Добро пожаловать на дно, Ваша Светлость.

— Уверена, что хочешь просто поговорить? — я проигнорировал Лайса, глядя прямо тебе в душу. — Напомнить тебе, что обычно бывает тогда, когда мы остаемся наедине?.. Мы шли по техническим коридорам корабля. Здесь не было роскоши залов — только голый металл, переплетение труб и низкий гул работающих реакторов. Свет мигал в такт работе двигателей. Ты слышала мои шаги за спиной. Тяжелые, уверенные, хищные. Я не просто шел рядом — я преследовал. «Ты злишься. Хорошо. Гнев — это тоже страсть», — думал я, глядя на твою прямую спину. Мои руки зудели от желания схватить тебя за плечи, развернуть и встряхнуть так, чтобы вся твоя напускная холодность осыпалась, как шелуха. Я чувствовал твой запах — тот самый, который снился мне последние ночи. — Что, так и будем петлять, или мы просто гуляем, пока ты сбрасываешь напряжение? — мой голос прозвучал совсем близко, прямо над твоим ухом. Насмешливый, мягкий как патока и ядовитый, как змея. Ты резко остановилась в тупике у массивной переборки и развернулась. Твоя грудь тяжело вздымалась. — Ты ведешь себя как последний подонок, Килао. Тебя так задело, что я считаю что та ночь была ошибкой? На Саттари ты был хозяином положения, но здесь, на глазах у моих друзей... — Твои друзья видят в тебе святую, — я сделал шаг, сокращая расстояние до минимума. — Но я знаю правду. Я видел, как твои зрачки расширяются от одного моего прикосновения. Твое молчание... это была трусость. Ты испугалась того, что почувствовала там. Мои глаза сканировали твое лицо, задерживаясь на твоих губах. Мое дыхание было горячим и пахло горьким кофе и мятой. Мой внутренний демон завыл от восторга: мы были одни, в самом сердце моей стальной империи, и никакие правила аристократов Истри здесь не действовали. Я отошел к противополжной стене. Всего на шаг. Глядя на тебя сверху вниз. Металл стен корабля вибрировал под моими лопатками, вторя гулу реакторов и бешеному ритму пульса в моих висках. Я чувствовал твое загнанное дыхание, видел, как дрожат твои ресницы, но взгляд... взгляд внезапно изменился. Мягкость исчезла, сменившись ледяной, почти кукольной маской. Ты смотрела на меня так, словно я был грязным пятном на твоём безупречном белом костюме. — Килао, сколько ты хочешь? — Твой голос прозвучал как хруст ломающегося льда. Я замер. Моя бровь непроизвольно поползла вверх. В голове пронеслась мысль: «Она серьезно?» — За молчание, — продолжила ты, и в каждом слове сквозило такое фальшивое высокомерие, что мне захотелось рассмеяться тебе в лицо. — Я не хочу больше слышать о том, что... произошло на Саттари. Это была ошибка. Обычно я даже не смотрю в сторону таких, как ты. — «Ошибка»? «Таких, как я»? — Я медленно повторил эти слова, смакуя их, как дорогой, но отравленный напиток. Ты думаешь, что можешь выставить мне счет? Твое высокомерие бьет по мне сильнее, чем любая пощечина. Ты называешь нас «ошибкой», ставишь себя выше меня... Но я-то видел ту, другую тебя. Ту, что не боится грязи. Ярость, холодная и колючая, затопила меня. Ты решила поиграть в аристократку? Здесь, в моих технических отсеках, пахнущих маслом и озоном? — Ты изображаешь из себя святую перед своими высокородными друзьями, — я подался вперед, заставляя тебя пятиться, вжимая тебя в переборку, — но я-то точно знаю, кто ты на самом деле, Мерцелла. Ты лжешь им, ты льешь им в уши мед, но твоя семья, люди, которых ты считаешь близкими сейчас гниют в имперских тюрьмах, и если бы тебя это волновало, ты бы сжимала кулаки. Вместо этого ты предпочла раздвинуть ноги перед первым встречным. Перед «таким, как я». Хлесткий удар. Моя голова мотнулась в сторону. Пощечина была сильной — в неё вложили всю накопленную обиду и страх. Я почувствовал, как во рту разливается солоноватый металлический привкус. Ты отпрянула к стене, твои глаза расширились, в них застыл ужас. Ты ждала, что я ударю в ответ. Ждала, что я сорвусь, что я сломаю тебя в ответ. Но я лишь медленно повернул голову обратно. Я слизнул каплю крови из уголка губы, глядя на тебя в упор. В этот момент я понял: маски сорваны. Я не ударю. Я дам тебе нечто гораздо более опасное. Власть. — Вот оно, — прошептал я. — Наконец-то ты настоящая. Я потянулся к поясу. Резким движением я отстегнул тяжелую стальную цепь — символ моей власти в Клане, мой личный атрибут. Металл звякнул, отзываясь эхом в пустом коридоре — холодный, хищный звук. Не сводя с тебя глаз, я начал обматывать цепь вокруг своей шеи. Один оборот. Второй. Холодные звенья впились в кожу. Я вижу, как твои зрачки расширяются. Ты не понимаешь, во что я играю. Я шагнул к тебе, рывком перехватил твои онемевшие руки и вложил в твои ладони концы цепи. Мои пальцы сжали твои пальцы, принуждая удерживать металл. — Ну же, — я сдавил твои кисти сильнее, заставляя почувствовать вес моей жизни в твоих руках. — Сделай мне больно. Позволь себе эту власть, Мерцелла. Если я такой мусор, так придуши меня. Ты смотрела на меня затуманенным взглядом, в котором боролись ярость и пробуждающееся, темное возбуждение. И ты дернула. Резко. Сильно. Отчаянно. Всем телом. Звенья впились в мое горло, перекрывая кислород. