Лепестки на ветер

Всё началось с першения. Олег тогда ехал в метро, на «Петроградской» забило горло, и он подумал: «Простуды не хватало». Тридцатое ноября, промозглый Питер, ветер с Невы — самое время для ангины. Он выпил горячего чая с имбирем, закутался в шарф и забыл. Но через неделю он проснулся от того, что не мог дышать. К горлу подступил плотный комок, Олег скатился с дивана, встал на четвереньки, и его вырвало. На светлый ламинат упало несколько мокрых лепестков. Белые, с розовой каймой. Цветущая яблоня. Олег смотрел на них, и в голове работала только одна мысль: «Этого не может быть». Ханахаки. Болезнь, которую он презирал. Болезнь, которой болеют девчонки, сентиментальные дурочки, которые пускают сопли на любовных романах. Настоящие мужчины не кашляют цветами. Настоящие мужчины не страдают по кому-то. Настоящие мужчины не влюбляются так, чтобы это их разрушало. Он не заметил, как начал дрожать. Не от холода. От ужаса. — Бред, — сказал он вслух. Голос сел. Олег собрал лепестки дрожащими пальцами, смыл в унитаз. Нажал слив. Словно можно было так же легко смыть то, что это означало. Но он знал. Знал с того самого дня, когда замер на стройке, глядя, как Андрей снимает каску, отряхивает волосы и смеется чему-то своему. Висок мокрый, жилка бьется, а Олег тогда замер с перфоратором в руках и подумал: «Красивый, блядь, мужик». И тут же сам себя прибил этой мыслью. Затоптал. Запретил. Он не разрешал себе думать об этом два года. Он гнал, как только что-то шевелилось в груди. Он убеждал себя, что это уважение. Что это мужская дружба. Что это привычка. А цветы сказали правду. Отрицание Две недели Олег жил в режиме «не замечать». Он кашлял по утрам. Он выплевывал мелкие бутоны в раковину, тщательно смывал, проветривал ванну. Он ходил на работу — бригадир на отделке квартир. Он держал лицо. Он смотрел на Андрея (напарника, лучшего друга, главную катастрофу своей жизни) и не позволял себе ничего. — Ты какой-то дерганый, — сказал Андрей за обедом. Они сидели на подоконнике в недостроенной «двушке», жевали гречку с тушенкой. — Нормальный я, — буркнул Олег, отворачиваясь. Сердце забилось как бешеное. В груди кольнуло — новый бутон прокладывал путь сквозь бронхи. Он сглотнул. Больно. Вкус крови и цветочной пыльцы. — Тебе к врачу надо, — Андрей нахмурился. Он был младше, но у него была эта привычка — лезть с заботой. Как будто Олег мог быть слабым. Как будто он мог позволить себе быть слабым. — Отъебись. Андрей поджал губы, но замолчал. Ночью Олег лежал в съемной однушке в Купчино, смотрел в потолок и ненавидел себя. Он перебирал в голове все доказательства своей «мужественности»: он служил, он может забить гвоздь одной левой, он не плакал даже на похоронах отца, он не терпит слабости. И вот, пожалуйста. Бабская болезнь. Потому что он, сорокалетний мужик с мозолистыми ладонями, полюбил другого мужика. «Ты не мужик», — шептал внутренний голос голосом его же отца. — «Ты баба. Тряпка. Цветочки у тебя, Олежка. Может, клумбу себе на груди разобьешь?» Он зажимал рот подушкой и кашлял. Кашлял до хрипов. Лепестки летели белым облаком, и в этом было что-то жутко-прекрасное — и от этого еще тошнотворнее. Срыв Он продержался месяц. Приступы стали сильнее. Он начал кашлять на людях, пришлось врать про аллергию. Андрей смотрел на него с таким беспокойством, что Олегу хотелось взвыть. Или зарычать. Или провалиться сквозь землю. Всё решила случайность. Они задержались на объекте — заказчик требовал переделать стыки. Уже час ночи, метро закрыто, Олег предложил (с болью в груди) переночевать у него. Андрей согласился. Спали они на разных концах дивана. Олег отвернулся к стене, сжал зубы, пытался дышать ровно. Андрей заснул быстро — у него была эта дурацкая привычка вырубаться за пять минут. А в два часа ночи Олега скрутило. Он вскочил, метнулся в ванную, упал на колени перед унитазом. Его выворачивало наизнанку. Из горла лезли целые соцветия — яблоневые кисти, мокрые, с капельками крови. Он давился, задыхался, хрипел. Потом замер, обливаясь потом, и понял, что дверь в ванную открыта. Андрей стоял в проходе. Сонный, растрепанный, в одной футболке. И смотрел на цветы в унитазе. — Олег, — тихо сказал он. — Это ханахаки? Олег хотел сказать «нет». Хотел заорать «выметайся». Хотел сделать вид, что это простуда. Вместо этого он разрыдался. В сорок лет, в первый раз за двадцать лет, он разрыдался. Грязно, громко, с всхлипами, уткнувшись лицом в край ванны. Плечи тряслись. Из носа текло. Он был отвратителен самому себе. Андрей не ушел. Он сел на корточки рядом, молча, не касаясь. Просто ждал. — Уходи, — прохрипел Олег. — Не надо меня жалеть. — Я и не жалею. — Ты не понимаешь. Это... это стыдно. — Чего стыдно-то? — Андрей говорил спокойно, как о погоде. — Болеть стыдно? — Я мужика люблю, — выплюнул Олег с такой ненавистью, будто признавался в убийстве. Повисла тишина. Андрей долго молчал. Потом