«Мой Альфа» или «Как назвать Никиту — и получить по лицу салфеткой»

Тот самый вечер в кафе Пятница, половина девятого вечера. «У Костика» — место, пахнущее дешевым виски, дорогими феромонами и свободой от рабочих будней. За дальним столиком, у окна, собрались свои. Алексей (Леха) разливает виски по пластиковым стаканчикам — стекло в пятницу разбил Семен в прошлый раз, и хозяин пока не рискует. Дмитрий, его бета-муж, поправляет очки и что-то читает в телефоне. Рома — молчаливый альфа лет тридцати с лицом человека, который всё видит, но делает вид, что ему всё равно — откинулся на спинку стула. И Никита. Никите двадцать четыре. Черные волосы стянуты в тугую косу до лопаток, под глазами — синева усталости, на губах — кривая усмешка. Он помешивает ложечкой остывший кофе (пить алкоголь ему нельзя, и он злится), курит в форточку и не обращает внимания на то, что Семен, его старший брат, только что вошел в зал. Семен — Сэм, Семечка, как называет его отец — здоровый альфа с широченными плечами и привычкой командовать. За ним тянется тощий омега лет двадцати с лицом обиженного хомячка и фирменной сумкой через плечо. — О, народ в сборе! — Семен хлопает Рому по плечу, чуть не сбивая того со стула. — Леха, Дима, здарова. — Он переводит взгляд на Никиту и хмурится. — А ты чего здесь? Папа сказал, ты в командировке. — А я сбежал, — невозмутимо отвечает Никита, затягиваясь сигаретой. — Представляешь, какая неожиданность? Тонкий омега за спиной Семена пихает того локтем: — Ты не представил меня, Семечка. — А, точно. Это Вероника. Моя… — Семен мнется, — девушка. Омега. Никита, брат мой младший. Вероника окидывает Никиту взглядом с ног до головы. Тот спокойно тушит сигарету и улыбается ей той самой улыбкой, от которой у всех нормальных людей включается режим «опасность». — Очень приятно, — говорит Вероника ледяным тоном. — Семен много о вас рассказывал. — Обо мне? — Никита поднимает бровь. — И что же, интересно? Семен резко кашляет. Алексей и Дмитрий синхронно делают вид, что их внезапно заинтересовал потолок. — Слушай, Ник, — Семен пытается сменить тему, плюхаясь на свободный стул, — у тебя тут как, получка? Устроился куда-то? — Устроился, — кивает Никита. — Аналитиком. К Лехе в отдел. Тишина. Очень красноречивая. Семен медленно переводит взгляд на Алексея: — Ты взял моего брата к себе в отдел? И даже не спросил меня? Алексей невозмутимо пододвигает себе стакан с виски: — Ты не владелец фирмы, Сэм. И Никита прошел собеседование. С лучшими показателями, кстати. — Я — руководитель строительного направления! — Семен начинает злиться, альфа-феромоны сгущаются, как перед грозой. Рома рядом закатывает глаза. — Сэм, — тихо говорит Дима, — если ты сейчас начнешь агрессию в помещении, я вызову охрану. Мне не жалко. Вероника прижимается к Семену, явно наслаждаясь его гневом. Никита же спокойно берет новую сигарету и смотрит на брата без единой эмоции. — Ты давно не звонил, — уже тише говорит Семен. — И папа волнуется. — Папа может не волноваться, — мягко отвечает Никита. — У меня всё отлично. Работа, жилье, здоровье. Даже фамилия теперь подходящая. — Фамилия? — Семен хмурится. — А что с фамилией? — Взял дядину. Материну. Ну, знаешь, когда тебя в семье считают шлюхой и выгоняют, менять документы — самое логичное. За столом повисает неловкое молчание. Вероника смотрит на Семена с ужасом. Рома — с интересом. — Ты о чем? — тихо спрашивает Семен, но в его голосе — ни удивления, ни попытки оправдаться. Только глухая, привычная убежденность. Потому что папа сказал «шлюха» — значит, правда. Никита выдыхает дым в форточку: — Забей, Сэм. Неважно. И отворачивается. А потом случается то, ради чего этот вечер запомнят надолго. Дверь открывается, и в кафе входят Алексей с Дмитрием — секунду назад они оба сидели за столом, — а между ними бежит… нет, не бежит. Энергично топает маленький мальчик лет