Перверсии.

Кровь стекает по белой, шрамированной коже. Шрамы рассыпаны по всему телу, будто мраморные прожилки. Ацуши это нравится. Он хочет поцеловать каждый шрам. Сосчитать их. Но ему никогда в жизни не хватит терпения. Не хватит терпения смотреть на голое тело возлюбленного, ничего не делая с ним. А когда он что-то делает, будь то просто прикосновения или что-то побольнее, Рюноске сразу начинает постанывать, мычать, скулить, в свою руку или подушку, пытаясь отчаянно скрыть постыдные звуки. А перед скулежом Акутагавы Ацуши просто безоружен. Он не может держать себя в руках, когда слышит глухие звуки наслаждения от прикосновений. Кровь продолжает красиво растекаться, как глазурь на пирожном. Он держит в руке лезвие, которым оставляет небольшие царапины по случайным местам на теле. От каждого прикосновения слышится болезненный стон, заглушаемый тряпкой во рту. Сейчас Акутагава лежит перед ним, голый, связанный по рукам и ногам тугой, грубой верёвкой, и хмурится, будто собирается убить. Но в строгих глазах читается эйфория и где-то там, очень далеко теплится любовь.  Верёвка, что предназначена больше для строительства, на снежной коже оставляла фиолетово-алые следы, и наверняка они не пройдут ещё несколько недель. Ацуши чувствовал лишь животное возбуждение. Он просто обожал растворяться во время процесса и не контролировать ни слова, ни мимику, ни движения, отчего мог выглядеть нелепо или говорить несвязно. Но его тело всецело поддавалось, каждая частичка, каждый атом, все конечности, органы, сухожилия, вены, кожа, кости, волосы, кровь, всё желало лишь внимания и прикосновения Рюноске, его тепла и любви, которые он отдавал с такой жадностью, по маленьким кусочкам торта на день рождения. Лезвие стало входить глубже, оставляя порезы всё активнее. Член Накаджимы, усыпанный вздутыми венами и обильно смазанный, входил глубже, заставляя последние крупицы разума Рюноске потеряться, улететь, раствориться. Он приглушенно хрипел сквозь повязку от боли, наслаждения, агонии, любви. Всё смешалось в ядерный коктейль и стало биологическим оружием, которое разрушает мозг человека, делает возникновение лишних мыслей в голове невозможными. На секунду он стал подопытным в экспериментах нацистской Германии, что пытались отключить отдельные части мозга для атрофии чувства страха и стыда. Но перед глазами было любимое лицо, на котором появились тигриные полоски. И осталась лишь одна мысль: «Как же хочется быть ближе». Ацуши доставляет натуральное удовольствие смотреть на страдания такого стойкого рыцаря. От этого член стоит крепче, а душу будто мёдом намазали. Он никогда не был хорош в описании чувств, но с точностью мог сказать, что он без ума от Рюноске. И без ума от того, насколько он извращён. Акутагава ничего не просит. По его похотливому собачьему лицу видно, когда он получает экстаз. Накаджиму это очень забавляет. Он рассматривает его эмоции каждый раз во время процесса. Следит за реакцией тела. За звуками, что он издает. Не только ртом, но и другими местами, неприличными. Хлюпанье смазки звучит по-особенному, когда ритмичные движения ускоряются и превращаются в нещадную долбёжку, в процессе которой оба теряют голову, Ацуши готов разрушить Рюноске, разорвать на куски, превратить в фарш и сожрать в сыром виде, вместе с костями, с хрящами, с органами, со всеми жидкостями. Лишь в момент перед кульминацией всегда слышна жалобная просьба. Просьба быть жёстче. Даже когда Ацуши на грани того, чтобы вскрыть Рюноске вены или задушить его, когда тот уже весь синий и может лишь издавать подобие звуков, он всё равно просит жёстче. И Ацуши делает это. Без этого Акутагава просто не сможет кончить, и будет скулить, а потом, возможно, даже ударит за это. И вот, верёвки уже ослаблены. Тряпка, вся мокрая от слюны, лежит где-то в стороне. Рюноске, с покрасневшими щеками, в собственной крови, лежит на спине и хрипит, пытаясь восстановить дыхание. Накаджима, всё ещё нависая над ним, любуется своим творением на чужом теле. — Ацуши... Ацуши. Не тигр, не идиот, а его имя собственное, произнесённое, будто сломанным радио, со всей усталостью и болью. — Ацу... Я хочу, чтоб ты проник в мои мысли. Проникнуть в его мысли? Проникнуть в мысли человека, что жил в трущобах, что вырос, зная только язык боли, человека, который никому не доверяет. Он действительно хочет настолько глубоко впустить его в свое пространство? Он тронулся умом? — Нет, Рю, я не могу этого сделать. Ты не в себе, кажется... — вся напористость ушла, как только возбуждение сошло на нет, теперь он снова аккуратный и боится навредить, даже если его просят. — Я в себе. Я долго об этом думал. Пожалуйста. — Голос стал более спокойным, как и дыхание, но всё ещё хрипел, — Я ведь не о многом прошу... Ты и сам хочешь... Рюноске слегка приподнялся и повернул голову, чтобы приблизить правый глаз. Накаджима аккуратно приблизился, и теплым дыханием пощекотал дрожащее от переживаний веко. — Ты точно готов? — Просто сделай это уже. Его даже не пришлось удерживать пальцами. Такой горячий и влажный язык очень приятно ощущался на холодном глазном яблоке, настолько, что внизу снова заныло, а дыхание вновь стало тяжёлым. Ацуши рисовал кружева кончиком, посылая импульсы по всему телу, до кончиков пальцев каждой из четырех конечностей, а может, и за их пределы, может, даже глубже, в самые пыльные и обмотанные паутиной уголки души, в которые никто давно не наведывался, например, там, где новые, невероятные и приятные ощущения, настолько, что способны превратить все кости в бесформенное желе. Акутагава не просто хрипел, он жалобно хныкал, его нервная система, кажется, перегрузилась от эмоций. Но остановить процесс было уже невозможно. Понадобился новый инструмент, чтобы покрыть кружева красным, добавить в черно-белую картинку цвета, возможно, не только красного, но и розового. Инструмент даже не нужно было доставать из штанов, он уже был наготове, и снова пылал жизнью и желанием. Так близко к глазу он казался не просто частью тела, а отдельным живым организмом. Теперь Ацуши пришлось держать пальцами веки. Но недолго. Ведь вскоре, избавившись от такого бесполезного, но такого красивого глазного яблока, он вошёл глубже, прямо в теплую яму, окрашивая всё красивейшими алыми маками. А ведь Рюноске даже был безоружен: на нём не было ни грамма одежды. И если бы он захотел остановить процесс, то ничего не смог бы сделать: физическая форма у него уступает Ацуши даже без использования способностей. Если бы захотел остановить... Но даже крики, похожие на вопли из ада не свидетельствовали о желании прекратить. Он проник в его мысли. В его разум. Очень глубоко. И долбился, долбился в них, пока не добился белой краски, чтобы создать розовую и разбавить красные маки розовыми гвоздиками. А затем Ацуши бережно обработает каждый порез, отмоет от крови дрожащего Рюноске, протрет ватным диском, смоченным перекисью, и расцелует каждую рану, которую сам же так беспощадно наносил, заставив чувствовать всю нежность и трепет каждым прикосновением, каждым поцелуем. И со всей своей заботой подберёт ему новую повязку на глаз.