Теория терпкого воздуха

Керамическая пластина весом в полкило ложится на ладонь с той тяжестью, которая успокаивает только Тэхёна. Остальные на его курсе предпочитают гипс — он прощает ошибки. Тэхён любит глину. Любит, когда она холодная, когда приходится её убеждать, уговаривать, иногда приказывать. Скульптура это не творение, как думают первокурсники. Это долгий разговор, где ты всё время уступаешь материалу ровно настолько, чтобы он не треснул при обжиге. На четвертом выпускном курсе это уже не объясняют. Выпускники сами пахнут гипсовой пылью, масляной краской и, если повезло занять мастерскую у окна, чужими сигаретами, хотя курить внутри запрещено. Сейчас в мастерской никого, кроме Тэхёна. Одиннадцать вечера, вторник, и каштановые волосы прилипли ко лбу, потому что кондиционер сломался ещё в пятницу, а администрация факультета искусств реагирует на заявки со скоростью таяния ледника. Тэхён не злится. Жара делает глину податливее, и он почти закончил голову. Чья это будет голова он не знает. Не портрет, не конкретный человек. Просто женщина с приоткрытым ртом, словно она замерла на полуслове. Тэхён любит этот момент: когда работа ещё сырая, когда можно пальцем стереть целую скулу и начать заново. Но сейчас он просто смотрит на неё, опершись локтями на колени, и думает о том, что уже два года не может вылепить ни одного мужского лица. Не то чтобы не умеет. Академически — пожалуйста. Все пропорции, все мышцы, любой ракурс. Но эти работы идут в учебный фонд, а потом в переплавку. Ни одна из них не стоит на его домашней полке. — Тэхён? Голос слышится раньше, чем шаги. Тэхён замирает, не сразу узнавая. Низкий, чуть хрипловатый будто человек только что проснулся или долго молчал. Но когда дверь в мастерскую открывается, всё встаёт на свои места. Чон Чонгук стоит на пороге с планшетом под мышкой и чёрной тряпкой, на самом деле это бывшая футболка в руке, которой он вытирает пальцы. Краска под ногтями. Наверное, киноварь слишком ярко для случайного пятна. — Я думал, ты ушёл, — говорит Чонгук. — Свет горел. Тэхён не двигается. Ладонь всё ещё на колене, пальцы в глине. Ореховые глаза смотрят спокойно, но внутри — как если бы в груди зажгли свечу и сразу накрыли стаканом. Кислород кончается, а пламя всё ещё там. — Я обычно работаю допоздна, — отвечает Тэхён. — Ты знаешь. Это прозвучало не как упрёк. Скорее как констатация: мы оба это знаем, поэтому не надо делать вид, что ты ворвался случайно. Чонгук кивает, но не уходит. Он остаётся стоять в дверях, и на нём светло-серая футболка, которая, кажется, светится в полутьме, так сильно контрастирует с его чёрными волосами и тёмными, почти чёрными глазами. Тэхёну на секунду становится душно не из-за сломанного кондиционера. Между ними два метра бетонного пола, несколько забытых кем-то банок с растворителем и два года. Ровно два года, два месяца и Тэхён не считал, он просто помнит, одиннадцать дней. — Я забыл свой стиратор, — говорит Чонгук, делая шаг в мастерскую. — Ты не видел? Вот оно. Хлипкий мостик, переброшенный через пропасть. «Я забыл» и «ты не видел» слова, которые позволяют находиться в одном помещении дольше тридцати секунд. Раньше у них были другие слова. Тэхён помнит, как проснулся однажды утром на втором курсе, ещё до того, как они стали встречаться, и Чонгук сидел на краю его кровати, в чужой общей общаге, и рисовал что-то в блокноте. Потом показал. Это был Тэхён спящий. И Чонгук тогда сказал: «Ты выглядишь как кто-то, кто мне очень дорог». Не «ты мне дорог». Чуть сложнее, чуть обходным путём. Тэхён тогда не понял сразу, что это было признание. — На втором стеллаже, — отвечает Тэхён, возвращаясь в настоящее. — Слева, если стоять лицом. Рядом с синим ведром. Чонгук идёт туда, и когда он проходит мимо, Тэхён чувствует запах. Грейпфрут. Не резкий, не химический, а какой-то настоящий, горьковато-сладкий, такой бывает, если вдохнуть кожуру сразу после того, как надрезал её ножом. Это запах геля для душа, парфюма или дезодоранта, Тэхён так и не выяснил. Но он знает этот запах лучше, чем любой другой в мире. Однажды, когда они ещё были вместе это был первый месяц их отношений, тот сладкий период, когда ты хочешь впитать человека через кожу, Тэхён спросил, чем от него пахнет. Чонгук тогда долго молчал, прижимаясь носом к его шее, а потом сказал: «Дикая вишня. Но не варенье, понимаешь? Не сладкое. А когда висит на дереве и уже переспела, и солнце её так пропекло, что она вот-вот лопнет». Тэхён засмеялся тогда, потому что никто и никогда