шести, которого Леха держит за руку. За ними, чуть поодаль, идет Никита. Все в шоке смотрят на дверь, потом на пустые стулья Алексея и Дмитрия. — Как? — шепчет Рома. — Через черный ход, — ухмыляется Дима, сажая мальчика на стул. — Хотели эффект. Мальчишка — Михаил, Миша, Миха — худой, как тростинка, с большими серыми глазами и темными волосами, как у Никиты. Он крутит головой, явно смущаясь, и быстро утыкается носом в плечо Алексея. Семен смотрит на ребенка, потом на Никиту, потом снова на ребенка. Вероника приоткрывает рот. Рома внимательно изучает черты лица мальчика и что-то понимает, но молчит. — О! — Семен щелкает пальцами, обращаясь к Алексею. — Лех, вы вроде омежку маленького хотели усыновить, а тут бета и уже взросленький. Не, ну серьезно, вы с Димой же говорили что-то про… — он машет рукой на Мишу, который сползает со стула и жмется к Никите, — это он? Тишина. Гробовая. Алексей медленно поднимает взгляд на Никиту. Дмитрий закрывает лицо ладонью. Рома переводит взгляд с ребенка на Никиту и обратно — раз, другой, третий. И роняет стакан с виски. Никита невозмутимо смотрит на Семена. Потом переводит взгляд на двух человек за соседним столиком — Тимура и Настю, друзей, которые знают всё с самого начала. Те уже тянут руки вперед, с ехидными улыбками. — Деньги на бочку, — говорит Никита, протягивая ладонь. — Да ладно! — возмущается Тимур. — Твой брат дебил? Я думал, он хотя бы через минуту допрет! — Пять минут, — уточняет Настя, отсчитывая купюры. — Я ставила на пять минут. Семен, ты нас разорил, придурок. — Что? — не понимает Семен. — А зачем спор? И при чем тут ваш ребенок, Лех? Я просто спросил… — Сэм, — голос Никиты становится очень спокойным. Такое спокойствие бывает перед тем, как в кого-то прилетает пепельница. — Это мой сын. Михаил. Ему шесть лет. — Твой… — Семен хлопает глазами. — Ты родил? Когда? — Примерно тогда, когда папа сказал, что я шлюха, и выгнал меня на аборт. Я не пошел. И фамилию сменил, чтобы этот ваш род не светил. Усыновили его Леха с Димой, по документам. А биологический отец — отдельная песня, не твоего ума дело. Она — не она, он. Никита — омега, но Семену плевать на местоимения, он трясется, глядя на маленького альфу, который смотрит на него огромными глазами. — Он… альфа? — шепчет Семен. — Альфа, — кивает Никита. — Родился в двадцать восемь недель. Три месяца реанимации. Сейчас — шесть лет, но по комплекции — как бета. Устает быстро. И он мой сын, Семечка. Не твой, не папин. Мой. И называть его «усыновленным бетой» в следующий раз — сам будешь собирать зубы с пола. Вероника, до этого молчавшая, вдруг истерично хихикает: — У него ребенок, а ты не знал? Вы же братья! — Мы не общались почти семь лет, — глухо говорит Семен. — И ты ни разу не спросил, где он? — не унимается Вероника. — Заткнись, — огрызается Семен, но в его голосе нет силы. Только растерянность. Миха, которому надоело сидеть на руках у Алексея, сползает на пол и подходит к Никите: — Пап, я хочу пить. Никита взъерошивает его волосы, наливает в чистый стакан сок и протягивает сыну. Тот пьет маленькими глотками, держа стакан двумя руками, потому что руки у него слабые. — Миш, это твой дядя, — спокойно говорит Никита, кивая на Семена. — Семен. Но ты можешь называть его «незнакомый альфа», мне не жалко. — Приятно познакомиться, — серьезно говорит Миха и протягивает руку. Как взрослый. Семен смотрит на маленькую ладошку, потом на Никиту. В его глазах — смесь стыда, злости и тоски. Но вслух он говорит только: — Папа знает? — Папа считает меня мертвым, — усмехается Никита. — И я бы хотел сохранить эту иллюзию. Ради его психического здоровья. Он забирает у Михи стакан, целует сына в макушку и поднимает на руки. Несмотря на свои проблемы со спиной — не может поднимать тяжелее пяти килограммов — сына он таскает везде. И плевать на врачей. — Нам пора, — говорит Никита. — Михе спать через