сказал: — Я знаю. Олег замер. — Ты думал, я не замечаю? — голос у Андрея был ровным. — Два года ты на меня смотришь так, будто я — твой личный приговор. Я не дурак, Олег. Я просто ждал, когда ты сам захочешь сказать. Лечение Андрей не стал его «лечить» поцелуями и объятиями. Он был умнее. — Так не работает, — сказал он через неделю. Они пили чай на кухне. Олег сидел ссутулившись, новый приступ только что отпустил. — Ты не поверишь, что я тебя люблю, даже если я сто раз скажу. Ты себе не веришь. — И что ты предлагаешь? — глухо спросил Олег. — Дружбу. Обычную. Человеческую. Ты перестанешь быть мужиком, если обнимешь друга? Олег молчал. — Ты перестанешь быть мужиком, если скажешь, что тебе страшно? — Андрей подвинул к нему кружку. — Ты не баба, Олег. Ты просто человек, который всю жизнь пытался быть камнем. Камни не цветут. Олег посмотрел на него. В груди шевельнулось что-то теплое — не бутон, нет. Что-то другое. Что-то, что он давил годами. — Я боюсь, — сказал он, и голос дрогнул. — Я боюсь, что ты... что это только из жалости. Что я тебя заставляю. Что я... урод. — Ты не урод, — спокойно ответил Андрей. — Ты заебанный жизнью мужик, который влюбился не в туда. Бывает. — Не в туда? — Олег усмехнулся горько. — В мужика. Для тебя это «не туда», я же вижу. Для меня — нет. — Андрей пожал плечами. — Я би. И мне норм. Олег замер. Он не знал. Два года он считал себя единственным «ненормальным», а оказалось... — Ты мог сказать, — прошептал он. — Ты бы сбежал. Правда. Он бы сбежал. Или набил Андрею лицо. Или сделал вид, что ничего не слышал. — Что мне делать? — спросил Олег. — Для начала — перестать ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. — Андрей встал, подошел к нему. Медленно, как к испуганной собаке, протянул руку. — Можно тебя обнять? Олег сжал кружку так, что пальцы побелели. Его трясло. Внутри все орало: «нельзя, не мужик, баба, тряпка». Он кивнул. Андрей обнял его. Осторожно, без нажима. Просто тепло ладоней через футболку. Просто чужое дыхание у виска. В груди у Олега что-то щелкнуло. Не больно. Освобождающе. Он не заплакал снова. Но положил голову на плечо Андрею и выдохнул — первый спокойный выдох за два месяца. Рост Прошло полгода. Олег не исцелился — ханахаки не уходит быстро. Но приступы стали реже. Он кашлял теперь не каждый день, а раз в неделю. Лепестки были мельче, и рвать перестало. Андрей не лез. Он был рядом — на работе, по вечерам в кафе, на долгих прогулках по набережной. Они разговаривали. Много. Олег впервые в жизни говорил о чувствах — некрасиво, с матом, с запинками, с отвращением к самому процессу. Но говорил. — Я боюсь, что если мы начнем встречаться, я тебя разлюблю, — сказал он однажды. Андрей поперхнулся кофе. — Что? — Ну, — Олег покраснел. Краснел он ужасно — шея, уши, залысины на макушке. — Вдруг у меня это просто... навязчивость? Фетиш какой-нибудь? А как получим друг друга — и всё? И я останусь один, и ты меня возненавидишь? Андрей отставил чашку. — Слушай сюда, — сказал он жестко. — Я тебя люблю не за то, что ты мужик. И не за то, что ты со мной спишь или не спишь. Я тебя люблю за то, как ты с котом на стройке возишься. За то, как ты материшься, когда проводку штробишь. За то, как ты курить выходишь и смотришь на закат, а потом делаешь вид, что не смотрел. Понял? Ты — это не твой член и не ориентация. Ты — это ты. И ты мне нужен целиком. С цветами, с приступами, с твоей долбаной гомофобией внутренней. Олег молчал. В горле встал ком — на этот раз не цветочный. Человеческий. — Я не умею... — начал он. — Научимся, — перебил Андрей. — Мы же мужики. Мы всё можем. Олег хмыкнул. Впервые за долгое время — не горько, а почти весело. Цветение В мае, когда зацвели настоящие яблони, Олег проснулся без кашля. Легкие были чистыми. Горло — пустым. Он сидел на подоконнике, смотрел, как Андрей возится с чайником. Стриженый затылок, широкая спина в старой футболке, привычка пританцовывать под музыку, которую никто не слышит. — Андрей, — позвал Олег. — М? — Я люблю тебя. Сказал это и замер. Внутри не было стыда. Не было голоса отца. Было только тепло — огромное, неповоротливое, как медведь после спячки. Андрей обернулся. Улыбнулся. — А я тебя уже два года люблю. Ты просто не слышал. Олег соскочил с подоконника, подошел. Поцеловал — первый раз в жизни мужчину, первого раз в жизни по-настоящему, без оглядки на «правильно-неправильно». В груди не кашлянуло. Только сердце стучало — ровно, спокойно, как у человека, который наконец разрешил себе жить. Через неделю он выкинул все лекарства от кашля. Лепестков больше не было. Напоследок расцвел только один бутон — не в горле, а на подоконнике, в горшке, который подарил Андрей. Олег полил его и подумал: «А может, и не надо, чтобы всё умирало. Может, цвести — это не слабость». Он пошел на кухню, обнял Андрея сзади, уткнулся носом в шею и выдохнул. Ханахаки прошла. Но любовь — нет. Конец.