не говорил ему таких странных вещей. А потом перестал смеяться, потому что понял: Чонгук не шутит. Сейчас, стоя спиной к нему, Чонгук нащупывает на стеллаже стиратор — резиновую штучку для растушёвки карандаша и замирает на секунду. Тэхён видит, как напряглась его спина под серой футболкой. — Ты перестал пользоваться той жидкостью для снятия лака? — спрашивает Чонгук, не оборачиваясь. — Что? — Раньше от тебя пахло глиной и ею. А сейчас только глина и… вишня. Сильнее, чем раньше. Тэхён чувствует, как тепло поднимается от груди к шее. Он благодарен полутьме. Хотя в мастерской всего одна лампа на столе, и она светит прямо на скульптуру, оставляя лицо Тэхёна в тени. — Сменил бренд, — говорит он коротко. — У этого нет ацетона. Чонгук кивает, всё ещё не оборачиваясь. Потом резко разворачивается и идёт к выходу. Шаги быстрые, почти нервные. Тэхён провожает его взглядом и ждёт, что сейчас дверь закроется, и он снова останется один с сырой головой женщины, которая замерла на полуслове. Но Чонгук останавливается на пороге. — Тэхён. — Ммм? — Та девушка. Твоя новая работа. Почему у неё такое выражение лица? Словно она чего-то боится. Тэхён смотрит на скульптуру. Действительно, в свете лампы приоткрытый рот кажется не удивлённым, а испуганным. Или это он сам себя накручивает? — Я не знаю, — честно отвечает Тэхён. — Она сама так вышла. Чонгук хмыкает, этот звук Тэхён тоже помнит. Означает «я не верю, но спорить не буду». — Когда-то ты говорил, что скульптуры не «выходят». Что ты их находишь внутри камня. — Это про мрамор. А это глина. Разница. — Какая? — Мрамор сопротивляется. А глина врёт. Притворяется покладистой, а потом трескается, когда ты её уже полюбил. Чонгук молчит долго. Так долго, что Тэхён думает — он уже ушёл. Но нет. Он стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрит на Тэхёна взглядом, который хочется назвать тяжёлым. Но это неправда. Чонгук всегда смотрел легко. Даже когда злился. В этом была его странная магия ты никогда не чувствовал себя осуждённым, даже если он был прав. — Ты про нас сейчас? — тихо спрашивает Чонгук. Тэхён вдыхает. Запах грейпфрута снова накрывает его, хотя Чонгук далеко. Или это просто память. — Я про глину, Чонгук. — Ладно. И он уходит. Шаги стихают в коридоре, потом открывается и закрывается дверь в соседнюю мастерскую, Чонгук рисует в той, что справа. Всегда рисовал. Ещё когда они встречались, их мастерские находились в разных корпусах, и Тэхён шутливо жаловался, что это проверка их отношений на прочность. Теперь они в одном крыле. Жизнь та ещё насмешница. Тэхён смотрит на свои руки. Глина забилась под ногти, высохла на костяшках. Он медленно вытирает их тряпкой, потом встаёт и подходит к скульптуре. — Ты думаешь, я про нас? — спрашивает он у женщины. Женщина молчит. У неё нет глаз, только впадины. Тэхён ещё не добрался до деталей. — И правильно, — бормочет он. — Не твоё дело. Он накрывает голову мокрой тканью, чтобы не пересохла до утра, и выключает лампу. На следующий день Чонгук не может работать. Кисть лежит в пальцах как чужая, краска на палитре высыхает раньше, чем он решает, какой оттенок синего взять. У него запланирован набросок для экзаменационного проекта: триптих на тему «Память тела». Идея была ясна ещё неделю назад: крупные планы, размытые границы между кожей и фоном, чтобы зритель не понимал, где кончается человек и начинается пустота. Сегодня эта идея кажется ему подростковой чушью. Он откладывает кисть и смотрит на стену. Мастерская Чонгука это квадрат десять на десять, с высоким окном, выходящим во внутренний двор. На стенах его старые работы, которые он не может выбросить, но и не хочет никому показывать. Два портрета Тэхёна. Один — профиль, выполненный чёрной тушью, очень резкий, почти агрессивный. Чонгук нарисовал его за месяц до расставания. Второй — маленький, размером с ладонь, акварельный: Тэхён спит, свернувшись калачиком, каштановые волосы разметались по подушке, и лицо беззащитное, как у ребёнка. Этот Чонгук нарисовал в их лучшие времена. Смотрит на него сейчас и горло сжимается. Он не должен был вчера заходить в мастерскую Тэхёна. Знал, что тот там. Видел свет из-под двери, когда проходил мимо по пути в туалет. И стиратор он не забывал. Просто хотел услышать голос. Просто хотел вдохнуть тот запах, от которого всё внутри переворачивается, и убедиться, что он всё ещё существует. Дикая вишня. Чонгук помнит, как однажды, они тогда гуляли по ночному городу, и Тэхён замёрз, и Чонгук отдал ему свою куртку потом, когда