идиот

я хотел бы поцеловать тебя.

а цена этого поцелуя - моя жизнь.

и теперь моя любовь бежит к моей жизни

с криком: «как дешево, давай купим!»

© джалаладдин руми

- какая бы у тебя была реакция, если бы я поцеловал тебя? саша думает «нахуя я рот вообще открыл?», думает, что лучше собраться и по тихой уйти из квартиры друга, пока он голову не поднял и не посмотрел на него. думает о том, что вообще зря появился на свет, зря познакомился с ним, зря влюбился. конечно, зря, тут даже сомнений быть не может. внутри всё сжимается в тугой комок, пальцы холодеют, и он уже мысленно перебирает варианты побега - сделать вид, что вспомнил о важном деле, срочно позвонить маме, притвориться, что у него внезапно резко заболел живот и если вот прямо сейчас не уйти, то все точно закончится летальным исходом. что угодно, лишь бы не видеть этот спокойный, чуть насмешливый взгляд. саша чувствует, как щёки начинают гореть, и ненавидит себя за это. кажется, что ваня сейчас засмеётся или, что ещё хуже, скажет что-то вроде «ты серьёзно?». ваня прикрывает глаза, будто действительно задумывается над вопросом, но анек знает, что это не так. - идиот, - качает головой бессмертных.  голос звучит мягче, чем обычно, и от этого саше становится только хуже. он ждёт подвоха, ждёт, что сейчас последует какая-нибудь колкая шутка или снисходительное похлопывание по плечу, но ваня молчит, чуть склонив голову набок, и в его взгляде мелькает что-то отдаленное похожее на интерес. кажется, пульс отдаётся в висках настолько громко, что его должно быть слышно в соседней комнате. саша сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле, и уже открывает рот, чтобы сказать что-нибудь вроде «забей, это тупая шутка, а лучше въеби мне, да так, чтоб я на добрых пять метров отлетел», но слова застревают где-то в груди. он просто стоит, боясь пошевелиться, боясь дышать, и внутри всё кричит, что сейчас - вот прямо в следующую секунду - случится что-то, после чего уже нельзя будет сделать вид, что ничего не было. саша выдавливает из себя кривую усмешку, чувствуя, как она разъезжается на лице чем-то болезненным и неестественным. - да ладно, я просто спросил, - голос звучит сипло, и он прочищает горло, стараясь придать ему привычную беззаботность. - интересно стало. - шутишь, что ли? - в голосе бессмертных привычные насмешливые нотки, и саша почти физически ощущает, как напряжение в комнате спадает, оседая невыносимым грузом на плечах. - а я уж подумал, что ты признаваться собрался, испугался даже. саша выдыхает, сам не замечая, что задерживал дыхание. внутри что-то больно щиплет, но он привычно заталкивает это чувство подальше, в самый тёмный угол, куда сам себе боится заглядывать. - блять, вань, ты чего, - он даже позволяет себе слабо улыбнуться, чувствуя, как оттаивают замёрзшие пальцы. - у тебя паранойя, я тебя поцелую - сразу на себя руки наложу. и да, ведь действительно наложил бы, потому что вынести не было сил. не было сил чувствовать, как сердце пропускает удары каждый раз, когда ваня улыбается. не было сил засыпать с мыслью о нём и просыпаться с той же самой. не было сил врать себе, что это просто дружба, просто привычка, просто совпадение, просто так получилось, прости, вань, утонул в тебе, увяз, не смог выбраться раньше, сейчас еще хуже, топи до конца. саша стоит посреди комнаты, всё ещё сжимая кулаки в карманах, и думает, что быть живым - слишком больно. что если бы кто-то прямо сейчас дал ему выбор - чувствовать всё это или не чувствовать ничего, - он бы выбрал второе, не раздумывая. потому что любить так, чтобы каждое слово отдавалось в груди тупой пульсирующей болью, чтобы руки сами тянулись к человеку, который никогда не потянется в ответ, - это не для него. он не настолько сильный, правда, он, если честно, вообще самый настоящий слабак, если дело касается вани. ваня что-то говорит про игру новую, про то, что надо будет вечером зарубиться, а саша кивает, не слыша ни слова. он смотрит на губы друга - просто потому что не может перестать, просто потому что привык делать себе больно, - и думает, что однажды он действительно сломается. однажды он скажет всё или что-то сделает или просто уйдёт и больше не вернётся. идиот, - повторяет про себя слова вани. идиот, что влюбился. идиот, что не уходит. идиот, что всё ещё здесь, хотя внутри уже давно нет ничего, кроме выжженного кратора и этого глупого, безнадёжного чувства, которое не проходит, сколько ни пытайся его закопать.  он выдыхает, проводит рукой по волосам и улыбается.  - давай, - говорит он про игру, хотя на самом деле не хочет ни во что играть, ни с кем видеться, ничего не хотеть. - только не ной, когда я тебя разнесу.

