул — холодный белый свет, обжигающий глаза. Часы: почти одиннадцать вечера. Уведомления: ноль. Одни лишь сообщения от рекламных ботов и рассылок, которые он когда-то по глупости разрешил. Ясно. Как обычно. Он сунул телефон обратно. Провёл ладонью по лицу — устало, тяжело, будто пытался стереть с себя всё, что налипло за этот вечер. Морген докурил, отложил вейп в карман и посмотрел на Славу. — Ладно, — сказал он буднично, как о чём-то незначительном. — Пошли уже. А то холодно. Слава посмотрел на улицу — через мутное стекло двери. Там действительно было холодно. — Ага, — кивнул он. Они вошли в клуб. И в этот момент — короткий, почти незаметный — Слава понял, что холодно было не снаружи. Холодно было там, где кончается война и начинается тишина. А он уже не мог отличить одно от другого. Где-то за стеной снова заиграла музыка. Глухо. Отдалённо. Будто кто-то пытался заглушить войну, которая только начиналась. Или уже никогда не скончалась