Тэхён ушёл на лекцию, Чонгук сидел в общаге и тупо нюхал воротник куртки полчаса. Ему было стыдно. Но он не мог остановиться. Именно тогда он впервые заподозрил, что с ним что-то не так. Не то чтобы он не знал, что такое влечение. До Тэхёна у Чонгука были девушки. Две. Одна на первом курсе милая, с косичками, которая писала стихи и обижалась, когда он не понимал метафор. Вторая на втором, бунтарка с ирокезом, курившая вейп на переменах. Ни с одной из них не было того, что появилось с Тэхёном. Появилось — неправильное слово. Оно ворвалось. Тэхён пришёл на их общий курс по истории искусств, сел рядом, потому что больше мест не было, и спросил: «Ты тоже не понимаешь этого мужика с перформансами? Или я один тупой?» Чонгук тогда засмеялся первый раз за всю неделю. И понял, что пропал. Но понимание и принятие разные вещи. Чонгук принял себя только через полгода после расставания, когда понял, что продолжает рисовать Тэхёна. Не специально. Просто рука сама выводила линию скулы, изгиб шеи, родинку под ключицей. Тогда он купил блокнот и на первой странице написал: «Я люблю мужчину. И этого мужчину зовут Ким Тэхён». Ему стало легче. Но Тэхён уже не разговаривал с ним. Сейчас Чонгук смотрит на акварельный портрет и думает: а что, если Тэхён тоже не вернулся к девушкам? Слухи по факультету ходили разные. Кто-то говорил, что Тэхён встречается с парнем с архитектурного. Кто-то, что он вообще ни с кем не встречается, только с глиной. Чонгук предпочитал верить второму, потому что первое заставляло его чувствовать себя так, будто в рёбра вогнали гвоздь. Он встаёт из-за стола и подходит к окну. Во внутреннем дворе никого. Только старый клён и лавочка, на которой они когда-то сидели, делясь наушниками. Чонгук тогда слушал джаз, Тэхён — инди-рок, и каждый мучил другого своей музыкой, и это было самым счастливым мучением в его жизни. «Ты никогда не говорил своим родителям, — сказал Тэхён за три дня до расставания. — Ты никому не говорил. Я для тебя секрет». «Это не так, — ответил Чонгук. — Я просто... я не знаю, как. Дай мне время». «Сколько?» «Я не знаю». Тэхён тогда посмотрел на него ореховыми глазами, и Чонгук увидел в них не злость. Увидел усталость. Ту самую, когда человек ещё любит, но уже перестаёт верить. Через три дня Тэхён сказал: «Давай останемся друзьями». И Чонгук согласился. Потому что не знал, как сказать: «Нет, не давай. Я не хочу быть другом. Я хочу, чтобы ты был моим домом». Он тогда не умел таких слов. И сейчас, наверное, тоже не умеет. Чонгук отходит от окна, берёт стиратор, тот самый, который якобы забыл и начинает растушёвывать край наброска. Работа идёт плохо. Грейпфрутовый запах его собственного парфюма кажется ему сейчас чужим. Он хочет вдохнуть вишню. Он хочет, чтобы эта вишня заполнила всю мастерскую, все его лёгкие, все плохие решения последних двух лет. Эти чёртовы духи. Сколько бы не искал их... Не нашёл. Но вместо этого он слышит шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные. Тэхён никогда не ходил тихо. Он носил с собой присутствие как одеколон. Стук в дверь. — Чонгук? — Да. — У тебя есть наждачка? Моя кончилась, а магазин закрыт. Чонгук смотрит на свою полку. Три упаковки мелкозернистой наждачной бумаги. Он берёт одну и идёт открывать. Тэхён стоит в коридоре, и на нём старая зелёная футболка, вся в глине. Каштановые волосы завязаны в крошечный хвостик на затылке так он делает, когда работает над чем-то сложным. Ореховые глаза усталые, но живые. И от него пахнет дикой вишней сегодня особенно сильно. — Держи, — Чонгук протягивает наждачку. — Спасибо. Я верну. — Не надо. У меня много. Тэхён кивает и разворачивается, чтобы уйти. Чонгук смотрит ему в спину. Хвостик смешной, на макушке, и несколько прядей выбились. Чонгук хочет заправить их за ухо. Просто так, без подтекста. Но подтекст есть всегда. — Тэхён. Тот останавливается, оборачивается через плечо. — Ты вчера спросил про глину. Я подумал... — Чонгук мнёт край футболки. — Может, поужинаем сегодня? Не как свидание. Просто... поговорить. Давно не говорили. Тэхён медлит. Опускает взгляд на наждачку в своей руке, потом поднимает снова. В его глазах что-то меняется, Чонгук не может прочитать, что именно. — Сегодня не могу, — говорит Тэхён. — У меня ночная лепка. — Завтра? — Чонгук. Одно имя. Произнесённое так, что оно становится целым предложением. «Чонгук, не начинай». «Чонгук, это больно». «Чонгук, я не готов». — Ладно, — Чонгук кивает и делает шаг назад, в свою мастерскую. — Извини. Забудь. — Я не забываю, — тихо