***

саша думает, что что-то определённо идёт не так. не так, что он до сих пор здесь. не так, что не сбежал месяц назад, когда ещё была возможность сделать вид, будто ничего не случилось. не так, что продолжает возвращаться, как собачонка, которую сколько ни бей - всё равно будет лизать руки. он ненавидит себя за это с каждым днём всё сильнее, всё глубже, до тошноты, до ломоты в костях, до желания разбить что-нибудь о стену.  например, собственную голову. они только что закончили стрим, камера выключена, монитор погас, и теперь в комнате остались только они вдвоём и тяжёлое, выматывающее молчание, которое ваня разбивает первым. - закажем пиццу? - голос бессмертных звучит буднично, даже лениво. он уже тянется за телефоном, листает приложение, не глядя на сашу. - с ананасами, я знаю, ты её любишь. саша ненавидит, что ваня помнит. что запоминает такие мелочи, чтобы потом невзначай бросить их в разговоре, как подачку. от этого внутри всё переворачивается - отвращение к себе пополам с благодарностью, которой быть не должно, но она есть и уходить не хочет. - давай, - кивает петров, хотя есть совсем не хочется. внутри давно нет места для еды, только сплошной комок колючей проволоки, которая царапает горло при каждом глотке. пиццу приносят быстро, они сидят на кухне друг напротив друга, и всё почти нормально. ваня рассказывает какую-то историю про подписчика, который написал бред в донате, саша усмехается в нужных местах, жуёт кусок и чувствует только вкус разбитых надежд. он смотрит, как бессмертных откусывает большой кусок, как сыр тянется за пальцами, и внутри что-то щёлкает, срывается с предохранителя, чека от гранаты пока на месте, но, кажется, совсем ненадолго. - вань, - слышит он собственный голос будто со стороны. - а если бы я прямо сейчас встал и ушёл? типа навсегда? он сам не понимает, как из него вылетел этот вопрос, рот открылся раньше, чем мозг успел заорать «заткнись нахуй». теперь поздно. слово не воробей, и саша чувствует, как воздух в комнате становится густым, как по венам течёт едкий страх, а в глаза кто-то потусторонний сыпет песок вперемешку со стеклом. он сжимает край стола так, что ногти впиваются в дерево. сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. внутри всё кричит «зачем? зачем ты это сказал? ты больной?», но ответ он знает, потому что больше не может молчать даже так, потому что ложь душит его быстрее, чем правда когда-либо сможет довести дело до конца.  он поднимает глаза на ваню, читает на его лице растерянность. бессмертных перестаёт жевать, смотрит на сашу так, будто тот только что признался в убийстве. - ты чего, саш? совсем уже ёбнулся? - тихо спрашивает ваня, и в его голосе нет привычной насмешки. петров молчит, чувствует, как горло сдавливает спазм, как глаза начинают предательски щипать, и ненавидит себя за эту слабость. он хочет встать, уйти, снова сделать вид, что это была шутка, но тело не слушается, приросло к стулу, и остаётся только сидеть и смотреть, как мир рушится вокруг него очередным идиотским вопросом, который нельзя забрать обратно. скажи что-нибудь, - думает он про себя, глядя в ванины глаза. «скажи, что тебе насрать. скажи, чтобы я валил. сделай больно, блять, чтобы мне было за что тебя возненавидеть». но ваня молчит, только смотрит, и в его взгляде саша видит что-то, от чего становится только хуже. потому что это не злость или раздражение. это что-то тёплое и пугающее одновременно, и петров не знает, что с этим делать. он переводит взгляд на пиццу, на остывший кусок в своей руке, на свои дрожащие пальцы. - проехали, - выдавливает он, и голос звучит так, будто он проглотил наждачку. - глупая шутка. но они оба знают, что это не шутка и ваня, кажется, начинает это понимать.  