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, как в глазах начали вспыхивать искры. Воздух в моих легких застревает. Тьма начинает наползать по краям зрения, а пульс в висках колотится, как бешеный молот. Но вместо боли я чувствую... триумф. И я рассмеялся. Это был хриплый, ломаный смех человека, который нашел свою истину в агонии. — Смотри на меня... — выдохнул я, едва проталкивая воздух через сдавленное горло. — Смотри, что ты делаешь. Там, на Саттари... ты с удовольствием измазалась в моей грязи. Ты жаждала её. Разве это не честнее этой твоей вылизанной святости? "Ты хочешь убить во мне память о той ночи? Или ты просто хочешь почувствовать себя живой?» Я разжал руки. Теперь ты сама держала цепь. Мои ладони скользнули по твоим запястьям вверх, туда, где под тонкой кожей бешено колотился твой пульс. Ты натянула цепь еще сильнее, твое лицо было совсем близко, глаза горели лихорадочным блеском. Твои глаза туманятся — в них нет больше льда, только ярость, власть и то самое темное возбуждение, которое ты так старательно прятала за маской Мерцеллы Истри. «Да... тяни сильнее, ведьма. Почувствуй, как под металлом пульсирует моя жизнь. Ты хочешь ненавидеть меня, хочешь презирать, но твое тело помнит каждый мой толчок. И сейчас, когда ты душишь меня этой цепью, ты ближе ко мне, чем к любому из своих "друзей". Ты — моя ровня во тьме. И я не отпущу тебя, пока ты не признаешь это вслух». Ты ждала сопротивления, ждала, что моё тело начнет бороться за жизнь. Но вместо этого из моей груди вырвался стон. Низкий гортанный стон чистого, незамутненного удовольствия. Замешательство в твоём взгляде было бесценным. Ты увидела, что твое «наказание» — это мой триумф. Я резко дернул твои за руки на себя, лишая опоры. Цепь звякнула, падая между нами. Я схватил тебя за лицо, впиваясь пальцами в щеки, и накрыл твои губы своими. Это не был поцелуй — это было клеймо. Это была - война. Я толкнулся языком в твой рот, глубоко, до самой глотки, жадно, забирая всё твое притворство, твои крики и твою ложь. Я чувствовал вкус собственной крови и твой отчаянный, надрывный ответ. Я хочу выжечь из тебя это лицемерие. Я хочу, чтобы ты чувствовала: здесь, в этой тени, среди кабелей и гула машин, ты ничем не лучше меня. Ты такая же дикая, такая же сломанная. И самое страшное для тебя сейчас не то, что я целую тебя так жадно... а то, что ты отвечаешь мне с той же яростью. В этот момент на всем корабле не было ничего важнее этой стальной тишины коридора и женщины, которая только что поняла: она ничем не лучше меня. И именно поэтому она принадлежит мне. Я чувствую, как твои руки на моей шее из орудия убийства превращаются в объятия, и этот переход — самая сладкая победа в моей жизни. Мое колено настойчиво протиснулось между твоих ног, заставляя белоснежный шелк твоего костюма натянуться. Мы стоим в этом тупике, и я чувствую, как твои ногти впиваются в мои плечи через ткань. Ты можешь лгать Лайсу, можешь лгать Айену, но мне — мне ты никогда больше не сможешь соврать. Ты чувствовала, как гормоны в твоей крови реагируют на меня, как твое тело предательски отзывается на мою близость. Обида, страх и страсть смешались в неразличимый коктейль. Твой стон, сорвавшийся с губ, когда я прикусываю мочку твоего уха, — это самая сладостная музыка, которую я слышал за последние циклы. Я чувствую, как твои руки, лихорадочно скользят по моей спине, цепляясь за ткань, за открытую кожу плеч. Твои пальцы впиваются в меня, словно хотят оставить клеймо, ответить за ту боль, что ты только что причинила мне цепью. Я запускаю руку под шелк твоего белоснежного костюма. Шелк послушно скользит по твоему телу, обнажая кожу, которая кажется обжигающей под моими пальцами. Моя ладонь собственнически сжимает твою плоть, приподнимая тебя, заставляя обхватить меня ногами, чтобы стать еще ближе. Чтобы между нами не