говорит Тэхён. — Ты же знаешь. И уходит. Чонгук закрывает дверь, прислоняется к ней лбом и стоит так минуту. Потом подходит к мольберту и аккуратно, почти нежно, убирает вчерашний набросок. Достаёт чистый лист. Берёт уголь. Рисовать Тэхёна он не планировал. Но рука уже выводит линию шеи, спуск к плечу, завиток волос на затылке. И запах вишни всё ещё в носу, хотя дверь закрыта, а Тэхён уже на другом конце коридора. Чонгук рисует и думает: «Два года. Я два года учился говорить правду самому себе. Теперь надо научиться говорить её ему». Тэхён врет про ночную лепку. Ему просто страшно. Страшно не потому, что Чонгук может сказать что-то обидное. Чонгук вообще не умел обижать словами, он умел молчать в такие моменты, когда молчание было хуже любого удара. Тэхён боится, что за ужином они скажут всё, что нужно, и тогда станет ясно: пути назад действительно нет. Или, наоборот, станет ясно, что путь есть, и тогда придётся идти. А идти, значит рисковать снова получить по лицу той же самой дверью. Он сидит в своей мастерской, глина застывает под пальцами, и он пытается вылепить руку. Кисть. Пальцы, которые держат что-то невидимое. Это будет частью большой композиции «Двери». Тэхён задумал её ещё на первом курсе, но тогда не хватало навыка. Теперь навык есть, а смелости нет. Пальцы выходят слишком прямыми. Он сминает их в комок и начинает заново. Глупо. Два года прошло. Два года он встречался с другими людьми. С девушкой. С парнем. Парень был хорошим — добрый, заботливый, с ним было легко и скучно. Девушка — весёлая, громкая, она пахла кокосом и любила говорить о чувствах. Тэхён расстался с ней через три месяца, потому что понял: он не может быть с тем, кто не пахнет грейпфрутом. Это звучало безумно даже в его собственной голове. Он не сказал ей правду. Сказал: «Я запутался». Что было правдой, но не всей. Потом была долгая пауза. Полгода одиночества, когда Тэхён ходил на лекции, лепил, спал и иногда плакал в подушку, потому что снился Чонгук. В этих снах они не ссорились. Они просто были вместе, и Чонгук водил пальцем по его позвоночнику и что-то шептал, а Тэхён не мог разобрать слов. Просыпался с мокрым лицом и злостью на самого себя. Потом он узнал, что их мастерские переносят в одно крыло. Это была новость, от которой хотелось или смеяться, или разбить что-нибудь головой. Тэхён не сделал ни того, ни другого. Просто купил новые наушники и включил громкость на максимум. Но наушники не спасают от запаха. Грейпфрут просачивается даже через самую громкую музыку и свечи с запахом апельсина, что он купил. Сейчас Тэхён смотрит на бесформенный комок глины и думает: «Завтра я ему скажу “да”. Завтра я соглашусь на этот дурацкий ужин». Потом вытирает руки, накрывает работу и идёт домой, в свою однокомнатную квартиру в пятнадцати минутах ходьбы от факультета. Дома тихо. Тэхён принимает душ, долго стоит под горячей водой, глядя на кафельную плитку. Потом заворачивается в полотенце и садится на край кровати. На тумбочке стоит его старая фотография, они с Чонгуком на втором курсе, на какой-то вечеринке. Чонгук тогда впервые поцеловал его при людях. Это был быстрый, почти целомудренный поцелуй в щёку, но Тэхён запомнил, как у него зазвенело в ушах. Чонгук потом покраснел и спрятал лицо в шарф. А кто-то из их знакомых сказал: «Ого, вы, оказывается, пара?» И Чонгук не ответил. Просто улыбнулся и перевёл тему. Тогда Тэхён впервые почувствовал то, что потом будет чувствовать постоянно: что он тайна. Что его любят, но не хотят показывать. Что Чонгук стыдится. Теперь, спустя два года, Тэхён думает: а не был ли он несправедлив? Может быть, Чонгук не стыдился. Может быть, он просто боялся. Но разница ли это для того, кого прячут? Он ложится в кровать, закрывает глаза и вдыхает запах собственного геля для душа. Дикая вишня. Раньше он выбирал нейтральные ароматы. Потом, после расставания, купил этот и не мог объяснить себе зачем. Словно хотел оставить маячок. Словно надеялся, что однажды Чонгук пройдёт мимо и почувствует, и обернётся. Глупо. Но Тэхён никогда не умел быть умным, когда дело касалось Чон Чонгука. Перед сном он берёт телефон и пишет сообщение: «Завтра в семь. Где встретимся?» Ответ приходит через три секунды. Чонгук, кажется, тоже не спал. «У фонтана. Я знаю одно место. Ты не был там». Тэхён улыбается в темноте. Улыбается, и ненавидит себя за эту улыбку. Он ещё не простил. Он ещё не забыл. Но его тело помнит, как правильно тянуться к теплу. Ресторан оказывается маленьким корейским местечком в