ваня откидывается на спинку стула, и саша видит, как его лицо медленно возвращается к привычному выражению -  чуть прищуренные глаза, готовая сорваться с губ усмешка. бессмертных не умеет долго быть серьёзным, или делает вид, что не умеет, саша уже не разбирается. - блять, придурок, ты сегодня какой-то драматичный, - голос вани звучит нарочито лениво, будто ничего особенного не произошло. - прям спектакль устраиваешь. может, тебе в театральный пойти, а? там твой талант оценят. он берёт кусок пиццы, откусывает, жуёт демонстративно спокойно. саша смотрит на эти его движения и чувствует, как внутри всё закипает. обида? отчаяние? он уже не различает, всё смешалось в один густой, горький коктейль, в котором точно больше сорока градусов и десяти видов алкоголя. - а если серьёзно? - выдавливает саша, и его голос звучит тише, чем хотелось бы. ваня доедает кусок, вытирает руки о салфетку, и только потом поднимает глаза. смотрит прямо, впервые за этот вечер так долго и открыто, саша чувствует этот взгляд кожей, мышцами, каждой сраной клеткой, и ему хочется сжаться в комок, исчезнуть, провалиться сквозь пол, только бы не находится здесь.  - не знаю, - наконец говорит бессмертных, и его голос теряет привычную насмешку, становится тихим и каким-то потерянным. - я не думал об этом. он замолкает на секунду, отводит взгляд в сторону - на пустую тарелку, на остывшую пиццу, куда угодно, только не на петрова. и саша замечает, как дёргается его кадык, как ваня сглатывает, будто что-то застряло в горле. - я вообще не думаю о том, что ты можешь уйти, - добавляет он. - потому что ты всегда здесь. саша смотрит на него и не верит своим ушам. он ждал чего угодно - очередной шутки, «да пошёл ты», даже молчания, - но не этого. не этой тихой, почти детской растерянности, не того, как ваня сжимает салфетку в кулаке так, что она рвётся пополам. и в этот момент саше хочется протянуть своё сердце, вырвать его из груди, окровавленными пальцами положить перед ваней на стол. вот, держи, оно истлевшее, в шрамах, местами сгнившее от этой дурацкой любви, которую ты не просил, которую я не могу остановить, но оно твоё. забери, пожалуйста, потому что я больше не могу носить этот груз, он давит на рёбра, мешает дышать, превращает каждый вдох в пытку, я устал. я так устал, вань. он сглатывает, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. внутри всё кричит, разрывается на части, и саша понимает, что ещё секунда - и он реально скажет это. но вместо этого он просто сидит, смотрит на разорванную салфетку в руке вани, и молчит, потому что слова застревают в горле, потому что страшно, потому что если сейчас открыть рот - обратно уже не собрать, а он не готов и никогда не будет, наверное. - всегда здесь, да, - тихо повторяет саша, и в его голосе столько горечи, что можно было бы отравить колодец. - но если меня не станет? он не знает, зачем это говорит. может, чтобы сделать больнее себе, может, чтобы проверить, насколько ване вообще есть до него дело, а может, потому что внутри уже всё сгорело, и остался только пепел, который разлетается от каждого слова. ваня резко поднимает голову, смотрит на сашу так, будто тот ударил его не один раз, а по меньшей мере сотню. - не говори так, - голос бессмертных звучит глухо. - это не смешно, саш. - а я и не смеюсь, - отвечает петров, и его губы растягиваются в кривую, болезненную усмешку. он чувствует, как по позвоночнику растекается холод, как немеют кончики пальцев. он разрушает всё, к чему прикасается. и себя в первую очередь.