час. А вы тут… развлекайтесь. Он разворачивается и уходит, прижимая к себе сына. За ним, как тень, поднимается Рома. — Я провожу, — коротко бросает он. — Не надо, — отзывается Никита, но не спорит. Потому что спорить с этим альфой бесполезно. А Семен остается сидеть, глядя на пустую дверь, и в его голове щелкает что-то важное. «У меня есть племянник. И брат, которого я никогда не знал». Вероника рядом что-то возмущенно шепчет про «скрытного омегу», но Семен ее не слышит. Он смотрит на купюры, которые Настя с Тимуром до сих пор не убрали, и думает об одном: «Папа соврал. А я поверил. Идиот». Часть 2. Букеты, споры и «НЕТ =)))» Проходит два месяца. Никита ходит на реабилитацию только после того, как Алексей с Димой запихивают его в машину практически силой. Рома выступает надзирателем. Каждое утро среды и пятницы он заезжает за Никитой на своем темно-синем седане и молча везет в центр, где омегу ждут массаж, ЛФК и иглоукалывание. — Ты не моя нянька, — ворчит Никита, когда Рома в очередной раз ждет его в коридоре. — Твой брат попросил, — пожимает плечами Рома. — Сказал, если ты сорвешь реабилитацию, он Леху уволит. — Он не может уволить Леху. — Может попытаться. Никита злится, но ходит. Потому что на пятом сеансе иглоукалывания он вдруг понимает: у него перестало ныть поясницу. Впервые за семь лет. — И кто тебя лечит? — спрашивает Рома как-то раз, когда они выходят из центра. — Олег, — нехотя отвечает Никита. — Олег — это который молодой, красивый и с ресницами, как у девушки? Никита давится воздухом: — Ты его заметил? — Он тебя за руку держал на прошлой неделе. Долго. И улыбался. — Рома, Олегу двадцать два года. Он супруг одной омеги, которая специализируется на послеродовой реабилитации. И он просто вежливый. — Ага, — кивает Рома. — Вежливый. Конечно. Никита закатывает глаза, но внутри что-то екает. Потому что Рома ревнует. Этот спокойный, выдержанный альфа, который никогда не повышает голос и не лезет в душу, ревнует. К Олегу. Который младше Ромы на пятнадцать лет и женат. «Глупо», — думает Никита. «Мило», — поправляет его внутренний голос, и он тут же велит этому голосу заткнуться. --- Вечером, на посиделках у Лехи с Димой, курьер привозит очередной букет. Двадцать пятое мая — не день рождения Никиты, не день предполагаемых родов. Просто четверг. Но «тот самый Альфа» (как его называет Миха) не придерживается графиков. Дима открывает дверь, принимает огромную охапку белых роз и несет накладную Никите. — Смотри, опять. Никита сидит на диване, Миха у него на коленях — мальчик уснул после прогулки, тяжело дышит во сне, и Никита боится его разбудить. Одной рукой он берет красный маркер, на накладной жирно пишет: «НЕТ =)))» — Отдай Диме, — шепчет он. — И пусть поставит в вазу. Розы красивые. — Но ты же написал «нет», — недоумевает Леха. — Это игра, — усмехается Никита. — Он уже пятый год пытается угадать, какие цветы я люблю. Каждый раз разные. И каждый раз я пишу «нет». Потому что правда я люблю любые. Но если признаюсь — будет скучно. — А почему красным? — Потому что бесит его. Леха с Димой переглядываются. Они знают, кто этот Альфа. Никита рассказал им ровно то, что нужно: «Взрослый мужчина, знакомый семьи, помог мне тогда, в клубе. Отец Михи. Договорились, что он остается анонимом, но ребенка не бросает. Дважды в год присылает подарки Мише и цветы мне. Мы ни разу не виделись с той ночи. И это нормально». — Ты когда-нибудь скажешь ему «да»? — спрашивает Дима. — Зачем? — искренне удивляется Никита. — Ему не нужна моя благодарность. Ему нужна игра. А мне — свобода. В накладной, под «НЕТ =)))», курьер уже привычно дописал синей ручкой: «В следующий раз привезу герберы. Вы пахнете, как герберы». Никита фыркает и прячет накладную в ящик стола, где их уже штук двадцать. --- Часть 3. Рома, парк и «просто погулять» Рома приглашает Никиту и Михаила в парк с семьей своего