подвальном этаже старого здания. Там пахнет кимчи, жареным мясом и почему-то мокрым камнем, как в пещере. И очень мало света. Свечи в красных стаканчиках, тени на стенах. Чонгук уже сидит за угловым столиком, когда Тэхён входит. На нём чёрная рубашка с закатанными рукавами, Тэхён замечает, потому что раньше Чонгук никогда не носил рубашки. Только футболки, толстовки, иногда джинсовую куртку. Рубашка это что-то новое. Или что-то, что он надел специально сегодня. — Привет, — говорит Чонгук, вставая. Немного неловко, будто не знает, обнимать или нет. В итоге просто кивает в сторону стула. — Садись. Тэхён садится. Расстояние между ними полметра. Раньше они сидели всегда рядом, касаясь коленями. Сейчас Тэхён специально отодвигает стул чуть дальше. — Ты хорошо выглядишь, — говорит Чонгук и тут же отводит взгляд, потому что комплименты даются ему с трудом. — Ты тоже, — отвечает Тэхён и понимает, что не врёт. Чонгук выглядит по-другому. Повзрослел, что ли. Черты лица стали острее, но глаза такие же тёмные и глубокие. Как два колодца. Они заказывают еду. Говорят о факультете, о преподавателях, о том, как достать качественный гипс, когда весь город скупил его для ремонта. Безопасные темы. Спасательные круги. Но круги не могут держать на плаву вечно. — Я хочу извиниться, — говорит Чонгук, когда приносят чай. — За то время. За всё. Тэхён медленно ставит чашку. — За что именно? Конкретнее. Чонгук сжимает пальцы на коленях под столом. Тэхён этого не видит, но знает, он всегда так делал, когда волновался. — За то, что не сказал своим родителям. За то, что прятал тебя. За то, что заставлял тебя чувствовать себя... неважным. — Неважным, — повторяет Тэхён. Вкус этого слова на языке горький, как недозрелая хурма. — Ты знаешь, что я просил у тебя на день рождения? Чонгук молчит. — Я просил, чтобы ты просто взял меня за руку. На улице. При ком угодно. Хоть перед бездомным котом. — Тэхён усмехается, но в усмешке нет веселья. — Ты подарил мне краски. Дорогие, профессиональные. А я хотел не краски. — Я знаю, — голос Чонгука глухой. — Я тогда испугался. Я всё время боялся. Не тебя. Того, что подумают другие. Что скажут. Что отец перестанет со мной разговаривать. — И что? Перестал? Чонгук поднимает глаза. В них что-то блестит, может быть, свет свечи, может быть, другое. — Я сказал им через месяц после того, как мы расстались. — Он выдыхает, словно признаётся в преступлении. — Мама заплакала. Сказала: «Почему ты сразу не сказал? Я же видела, как ты по нему сходишь с ума». А отец... отец неделю молчал. А потом спросил: «Это тот парень с каштановыми волосами, который помогал тебе с курсовой по черчению?» Я сказал «да». Он кивнул и сказал: «У него хорошая хватка. Пригласи его на ужин». Тэхён смотрит на Чонгука и чувствует, как внутри что-то ломается. Не в плохом смысле. Ломается та корка, которую он нарастил за два года. Та, что защищала его от боли, но заодно и от всего остального. — Ты сказал им через месяц после расставания, — повторяет Тэхён, медленно переваривая информацию. — То есть я мог услышать это всё. Но ты решил сказать, когда меня уже не было рядом. — Потому что было страшно, — Чонгук говорит тихо, почти шёпотом. — И потому что я думал, что если скажу при тебе, а они отреагируют плохо, то я... не выдержу. И ты будешь винить себя. Я хотел сначала проверить почву. А потом было поздно. Ты уже не брал трубку. Тэхён закрывает глаза. В голове проносится калейдоскоп: тот последний разговор в общаге, его фраза «давай останемся друзьями», Чонгук, который кивнул и не сказал ни слова. А внутри него уже тогда было это: «Я сказал родителям. Я готов». Но он промолчал. — Ты идиот, Чон Чонгук, — говорит Тэхён беззлобно. Просто как факт. — Знаю. Они молчат. Официант приносит заказ, но никто не притрагивается к еде. — Я тоже встречался с другими, — неожиданно говорит Тэхён. — С девушкой. С парнем, — он смотрит на Чонгука, проверяя реакцию. Тот бледнеет, но держится. — С ними было... нормально. Но каждый раз я ловил себя на том, что сравниваю. И не в их пользу. — Я ни с кем не был, — тихо говорит Чонгук. — Не мог. — Почему? — Потому что от них пахло не вишней. Тэхён замирает. Сердце пропускает удар, потом бьёт так сильно, что, кажется, это слышно в соседнем зале. — Ты говоришь странные вещи, — выдыхает он. — Я всегда их говорил. Ты просто не слушал. — Я слушал! — Тэхён повышает голос, потом оглядывается и сбавляет тон. — Я слушал. Но слушать и понимать — разные вещи. Ты говорил метафорами, Чонгук. А мне нужны были простые