***

бессмертных наклоняет голову к плечу, рассматривает петрова так, будто видит впервые. - саш, - голос вани звучит осторожно. - ты говоришь так, будто тебе вчера поставили смертельный диагноз и ты просто пытаешься на это намекнуть. мягко так, но это ещё больше пугает. саша замирает, внутри всё обрывается, падает в какую-то черную бездну, и он чувствует, как холодные иголки впиваются в позвоночник. диагноз, ха. если бы ваня знал, если бы он хоть на секунду понял, что этот диагноз называется его именем, что он смертельный, неизлечимый, что саша умирает каждый день по чуть-чуть, и никто этого не замечает. он выдавливает усмешку. - блять, вань, ты драмы насмотрелся? - голос саши сиплый, но он старается придать ему легкости. - я в чате вопросик увидел случайно, меня просто зацепило, вот и задумался. с кем не бывает? он врет и врет плохо, но другого выхода нет, потому что правда убьет их обоих. саша отводит глаза, смотрит в окно, на темное небо за стеклом, и чувствует, как сердце колотится где-то в горле. ваня молчит, а потом снова откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, и его лицо становится задумчивым и отстраненным. - ладно, - медленно произносит бессмертных. - а у меня тогда встречный вопрос. саша поднимает бровь, чувствуя, как внутри все сжимается в ожидании. - давай. - если бы я ушел, - ваня облизывает губы. - что бы ты сделал? саша замирает, потому что вопрос бьет прямо в солнечное сплетение, вышибает воздух из легких. он чувствует, как в груди что-то ломается, рассыпается на мелкие осколки, и эти осколки впиваются в сердце, в легкие, в каждую артерию. что бы я сделал? я бы, наверное, прямо там и сдох. прямо на том месте, где ты сказал бы мне это. упал бы лицом в асфальт, и все. потому что смысла вставать не будет, потому что если ты уйдешь, вань, то во всем мире не останется ничего, ради чего стоит дышать. ни одной причины. ни одной, блять, причины.  внутри все кричит, разрывается на части, и саша чувствует, как глаза начинают закрываться от усталости. он усмехается. - ну, - тянет саша. - наверное, нашел бы кого-нибудь, кто не задает тупых вопросов в ответ. он смеется коротко, отрывисто, и этот смех звучит как бой колоколов на похоронах. ваня смотрит на него, и в его взгляде мелькает разочарование? что. сдох бы, - думает он, глядя на ванину шею, на родинку за ухом, на прядь волос, упавшую на лоб. - я бы просто сдох, вань. потому что без тебя нет меня и никогда не было. и ты даже не представляешь, насколько это страшно - зависеть от человека так, что собственное существование теряет смысл без его присутствия. внутри пустота.  такая огромная, черная, бесконечная пустота, которую не заполнить ничем. ни едой, ни играми, ни тупыми стримами. ничем, кроме одного человека, который сидит напротив и смотрит на него с этим абсолютно идиотским выражением на лице. - ты правда странный сегодня, - тихо говорит ваня, мотая головой. - очень странный. ты даже не представляешь, - думает саша.

