Сладкий запретный плод.

Эта церковь никогда не казалась Пугоду нормальной, царствием Божьем. Всегда здесь происходило что-то странное, нечестивое, не то, что должно быть в настоящем священом доме. В мистику Пугод никогда не верил, да и быть честным, до сих пор. Все, что происходит в этой церкви - лишь проделки нелюдей, что посмели осквернить святилище одним своим взглядом. Педофилы, убийцы, насильники - все они приходили в дом Божий, замаливали свои грехи у таких же тварей как они сами, надеялись, что им ничего за это не будет, не явится на них кара Божья за их постыдные проказни. Но Пугод другой. Он даже взглядом не удосужит подобных таким, выгонит, пристыдит, да на всю округу, без капли стыда. Таких нечистей надо гнать розгами с деревень, гнать в леса с дикими тварями, дабы те никогда не посмели вернуться сюда, не посмели снова осквернить царство Божие взглядом своим гнилым. Пугод - идеальный священник, остальным стоило бы поучится у него, как вести себя в святилище. У Пугода семьи не было, да и не совсем он и хотел ее, если честно, хоть и по законам церковным обязан обзавестись женой-умницей, которая, рискуя своим здоровьем, народит минимум десять детишек и сама воспитает, не посмеет перечить мужу, когда не надо и взглядом не окинет. Будет просто молча существовать, да потакать прихотям любимого мужа. Но Пугод не такой, он доволен своей жизнью, обязав себя связать ее только с Господом Богом, вести ему вечную службу, даже краем глаза не глянув на бюст женщины. А, может, и взглянет...

***

Димитрия... Такое красивое и необычное имя, что оно сразу зацепило Глеба. Но вот имя ей совсем-совсем не подходило, как оказалось. Грубый голос, который пытаются выдавить дабы он более походил на женский, выраженные черты лица, ниже Пугода всего лишь на пол головы, когда сам священник не такой и низкий, можно сказать самый высокий в поселке. Все это нельзя было приписать девушке. Да еще и ее формы такие... Не такие. Все это казалось до безумия странным и не понятным, запутывая и туманя голову молодого священника. Не может же это быть мужчина, косящий под женщину? Нет, конечно нет, такое даже уму не постижимо! Но эта новая монашка совсем не выходила у него из головы, он все думал и думал. Пугоду не свойственно думать о ком-то другом, такого никогда не было. Но это ведь простой интерес из-за необычной внешности, ведь так? Да, однозначно да, успокаивал себя Пугод и отвлекался тем, что нес службу. Он чувствовал себя грязным за подобные мысли и отмаливался каждыми днями - после и перед сном. Но Димитрия все больше и больше манила его, словно накладывала какие-то нечестивые чары, завлодевала им, пробиралась под кожу и щупала его кости внутри, выламывая при каждом встречном взгляде. Пугод, кажется, сошел с ума...

***

— Димитрия, ну что же ты делаешь! Не свойственно женщинам таскать такую тяжесть, поставь обратно, надорвешься же!— Слегка прикрикнул Пугод, зная, что монашке все будет прекрасно слышно, ибо эхо в церкви сильное. — Не волнуйтесь, святой Отец, я и коров таскала, и с этим значит справлюсь.— Полуулыбнулась она и, взяв тяжелую деревянную коробку, с легкостью понесла ее в подсобку, пока Пугод молча за ней наблюдал. Все это казалось ему до безумия странным и не правильным. Нет, вы не подумайте, Глеб достаточно смышленный парень, но он попросту не хотел признавать то, что его догадки насчет новой монахини верны, все таки вдруг, и такие люди урождаются. Это значит, что человек чем-то сильно нагрешил, разгневал Господа и тот сослал на него проклятье на всю жизнь, вот и Димитрия что-то сделала. 《— Да, я уверен, что так и есть.》— Успокоил себя Пугод, глубоко вдохнул полной грудью и отправился очищать иконы от накопившейся за два дня пыли.

***

Все чаще и чаще Пугод ловил себя на совсем чуждых, неправильных думах, не характерых ему. Перед сном мысли сами лезли ему в голову, сея там похоть и разврат, а сны снились откровенные, с разными сценариями и исходами. Вот только они с Димитрией бегали по полю, собирая цветы, а в следующий миг они лежат на сене, страстно целуются и трогают друг-друга в совсем интимных местах.Пугод каждый раз сходил с ума от своих грязных мыслей и вымаливал прощения теперь не только по утрам да ночам. Но с каждым сном они заходили все дальше и дальше, совсем лишая рассудка раба Божьего. Казалось, он сходит с ума, совсем не совладает с собой. Думалось, что это нечисть пробралась в разум молодого священника и творила там всякую грешность. Глеб не мог долго находится рядом с Димитрией, снова и снова в голову лезли ужасные мысли и приходилось быстро уходить, придумывая отмазку находу. А Димитрия словно наоборот, все пыталась быть ближе к церковнику, очей своих черных с него не сводила. И Пугод нервничал. Нервничал так, что практически волосы на себе драл, да колени разбивал об твердый деревяный пол в мольбах. Он нехотя начинал сдаваться, принимал этот грех и непроизвольно тянулся к монашке. Нет, не рукам, он бы и в жизни к ней не прикоснулся даже с разрешения! Он тянулся мыслями, разумом и, кажется, даже сердцем. Когда в селе начался дефицит пропитания, Пугод делился с Димитрией последними корками хлеба. Она девушкой была крупной, в отличии от Глеба, ей надо было питаться в два раза больше, а он продержится пару дней без еды, ему не привыкать к такому, детство вынудило.