слова. — Какие? — «Я тебя люблю». Без «но». Без «однако». Без «я ещё не готов». Просто «я тебя люблю». Чонгук смотрит на него. Долго. Потом протягивает руку через стол и касается пальцев Тэхёна. Ладонь у Чонгука горячая, чуть влажная от волнения. — Я тебя люблю, — говорит он. Просто. Без метафор. — Я любил тебя тогда. Люблю сейчас. И мне очень жаль, что я не умел этого сказать вовремя. Тэхён смотрит на их руки. Свои пальцы испачканные глиной даже после душа, мозоли на подушечках. И пальцы Чонгука с краской под ногтями, длинные, художнические. Они выглядят так, будто созданы друг для друга. Будто их место быть переплетёнными. — Я не могу просто взять и вернуться, — говорит Тэхён. — У нас было два года. Я изменился. Ты изменился. — Я не прошу возвращаться, — отвечает Чонгук. — Я прошу... дать мне шанс познакомиться с тобой заново. Встречаться. По-настоящему. Как будто мы только что встретились и я хочу тебя узнать. Тэхён выдыхает. Медленно, как выпускают воздух из надувного матраса, чтобы сложить его до следующего лета. — Это будет больно, — говорит он. — Знаю. — Я могу снова уйти. — Знаю. — Я могу понять, что не могу тебе доверять. Чонгук сжимает его пальцы крепче. — Я готов рискнуть. Тэхён смотрит на их руки, потом поднимает глаза. Ореховые встречаются с чёрными. И в этом взгляде — всё. И недоверие, и надежда, и тот слабый огонёк, который Тэхён старательно тушил два года, но который так и не погас. — Хорошо, — говорит он. — Но медленно. Очень медленно. Чонгук кивает. И первый раз за весь вечер улыбается. Не той дежурной улыбкой, которую он показывает на лекциях, а настоящей, со щелью между передними зубами, которая делает его похожим на кролика. Тэхён отворачивается, потому что на эту улыбку у него нет иммунитета. И никогда не было. Они начинают встречаться. Не как бывшие, которые пытаются склеить разбитую чашку, а как два человека, которые знакомятся заново. По вторникам кофе в университетской кофейне. Чонгук приходит первым и заказывает Тэхёну американо с сиропом, помнит, как тот любит. Тэхён сначала хочет сказать: «Не надо, я сам заплачу», но потом решает не спорить. Маленькие уступки — это тоже доверие. По пятницам они ходят в мастерскую друг друга. Тэхён показывает Чонгуку, как работает с глиной — не объясняет, а просто позволяет смотреть. Чонгук сидит на старом табурете, обхватив колени руками, и наблюдает. Иногда он делает наброски в блокноте, но чаще просто смотрит — как пальцы Тэхёна погружаются в материал, как каштановые волосы падают на лицо, как он прикусывает губу, когда что-то идёт не так. В ответ Чонгук показывает свои эскизы. Те, что не показывает никому. Там есть Тэхён, много Тэхёна. В разных ракурсах, разных состояниях: спящий, смеющийся, сосредоточенный за работой. Тэхён рассматривает каждый рисунок подолгу, проводит пальцем по линиям. — Ты видел меня красивее, чем я есть, — говорит он однажды. — Я рисую то, что вижу, — отвечает Чонгук. Это становится их ритуалом. Тэхён лепит, Чонгук рисует. Инструменты, тишина и запахи... вишня и грейпфрут смешиваются в воздухе так, что их уже невозможно различить по отдельности. На третьей неделе Тэхён впервые заходит в мастерскую Чонгука и видит новый портрет. Большой, на полстены. На нём Тэхён, но не спящий и не работающий. На нём Тэхён сидит на корточках перед своей скульптурой, и лицо у него такое... будто он разговаривает с ней. Очень личное. Очень уязвимое. — Когда ты это сделал? — спрашивает Тэхён, и голос у него садится. — На прошлой неделе. Ты не заметил, а я... просто смотрел. Ты не знаешь, как ты выглядишь, когда думаешь, что никто не видит. Тэхён подходит ближе. Касается пальцами холста. Краска уже высохла, но ему кажется, что она ещё тёплая — от рук Чонгука, от его взгляда. — Ты не должен был рисовать это без моего разрешения, — говорит Тэхён, но в голосе нет злости. — Я знаю. Прости. — Не извиняйся. Просто... в следующий раз предупреди. Чонгук кивает. И тогда Тэхён делает то, чего не делал два года, три месяца и двенадцать дней, он сам подходит к Чонгуку, кладёт руки ему на плечи и утыкается лбом в его ключицу. Не обнимает. Просто стоит так, чувствуя тепло чужого тела и запах грейпфрута, который теперь кажется не горьким, а горько-сладким, как настоящий грейпфрут, если посыпать его сахаром. — Я скучал, — шепчет Тэхён. — Даже когда злился. Чонгук осторожно, будто боясь спугнуть, обнимает его за талию. Не сжимает. Просто держит. — Я тоже, — говорит он. — Каждый день. Через два месяца после их первого ужина Тэхён