брата. Формулировка звучит неловко, как будто он приглашает на свидание, но под видом детской прогулки. — Брат старший, Константин, — объясняет Рома. — У него двое детей. Омега и бета. Им семь и пять. Михе будет интересно. — Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой в парк? — уточняет Никита, глядя на Рому поверх кружки с кофе. — Я хочу, чтобы Миша пообщался с другими детьми, — невозмутимо отвечает Рома. — Он слишком много времени проводит со взрослыми. Никита хочет возразить, но Миха, услышавший про детей, высовывается из-за угла: — Пап, а там качели есть? — Есть, — отвечает Рома. — А горка? — И горка. — А мороженое? — Куплю. Миха смотрит на Никиту щенячьими глазами. Никита вздыхает и сдается: — В воскресенье. Если погода будет. В воскресенье погода отличная. Рома заезжает за ними в десять утра, Миха уже в коляске (потому что без коляски он устает через пятнадцать минут, а потом Никите приходится его нести, а ему нельзя), и они едут в парк. Константин — точная копия Ромы, только на пять лет старше и с усами. Его жена, Лариса, приветливая бета, сразу забирает Миху и катит его к качелям, а Никита остается на лавочке с Ромой. — У тебя хороший брат, — говорит Никита, наблюдая, как Миха, смеясь, пытается догнать чужих детей. — У тебя тоже есть брат, — тихо отвечает Рома. — Не сравнивай. Они молчат. Потом Рома говорит: — Ты никогда не рассказывал, почему ушел из семьи. До вчерашнего я думал, что просто поругался. — Я рассказал, — устало вздыхает Никита. — Мой отец — альфа старой закалки. Омега в семье — либо послушная жена, либо шлюха. Я не подошел ни под первое, ни под второе. Я просто забеременел в восемнадцать. Не в браке. Не спросив разрешения. И он сказал: «Иди на аборт, или убирайся». Я убрался. — А мать? — Мать молчала. Она всегда молчит. Рома смотрит на свои руки, сжатые в кулаки. Он не альфа-самец, который лезет в драку при любом удобном случае. Но сейчас ему хочется найти отца Никиты и объяснить ему на языке жестов, что такое «ответственность». — Ты сильный, — говорит он вместо этого. — Идиотский комплимент, — фыркает Никита. — Скажи лучше, что я красивый. И угости кофе. — Ты красивый, — послушно говорит Рома. — И угощу. Они идут в парковое кафе, берут кофе и сок Мише, и когда Рома случайно касается пальцев Никиты, тот не убирает руку. Часть 4. Командировка, две недели, и «ты пахнешь домом» Через месяц Рома предлагает: — Нужно съездить в филиалы. Питер, Минск, Киев. Две недели. Леха сказал, ты лучше всех разбираешься в отчетах. Поедешь? — Со мной надо Мишу, — сразу отвечает Никита. — Я не оставлю его на две недели. — Конечно, — кивает Рома. — Леха с Димой предложили взять его на неделю, но я сказал, что лучше с нами. Детям полезно путешествовать. Никита долго смотрит на него, пытаясь понять: это расчет или забота. Рома смотрит в ответ спокойно, без улыбки, но в его глазах — что-то теплое, от чего Никите хочется спрятаться. — Ты странный, — наконец говорит он. — Нормальные альфы не предлагают омегам с детьми ездить в командировки. — Я ненормальный, — соглашается Рома. — Собирай вещи. Выезжаем в понедельник. В Питере они живут в одной квартире — служебной, на два номера, но Миша ночью плачет от смены обстановки, и Никита перебирается к нему. Рома слышит через стенку, как омега тихо поет колыбельную охрипшим голосом, и думает: «Я пропал». В Минске Миша заболевает — обычная простуда, но у него сразу поднимается температура, и Никита в панике. Рома в четыре утра едет в круглосуточную аптеку, покупает лекарства, сиропы и грелку, а потом сидит с Мишей на руках, пока Никита дремлет на диване, свернувшись калачиком. — Ты не должен, — бормочет Никита сквозь сон. — Я знаю, — отвечает Рома. В Киеве, наконец, сдают отчеты, и у них есть один свободный день. Они гуляют по Крещатику, Миха ест мороженое, а Никита впервые за много лет смеется — по-настоящему, запрокинув