***

Ревность подкралась незаметно, неожиданно. Так же, как и новый поселенец с соседского села, с которым Димитрия сразу сдружилась. Клайд был простым селянином, работал на скотобойне как и добрая половина жителей. Он был красив, высок, худен, с аккуратными чертами лица и густыми волосами, что переливались на свете солнца. Во всем был идеален, даже слишком, за то и все местные девчушки потянулись за ним, чуть ли не вырывая у друг друга длинные косы за соперничество. Во всем этом, пожалуй, только Димитрия да замужние не участвовали, лишь наблюдали со стороны, похихикивая в кулак. И Пугод был рад, что его возлюбленная была не там, не с ними. Но колющее чувство давало о себе знать всякий раз, как он видел их вместе, весело о чем-то щебечащих, смеясь на весь поселок. Глеб лишь всегда наблюдал из тени церковной, не сводя взгляда до того момента, пока его не заметят, только после этого он уходил и не видел его почти никто до следующей службы. Так и стали проходить дни, Димитрия все больше сближалась с новичком, смело называя его "лучшим другом", а Пугод молчал. Молчал и выслушивал рассказы монахини, которая все время активно жестикулировала. Это, кстати, тоже не свойственно девушкам, не воспитывают их так.

***

Очередное летнее утро. На весь поселок разнесся звон колоколов - началась служба. Прихожане неспеша приходили в дом Божий, молились, некоторые ставили свечку за усопших и уходили трудиться на благо села. Пугод был тих, как и всегда. Просто нес службу, если надо давал наставления и так по кругу. Вся голова была забита монахиней - Глеб признал, он грешник. Хотелось ее обнимать, трогать, целовать эти пухлые алые щеки, губы. Он хотел, но не мог, не посмел бы так осквернить такую невинную, неидеальную красоту. Он скучал, наблюдал, но никогда бы не подошел, не рассказал бы свой грех. Не смог бы. Он тонул в своих раздумьях, но в то же время и не жалел о них. Темный пронизывающий взгляд Димитрии все чаще и чаще заострялся на священнике, ее легкие случайные касания обжигали. Казалось, словно она делает это специально, дразнится, но не дается. И Пугоду нравилась эта некая игра. Ему нравилось любить, но он не хотел быть любим, строить семью. Не хотелось становится как другие священники, это не его, не для него. Он уверен, что был бы отвратительным мужем и отцом, семьянин из него уж явно никакой. И он просто наблюдал с полуулыбкой, как она резвится и радуется с новоиспеченным другом. Если она счастлива, то значит счастлив и он, и это все что нужно.