***

они плетутся домой пешком, потому что в такси жарко и не понятно, кого вырвет первым. градусов хватило бы на троих, но саша почти трезвый. почти - потому что внутри плещется ровно столько, чтобы не отключаться, но недостаточно, чтобы забыть обо всём. снег противно хрустит под ногами, фонари размазывают желтый свет по лужам, превращая их в мутные зеркала. саша смотрит под ноги, потому что если поднимет голову - увидит ванину спину в трёх шагах впереди и ему захочется догнать, обнять, уткнуться носом между лопаток и выдохнуть всё, что накопилось. - чё ты такой молчаливый? - ваня оборачивается, и его дыхание облаком пара вырывается в холодный воздух. - санёк, ау. ты там живой? саша поднимает голову, смотрит на друга сквозь ресницы. лицо у вани раскраснелось от мороза, чёлка сбилась набок, и он выглядит таким прекрасным, что у саши внутри всё сжимается до размеров атома. - живой, - отвечает он и тут же понимает, как неубедительно это звучит. ваня останавливается, ждёт, пока саша поравняется с ним, и идёт рядом, чуть в стороне. - слушай, - бессмертных смотрит прямо перед собой, на убегающую в темноту дорогу. голос у него спокойный, даже ленивый, но саша чует подвох. - ты когда-нибудь думал о смерти? саша выдыхает, пар разлетается в стороны, и он смотрит на него несколько секунд, собираясь с мыслями. внутри всё холодеет, но не от вопроса, а от того, что именно ваня спросил. от того, что он вообще задумался о таком. - нет, - он пожимает плечами. - жизнь прекрасна, ванёк. голос звучит ровно, даже весело. слишком весело для пьяных полуночных разговоров под снегом. саша чувствует, как эти слова режут горло изнутри, потому что они такие же фальшивые, как его улыбка. жизнь прекрасна, да, когда ты не влюблён в своего лучшего друга так, что каждое утро хочется выть от безнадёжности. когда ты не ловишь каждое его движение, каждое слово, каждый вздох. когда ты не ненавидишь себя за то, что не можешь просто взять и забыть, сука. ваня косится на него, смотрит с каким-то странным выражением - будто не верит. - правда? - спрашивает бессмертных. - ага, - саша кивает, ускоряя шаг, чтобы оказаться чуть впереди. чтобы ваня не видел его лица. - столько игр не пройдено, стримов не проведено. какие смерти, ты чего? каждую ночь. каждую минуту, когда ваня не смотрит на него. он думает о том, как было бы легко просто перестать чувствовать. просто не просыпаться утром и не знать этой боли. но он не скажет, потому что никому из них это не нужно.  - ты просто странный в последнее время, - ваня снова поравнялся с ним, идёт в ногу, и их плечи касаются. саша чувствует тепло даже сквозь куртку и хочет отодвинуться, а больше хочет прижаться сильнее. - задаёшь какие-то вопросы, потом говоришь, что жизнь прекрасна. у тебя всё в порядке? ты не подумай, я в мозгах копаться не хочу, просто реально уже напрягаешь.  - в полном, - саша поворачивает голову, смотрит на ваню и улыбается. - выспался просто сегодня. ваня смотрит на него несколько секунд, а потом качает головой, усмехается, и напряжение спадает. - идиот, - говорит он без злобы, ласково, и саша чувствует, как сердце пропускает удар. - пойдём быстрее, а то я замёрз пиздец. он ускоряет шаг, и саша смотрит ему в спину. улыбка сползает с лица, оставляя после себя пустоту. жизнь прекрасна, - думает он, чувствуя, как внутри всё ноет, болит, разрывается на части. - прекрасна настолько, что хочется выть. что хочется упасть в этот снег и не вставать. что хочется, чтобы ты обернулся, посмотрел на меня и наконец понял. но ты не понимаешь и никогда не поймёшь, а я буду улыбаться и говорить, что всё хорошо, потому что правда тебя убьёт. или меня. а вообще нас обоих. он делает глубокий вдох, холодный воздух обжигает лёгкие, и саша идёт следом, наступая прямо на следы своего друга.