заканчивает «Двери». Это его дипломный проект, и он работает над ним уже полгода. Композиция из трёх фигур: женщина с приоткрытым ртом, мужчина, который смотрит в сторону, и ещё одна фигура, та, которую он начал лепить в ту самую ночь, когда Чонгук пришёл за стиратором. Последняя фигура это Чонгук. Тэхён не планировал. Просто однажды его пальцы сами вылепили линию скулы, разрез глаз, изгиб губ. И когда Тэхён понял, кого лепит, он не стал останавливаться. Он назвал скульптуру «Ожидание». Не «Чонгук», а «Ожидание». Потому что для Тэхёна Чонгук всегда был тем, кого он ждёт. Даже когда не ждал сознательно, тело ждало. Ноздри ждали. Пальцы ждали. В день предзащиты Тэхён стоит в выставочном зале и смотрит на свои работы. Рядом Чонгук. Они не держатся за руки, пока ещё нет, это будет следующий шаг, и они оба знают, что он случится, но не сегодня. Сегодня они просто стоят плечом к плечу, и между ними нет ни миллиметра лишнего воздуха. — Ты узнал? — спрашивает Тэхён, кивая на скульптуру. — Сразу, — отвечает Чонгук. — Я знаю, как ты меня видишь. — И как? — Как того, кто опаздывает. Но всё равно приходит. Тэхён усмехается. Поворачивает голову и смотрит на Чонгука в профиль — чёрные волосы, тёмные глаза, родинка под нижней губой. Он запоминает это мгновение, как запоминают запах, чтобы потом, через годы, вдохнуть и сразу оказаться здесь. — Ты прав, — говорит Тэхён. — Ты опоздал на два года. — Он делает паузу. — Но ты пришёл. И это главное. Чонгук медленно поворачивается к нему. Их лица так близко, что дыхание смешивается, грейпфрут и дикая вишня. Никто не делает первый шаг. Они просто смотрят друг на друга, и в этом взгляде всё, что было, и всё, что будет. — Я хочу, чтобы ты знал, — говорит Чонгук. — Я больше никогда не буду прятать тебя. Ни от кого. — Даже от своего отца? — Тэхён приподнимает бровь. — Особенно от него. Он, кстати, хочет познакомиться. Я сказал, что ты скульптор, и он теперь думает, что ты гений. — А ты что думаешь? Чонгук смотрит на скульптуру «Ожидание». На свои собственные черты в глине, на выражение лица, которое Тэхён вылепил с такой точностью, что кажется скульптура сейчас вздохнёт. — Я думаю, — медленно говорит Чонгук, — что ты всегда был гением. Просто я был слишком напуган, чтобы это заметить. Тэхён не выдерживает первым. Он смеётся громко, свободно, как не смеялся очень давно. И в этом смехе нет ни горечи, ни сожаления. Только настоящее. — Пошли, — говорит он, беря Чонгука за руку. — Покажем твоему папе, как выглядит настоящий гений. Они идут к выходу из выставочного зала. За их спинами три скульптуры, две истории и один запах, который останется с ними навсегда. И когда дверь закрывается, в воздухе ещё долго висит смесь дикой вишни и грейпфрута терпкая, сложная, такая, которую не выветрить ни временем, ни расстоянием. Выходят из корпуса, и небо разверзается. Не постепенный дождь, с которого начинаются романтические фильмы. Не мелкая морось, которую можно игнорировать. А настоящий, летний, тропический ливень, как будто кто-то наверху опрокинул ведро. Вода заливается за воротник, стекает по шее, мгновенно делает волосы мокрыми сосульками. — Чёрт, — выдыхает Тэхён, глядя на ступеньки, которые уже превратились в маленький водопад. — Я оставил зонт в мастерской. — У меня нет зонта, — говорит Чонгук. И, помолчав, добавляет: — Бежим? Тэхён поворачивается к нему. Чонгук уже мокрый — чёрные волосы прилипли ко лбу, рубашка намокла и облепила плечи, и он не выглядит несчастным или раздражённым. Он выглядит так, будто только что сам придумал лучшую идею в своей жизни. — До остановки минут десять, — говорит Тэхён. — Я знаю. — Промокнем до нитки. — Я знаю. — Чонгук, у тебя завтра сдача эскизов. — Тэхён. — Чонгук делает шаг вперёд, прямо под струи, которые хлещут с козырька. Вода течёт по его лицу, по губам, по подбородку. Он не щурится. Он смотрит открыто, тёмные глаза блестят, как мокрые камни. — Бежим. И Тэхён сдаётся. Они срываются с места одновременно. Чонгук бежит первым, Тэхён, чуть позади, и через пару секунд они уже несутся по университетскому двору, не разбирая дороги. Лужи хлюпают под кроссовками, вода залетает в глаза, но Тэхён смеётся громко, взахлёб, как ребёнок, который забыл, что такое приличия. — Ты не туда! — кричит Чонгук, хватая его за запястье. — Направо, там короче! Рука Чонгука скользкая от воды, но хватка крепкая. Он тянет Тэхёна за собой, и Тэхён позволяет, бежит туда, куда его ведут, потому что сейчас это не имеет значения. Всё, что имеет значение, это