***

— Пора бы разобрать кладовку, святой Отец, все вываливается уже.- Внезапно заявила одна из монахинь. Низинькая молодая девушка, со светлой-светлой кожей, с русыми волосами и ярко голубыми глазами. — Хорошо, я этим займусь. А ты, будь добра, отмой пол.— И ушел, оставляя кивнувшую ему девчушку позади, которая вскоре тоже удалилась выполнять даное ей поручение.Кладовка и правда была забита до самого потолка, слишком много давно не нужного мусора. 《— Это надолго...》— Вздохнув, Пугод принялся разбирать весь многолетний хлам, чихая от пыли, забивающейся в ноздри. Повиснув в своих мыслях, он почувствовал пронизывающий взгляд где-то со спины. Тишина в церкви была оглушающей, разносилась эхом. Казалось, что здесь слышалось не только его дыхание. — Святой Отец, можно я задам Вам глупый вопрос?— Пугод вздрогнул от внезапного грубого голоса и, не оборачиваясь, кивнул. — Задавай, дитя мое. — Почему у Вас до сих пор нет семьи? Многие заводят семьи еще с шестнадцати лет, а Вы и в двадцать шесть не завели, даже на девушку не взгляните.— вопрос был неуверенным, тон голоса немного притих, хотя девушкой Димитрия была шумной. А Глеб застыл с поднятыми руками у ящика, который хотел взять. В голове вновь и вновь всплывал этот странный, но такой честный вопрос. Раньше Пугод тоже задавался этим вопросом, почему он не как все? Но ответ всегда был один - не интересно. Он никогда не чувствовал влюбленности, не отвечал взаимностью и жил для себя. Ну, как минимум до той поры пока не пришла до безумия не правильная монахиня. — Не нашел своего человека. Считаю, мне еще рано. Чего это ты так внезапно заинтересовалась этим вопросом?— Спустя полминуты ответил священник, все таки беря ящик и разбирая его на нужное - не нужное. Димитрия поджала пухлые губы, обводя церковь взглядом. — Мне просто стало интересно. Вы красивый, добрый, всегда поможете и хорошо относитесь к женщинам, никогда не прикоснетесь к ним.— Пугод лишь тихо прыснул, качнув головой. Ответа от него не последовало. В зале эхом разнеслись тихие неуверенные шажки, подходящие к нему со спины. — Святой Отец? — Слушаю, дитя. — А Вы... Когда нибудь влюблялись в мужчину?— И весь мир застыл. Тишина даже не была тишиной, стало просто никак. Эти слова, до безумия неправильные и мерзкие, отозвались гулом в зале, в ушах, в голове. Пугод медленно повернул голову к Димитрии, хмуря брови. Та опустила взгляд в пол. — О чем таком ты говоришь, дитя? Как тебе не стыдно прозносить такие нечуждые текста в доме Божием? Не бывает такого, Димитрия! Отправляйся в погреб немедля, да отмаливай свои грехи!— Пугод сам не ожидал что так разозлится на какую-то глупость, которой даже не существует. Но он разозлился. А Димитрия осталась стоять, даже не двинулась с места.— Что я сказал? Уходи с глаз моих! — Нет.— Внезапно выпалила Димитрия, поднимая такой привычный взгляд, глядя слово в душу. Глеб опешил от такого и даже замешкался. Только он открыл уста чтобы что-то сказать, как его внезапно затолкали в коморку, прижимаясь всем телом и закрывая скрипучую дверь за спиной. От такой близости дыхание священника сперло, а щеки загорелись. — Святой Отец, Вы уже влюбились в мужчину, Вы не можете отрицать того, что поняли кто я с первого взгляда, просто не хотели признавать этого.— Тяжелое и горячее дыхание девицы чувствовалось на шее, заставляя ее гореть словно огнем. — Ч-что ты несешь, нечестивая? Прекрати это все, немедля! — Святой Отец, я знаю что Вы хотите меня всего, я имею отличное зрение, особенно на вас.— Димитрия прижалась ближе, кладя массивные, неаккуратные руки на плечи Глеба, а тот постепенно стал сдаваться. Она, или, быть точнее, уже он, был прав, он ведь с самого начала все понял, но не признавал, оправдывался, что такого быть не может и это все лишь выдумки грешных. Как оказалось, он сам грешник, да такой, что и представить нельзя. — Как твое настоящее имя?— Словно выдохнул эти слова Пугод, глядя в темные глазницы перед собой. Почти хрупкие плечи под красными руками напряглись. — Дмитрий, святой Отец.— Он полуулыбнулся, прижавшись настолько близко, насколько только мог себе позволить.— Я ловил Ваши взгляды с самого начала, я знал, что запретный плод сладок, и Вы нарушили запрет. Обратного пути больше нет, Отец, остается поддаться искушению.— И он был прав как никогда. Пугод уже совершил сильнейший грех - влюбился в мужчину, преодетого в женские тряпицы. Он и подумать не мог, что такое есть в действительности, думал, что сказки это все.Он ошибся. В очередной раз он ошибся. И он поддался. Поддался грязному искушению, к которому его подначивали глаза спереди. Их губы встретились так же неожиданно, как и они сами в первый раз. Светлые худые руки блуждали по телу, изучая объект раннее доступный ему лишь во снах и мыслях, когда же "запретный плод" повторял движения старшого. Это могло продолжаться до бесконечности, и так и было. Они потеряли всякий счет времени, они лишь трогали и трогали друг друга, вжимались в друг друга, дышали друг другом. Времени, людей за хлюпкой дверью, жителей, глупого Клайда и даже Бога больше не существовало, были только лишь они и их чувства. Впервые Дмитрий оголился, дал прощупать себя всего и везде, извивался под руками Пугода и тяжело дышал тому в ухо, хватаясь за его плечи крепкой хваткой. Все произошло быстро и внезапно, как оказалось. На черной рясе священника появилось белесое пятно, впитываясь моментально не только в ткань, но и казалось в само тело. Оба тяжело дышали, уткнувшись лбами в друг друга. Дмитрия слегка потресывало, он был опаленым, но расслабленным - таким, как никогда раньше. — Господи, прости душу мою грешную, за то что я подался искушению и разврату с мужчиной...— Тихо причитал себе под нос Пугод, закрывая очи. По щеке скатилась слеза, а сам он тяжело и рвано задышал, прижимая парня к себе за талию. Тот ничего не сказал, лишь прижался, закидывая руки ему за шею, толстыми пальцами зарываясь в пышную копну волос, так и стоя нагим на дрожащих ногах. Глеб уткнулся носом в шею напротив, глубоко вдыхая сладкий запах свежего красного яблока. — Я такой грешник, Дмитрий, что я наделал..? Я нас загубил, Господь зол на нас...— Послышался дрожащий шёпот в шею, пуская волну мурашек у краснотелого. — И пускай он будет зол, Отец, я больше не хочу Вас отпускать, хочу связать узы с Вами, даже если не смогу народить Вам кучу детей как положенно. Даже если я не прекрасная женщина.— Тихо ответил младший, прижимаясь носом к щеке напротив, а его рука потянулась вниз, туда, где был запретный плод для них двоих.