осталось даже атома воздуха. Другой рукой я накрываю твою грудь через ткань костюма. Я чувствую, как твое сердце колотится под моей ладонью, как натянутая струна. И я сжимаю его, нежно, но властно, заставляя тебя выгнуться навстречу мне. Из твоего горла вырывается очередной стон, глубокий, почти животный. Ты запрокидываешь голову, подставляя мне свою шею. И я не заставляю себя ждать. Я спускаюсь губами к твоей ключице, вдыхая запах твоего возбуждения — смесь жасмина, пота и того самого яда Саттари, который теперь навсегда в твоей крови. Мы в этом тупике, среди гудящих машин и мигающих ламп, и я чувствую, как бездна, которую мы сами создали, поглощает нас. Твоя «святость» Истри рухнула, Мерцелла. Мой «цинизм» Когтя рассыпался. Осталось только это безумное, первобытное притяжение, которое сильнее любых клановых войн и политических интриг. Я отрываюсь от твоей шеи и снова смотрю тебе в глаза. Твое лицо, залитое румянцем, твои приоткрытые губы, вкус моей крови, всё ещё на твоем языке... Я прислоняюсь к твоему лбу своим. — Добро пожаловать на дно, Ваша Светлость, — выдыхаю я тебе в самые губы, обжигая их своим рваным, тяжелым дыханием. Я чувствую, как ты содрогаешься в моих руках, как твои пальцы всё еще отчаянно впиваются в мои плечи, пытаясь удержаться за реальность, которая только что рассыпалась в прах. Ты дрожишь — мелкой, лихорадочной дрожью, и я кожей ощущаю этот жар, этот безмолвный крик твоего тела, требующий продолжения. Но я останавливаюсь. Я делаю последний, тяжелый толчок бедрами, вжимая тебя в ледяной металл переборки сквозь слои нашей одежды. Это мой победный закрепляющий жест. Я хочу, чтобы ты запомнила это давление, этот холод за спиной и этот пожар внутри. Я хочу, чтобы ты чувствовала, как твой белоснежный шелк смялся под моими ладонями, превратившись в жалкую тряпку, которая больше не может защитить твою гордость. «Смотри на себя, Мерцелла. Где твои колючие слова? Где твоё ледяное безразличие? Ты сейчас — оголенный нерв. И этот нерв зажат в моем кулаке». Мой внутренний демон рычит от удовольствия, видя твой затуманенный, почти умоляющий взгляд. Я не срываю с тебя твой костюм, хотя каждое волокно в моем теле вопит о том, чтобы взять тебя здесь, прямо на этом грязном полу технического отсека. Я не расстегиваю свою одежду или штаны, хотя ткань тянут кожу. Я отстраняюсь. Медленно. Нарочито. Оставляя между нами лишь несколько сантиметров холодного воздуха, который кажется сейчас ледяным душем. Мои руки всё еще сжимают твое тело, прижимая к стене. Я смотрю, как твоя грудь высоко вздымается под измятым лифом, как на твоих губах блестит моя кровь, смешанная с твоим желанием. — На сегодня достаточно, — мой голос звучит хрипло, как скрежет металла. — Я хочу, чтобы ты провела эти оставшиеся часы до Энцелада, вспоминая этот вкус. Я хочу, чтобы каждый раз, когда ты видела Лайса или Айена, ты чувствовала этот узел внизу живота и знала: он завязан моими руками. Я отпускаю тебя, и твои руки безвольно падают вдоль тела. Я поправляю свою накидку с серебряным драконом, возвращая себе маску невозмутимого Когтя Саттари, хотя в моих глазах всё еще пляшут искры того самого безумия, которое я тебе только что подарил. Я провожу большим пальцем по твоей нижней губе, стирая остатки крови, и этот жест кажется почти ласковым, если не знать, какая бездна за ним скрывается. Я разворачиваюсь и ухожу вглубь коридора, не оглядываясь. Я знаю, что ты стоишь там, прижавшись к стене, пытаясь восстановить дыхание. Я знаю, что ты ненавидишь меня сейчас сильнее, чем когда-либо. И я знаю, что это — самая крепкая цепь, которой я когда-либо привязывал к себе женщину. Я возвращаюсь в зал, и каждый мой шаг по мягкому ковру кажется мне триумфальным маршем. Адреналин всё ещё покалывает кончики пальцев, а тяжесть стакана с янтарной жидкостью в руке приятно успокаивает. Я надеваю маску радушного хозяина — ту самую, которой меня учили с детства в Клане: безупречная вежливость, за которой скрывается лезвие. — Ну, что, поговорили? — Лайс усмехается, не скрывая своего ехидства. Его взгляд моментально цепляется за багровую полосу на моей шее — след от твоих пальцев и стали. Я лишь удовлетворенно киваю, делая глоток обжигающего виски. — Более чем, — мой голос звучит ровно, почти обыденно. — Мы пришли к... полному взаимопониманию. Я чувствую его подозрительность, чувствую, как Айен на секунду отрывается от планшета, оценивая мой вид, но мне плевать. В моей памяти всё ещё стоит твой стон в том тёмном коридоре.