голову, потому что Миша сказал что-то нелепое про голубей. Рома смотрит на него и не может отвести взгляд. — Никита, — говорит он вечером, когда Миша уже спит, а они сидят на балконе с вином и колой (кола — Никите, вино — Роме). — Можно, я буду рядом? Не как нянька. Не как друг. Рядом. — Ты про что? — хрипло спрашивает Никита, хотя всё понимает. — Я про то, что ты мне нравишься. Давно. С первого дня, как ты пришел в отдел. Ты злой, вредный, куришь в помещении, материшься как сапожник, и у тебя сын, который нуждается в отце. Но я хочу быть этим отцом. Не вместо. Вместе. Никита молчит. Курит. Дым улетает в ночное небо Киева. — Я не умею любить, — наконец говорит он. — Я вообще не уверен, что это чувство у меня не атрофировалось. — Я не прошу любви, — Рома берет его за руку. — Я прошу попробовать. Никита смотрит на их переплетенные пальцы, на широкую ладонь альфы, на обручальное кольцо, которого нет — у Ромы никого нет, он один, и это пугает Никиту больше всего. — Попробуем, — шепчет он. И впервые за семь лет разрешает себя обнять. Часть 5. Семен и Вероника: Ад на районе Пока Никита нежно строит отношения с адекватным альфой, у Семена — сущий ад. Вероника оказалась той еще истеричкой. Она ревнует его ко всем: к секретарше-бете («она слишком долго на тебя смотрит!»), к коллеге-альфе («вы слишком часто пьете кофе вместе!»), к его собственной матери («ты слишком ласков с ней, Семечка, это ненормально!»). Но больше всего — к Никите. — Ты каждый день звонишь своему брату! — кричит она, когда Семен в сотый раз набирает номер Никиты, а тот не берет трубку. — Он тебя игнорирует! Ты ему не нужен! А ты всё равно бегаешь за ним, как щенок! — Он мой брат, — устало отвечает Семен. — Я его семь лет не видел. У него ребенок, о котором я не знал. Я имею право… — Ты имеешь право трахать меня, а не бегать за каким-то омегой, который родил непонятно от кого! Семен сжимает кулаки. В другой ситуации он бы послал её куда подальше. Но Вероника умеет давить на больное: она шепчет ему про «папа будет недоволен», про «ты же альфа, а ведешь себя как тряпка», про «брат тебя не уважает, я же вижу». И Семен ломается. Не сразу, но ломается. Он перестает звонить Никите. На работе делает вид, что они едва знакомы. А вечером пьет виски в одиночестве и смотрит на фотографию Михи, которую тайком сделал в кафе. «Я трус, — думает он. — Как и отец. Только папа трусил перед своей гордостью, а я — перед истеричной омегой. Семья называется». Однажды Рома застает его в таком состоянии. — Ты чего, Сэм? — Ничего, — Семен прячет телефон. — Вероника ушла. Сказала, что если я не выберу между ней и братом, она… — Выбери брата, — спокойно говорит Рома. — Серьезно. Никита — хороший человек. Он не заслужил, чтобы ты от него отворачивался. — Он сменил фамилию, — глухо говорит Семен. — Я случайно узнал. Дядину взял. И когда я спросил его, почему, он сказал: «Потому что ваша фамилия ничего для меня не значит». А Рома, ты не знаешь… Я же старший. Я должен был его защитить. А я… — Ты был ребенком, — мягко говорит Рома. — Вам было двадцать и двадцать четыре? Нет, семнадцать и двадцать один. Ты был студентом, который верил отцу. Не грызи себя. — Легко тебе говорить, — Семен усмехается. — Ты его трахаешь, конечно, ты на его стороне. Рома не обижается. Он просто кивает: — Да. Трахаю. И горжусь этим. А ты — иди к психологу, Сэм. И брось эту Веронику. Она тебя сожрет. Семен не бросает Веронику. Но через месяц она уходит сама — к богатому альфе с яхтой. Семен остается один, с пустой квартирой и чувством, что он всё просрал. Впервые за долгое время он набирает номер Никиты. — Алло, — отвечает не Никита, а детский голос. — Это «Мой альфа» слушает. А вы кто? Семен замирает. — Миша? Это дядя Семен. — А, — голос Михи становится равнодушным. — Папа не может подойти, он в душе. А «Мой альфа» — это я. Потому что я его