ритм их шагов, который почему-то совпадает, и дыхание, которое сбивается не только от бега, и тепло чужой ладони на своём запястье вопреки холоду, вопреки дождю. Они останавливаются под большим старым клёном у входа в парк. Дерево даёт не очень надёжное укрытие листва пропускает воду, но хотя бы не хлещет прямо в лицо. Оба мокрые насквозь, как будто только что вылезли из реки. Тэхён тяжело дышит, уперев руки в колени, а Чонгук стоит прямо и смотрит на него. — Ты улыбаешься, — говорит Чонгук. — Я всегда улыбаюсь. — Нет. Ты сейчас улыбаешься по-настоящему. Как раньше. Тэхён выпрямляется. Волосы каштановые, потемневшие от воды лежат на лбу мокрыми прядями. Он заправляет их за ухо, но они тут же падают обратно. Чонгук смотрит на это движение, и его взгляд становится мягче, настолько мягче, что это почти больно. — Иди сюда, — говорит Чонгук. Тэхён делает шаг. Ещё один. Между ними теперь не полметра, не десять сантиметров, между ними мокрая ткань их одежды и дыхание, которое видно в холодном воздухе, хотя на самом деле не настолько холодно. Просто они оба дрожат. От дождя. Или не только. — Ты дрожишь, — говорит Тэхён. — Ты тоже. — Может, нам стоит... — Тэхён не заканчивает. Потому что Чонгук смотрит на него так, как смотрят на картину, которую боишься спугнуть лишним движением. — Тэхён, — говорит Чонгук. Голос ниже обычного, хриплый то ли от бега, то ли от того, что он давно хотел сказать что-то важное и только сейчас решился. — Я хочу тебя поцеловать. Можно? Не «поцелую» и не «иди сюда». Спрашивает. Даже сейчас, даже после всего, даже когда Тэхён уже два месяца ходит в его мастерскую и разрешает держать себя за руку — Чонгук спрашивает разрешения. И от этого Тэхёну становится так тепло внутри, что он перестаёт чувствовать холод. — Можно, — говорит он. И добавляет, потому что внутри прорывается что-то озорное, то, что было похоронено два года: — Но ты должен меня догнать. Он делает шаг назад, под дождь, и бежит. Не быстро, так, чтобы Чонгук точно мог догнать. Несколько шагов по лужам, вода под ногами разлетается фейерверками, и Тэхён смеётся, чувствуя, как с каждым шагом с него слетает груз последних двух лет. Чонгук догоняет его через три секунды. Хватает за талию, разворачивает к себе и вот они снова стоят под открытым небом, под ливнем, и это, наверное, самый непрактичный поцелуй в истории, потому что вода заливает глаза, нос, рот, и они оба мокрые, как дворовые коты. Чонгук не торопится. Он проводит большим пальцем по скуле Тэхёна, стирая капли, бесполезно, потому что новые падают тут же. Потом наклоняется. Их губы встречаются. Сначала это просто прикосновение, мокрое, прохладное, почти невесомое. Тэхён закрывает глаза и чувствует: грейпфрут. Среди дождя, среди запаха мокрой листвы и асфальта, отчётливый, горьковато-сладкий запах, который принадлежит только одному человеку. Потом Чонгук прижимает его ближе, и поцелуй углубляется. Руки на талии Тэхёна сильные, уверенные, совсем не такие, как два года назад. Раньше Чонгук целовал так, будто извинялся. Сейчас так, будто пришёл домой. Тэхён отвечает. Пальцами зарывается в чёрные мокрые волосы, притягивает Чонгука ещё ближе, и они стоят посреди ливня, не замечая ничего, ни холода, ни прохожих, которые торопливо обходят их стороной. Есть только они. Только вишня и грейпфрут, которые смешиваются в каплях воды на их губах. Чонгук отстраняется первым ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Я люблю тебя, — говорит он. И на этот раз нет ни тени сомнения, ни страха. Просто слова. Просто правда. Тэхён смотрит на него, на мокрого, растрёпанного, с красными от холодного воздуха губами и чёрными глазами, в которых отражается серое небо. Смотрит и думает: «Вот оно. То, чего я ждал. Не идеально. Не по плану. Под дождём, в промокшей одежде, с волосами, которые будут сохнуть полдня. — Я тоже тебя люблю, — говорит Тэхён. — Идиот. Чонгук улыбается своей кроличьей улыбкой, которая всегда была ахиллесовой пятой Тэхёна. И целует его снова. И снова. Дождь не прекращается. Им всё равно. Потом они всё-таки добегут до остановки, сядут в автобус, будут оставлять мокрые следы на сиденьях и ловить на себе укоризненные взгляды старушек. Потом Чонгук отдаст Тэхёну свою куртку снова и скажет, что ему не холодно, хотя будет врать. Потом они завалятся в квартиру Тэхёна, снимут мокрую одежду, завернутся в один плед на двоих и будут пить горячий шоколад из одной кружки. Но это будет потом. Сейчас только дождь, их губы и запах, который не спутаешь ни с чем.