защищаю. — Понятно, — тихо говорит Семен. — Передай папе, что я… что я люблю его. И что хотел бы увидеться. — Передам, — обещает Миха и вешает трубку. Семен смотрит на телефон и впервые за много лет плачет. Часть 6. Финал: Белые цветы и круглый живот Шестнадцать лет спустя. В кафе «У Костика» всё те же лица. Алексей седой, но всё так же разливает виски. Дмитрий поправил очки и теперь читает не в телефоне, а в планшете. Рома всё так же молчалив и спокоен. Семен — постарел, но улыбается чаще. И Никита. Никите сорок. Черные волосы с проседью, коса всё так же тугая, под глазами — морщинки. Он сидит на коленях у Ромы, потому что так удобнее — живот мешает. Большой, круглый, восьмой месяц. — Ты как бегемот, — ласково говорит Рома, поглаживая его по спине. — Сам ты бегемот, — беззлобно огрызается Никита. — Иди в жопу. — Я тебя люблю, — улыбается Рома. — Я тоже тебя люблю, идиот. Миха, которому уже двадцать два, сидит рядом и крутит в руках телефон. Он вырос — высокий, плечистый, альфа до мозга костей, но всё так же быстро устает, и Никита до сих пор переживает, чтобы он вовремя ел и спал. — Мам, — обращается Миха к Никите (да-да, «мам», потому что Никита — омега, и сын имеет право). — Тот Альфа снова прислал цветы. Все замирают. — Сегодня? — уточняет Никита. — Сейчас. Машина у входа. В окно видно, как к кафе подъезжает дорогой внедорожник. Из него выходят двое: высокий седой альфа лет шестидесяти, с идеальной выправкой, и его супруг — молодой еще, лет сорока с небольшим, бета, который держит в руках огромную охапку белых пионов. Альфа заходит в кафе один. Подходит к столику. Кладет перед Никитой накладную, на которой уже от руки написано: «Если и это не те цветы, то сдаюсь». Никита берет красный маркер. Ведет им по бумаге… и останавливается. — Рома, — шепчет он. — Дай-ка я встану. Он поднимается, опираясь на мужа, подходит к альфе и смотрит ему в глаза. Тот — спокоен, но в уголках глаз — напряжение. — Белые, — тихо говорит Никита. — Я люблю белые цветы. Любые. Всегда любил. Но ты никогда не присылал белые, потому что думал, что это слишком просто. — Догадался, — кивает альфа. — Прости, что так долго. — Дурак, — Никита улыбается. Впервые в жизни — этому мужчине. — Спасибо за Мишу. Спасибо, что не бросил. Спасибо, что каждый год играл в эту игру. — Я не играл, — альфа качает головой. — Я правда хотел угадать. Никита смеется. Рома рядом усмехается. Семен, наконец понявший, кто этот мужчина, тихо матерится под нос. Миха смотрит на биологического отца с любопытством, но без трепета — у него уже есть отец. Рома. — Присоединяйтесь, — говорит Никита, махнув рукой на свободные стулья. — У нас сегодня виски и пицца. И, кажется, я рожаю через две недели, так что давайте без драм. Альфа садится. Его супруг ставит пионы в вазу. Все чокаются. Никита возвращается на колени к Роме, гладит живот и чувствует, как там внутри шевелится новая жизнь. — Слушай, — шепчет он мужу. — А давайте назовем его Петром. — Договорились, — целует его в висок Рома. — Только если ты будешь менять подгузники. — Я всегда меняю. — Врун. Они ссорятся полушёпотом, но всем вокруг ясно: эти двое — навсегда. А за окном цветут белые пионы, и где-то далеко, в другом городе, старый альфа, отец Никиты, всё еще считает, что его младший сын умер. И, наверное, так даже лучше. — За любовь, — поднимает бокал Алексей. — За любовь, — отвечают все. Никита курит в форточку, материт Рому за то, что тот украл его зажигалку, и думает: «Хорошо, что я тогда пошел в тот клуб. Хорошо, что встретил того альфу. Хорошо, что не сделал аборт. Хорошо, что есть Леха, Дима, Семен (даже если он иногда мудак), Рома и мой Миша. Мой альфа. Самый лучший в мире». И улыбается. КОНЕЦ. P.S. Курьер принесет еще один букет через три дня. Никита напишет «НЕТ =)))» по привычке. Но красный маркер уже заканчивается, и Рома обещал купить новый. А может, и не надо.