***

это происходит неожиданно, как и всегда, впрочем. саша никогда не умел готовиться к таким вещам, потому что готовиться к ним невозможно. нельзя приготовиться к тому, чтобы разбить себе сердце собственноручно и смотреть, как оно истекает кровью у ног человека, который даже не просил об этом. они сидят на кухне, пьют чай, и за окном снова холодная зима. ваня листает телефон, что-то бормочет себе под нос, а саша смотрит на него и чувствует, как внутри что-то поднимается. что-то огромное, чёрное, оно царапает рёбра изнутри, карабкается по позвоночнику, сжимает горло ледяными пальцами. он не может больше дышать, не может сидеть напротив, смотреть на эти руки, на эти губы, на это спокойное, расслабленное лицо, и притворяться, что всё нормально. - ванёк, - голос саши звучит хрипло, будто он только что проснулся. ваня поднимает глаза, лениво так, без интереса. - м? саша молчит секунду, внутри всё кипит, бурлит, разрывается на куски. слова царапают глотку изнутри, оставляя кровавые полосы, и он знает, что если не скажет сейчас, то лопнет. просто возьмёт и лопнет, как выброшенный кит на берег, и размажется по этой кухне, по этим обоям, по этой белой скатерти. - как бы ты отреагировал, если бы я тебе в любви признался? саша слышит, как тикают часы на стене, как шумит труба за стенкой, как бьётся его собственное сердце где-то в горле. он хочет провалиться сквозь землю, хочет, чтобы его никогда не существовало, хочет, чтобы ваня сказал уже что-нибудь, потому что это молчание хуже всего на свете. - знаешь, - наконец говорит бессмертных, и саша вздрагивает, - а я бы признался в ответ. саша поднимает голову, смотрит на него, не веря своим ушам. внутри всё замирает, останавливается, перестаёт существовать. и он не понимает. мозг отказывается обрабатывать информацию, потому что слишком долго он готовил себя к худшему. слишком долго прокручивал в голове сценарии, где ваня смеётся, ваня уходит, ваня говорит «да пошёл ты нахуй». - что? - выдыхает саша, и голос его ломается где-то на середине. - что ты сказал? - то, что слышал, - ваня откидывается на спинку стула, смотрит на него с лёгкой усмешкой, но в этой усмешке нет жестокости, только ласковая насмешка. - ты думал, я не заметил? ты, санёк, себя со стороны видел? на меня смотришь так, будто я последний кусок хлеба в голодный год. глаза прячешь, от рук шарахаешься постоянно, вопросы тупые задаёшь, а сам краснеешь, как школьница. саша не может дышать, потому что воздух застревает в лёгких, не хочет выходить, не хочет впускать новый. внутри всё ещё дымится после взрыва, и он стоит посреди руин, не понимая, жив он или уже нет. - и ты молчал? - выдавливает он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. - всё это время ты знал и молчал? - а что мне было делать? - ваня пожимает плечами, и этот жест такой родной, привычный, что у саши сердце сжимается. - сказать «саш, я знаю, что ты в меня влюблён, давай встречаться»? ты бы сбежал, я тебя знаю. ты убегаешь от всего. - не убегаю, - слабо возражает саша, но они оба знают, что это ложь. - убегаешь, - ваня усмехается. - от разговоров убегаешь, от чувств убегаешь, от себя убегаешь. я ждал, пока ты сам дозреешь. думал, может, перестанешь тупить. - я не тупил, - саша чувствует, как щёки начинают гореть. - я просто... я не знал, как ты отреагируешь. - а сейчас знаешь? - ваня наклоняется вперёд, опирается локтями на стол, и его лицо оказывается совсем близко. саша видит каждую ресничку, каждую родинку, каждую трещинку на губах. - сейчас понял? - не совсем, - честно признаётся саша, и его голос звучит тихо, почти жалко. - я не понимаю, вань. ты серьёзно сейчас?  - выгляжу как человек, который шутит?  - но ты... - саша сглатывает, чувствует, как горло дерет, - ты же никогда не говорил, никогда не делал ничего такого. - а что я должен был делать? - ваня усмехается, но в глазах у него что-то тёплое, почти нежное. - припереть тебя к стенке и зацеловать? ты бы в обморок упал. я тебя знаю, саш. ты сначала до всего сам доходишь, иначе загоняешься потом жесть. внутри всё дрожит, трясётся, разваливается и собирается заново. он не может поверить. не может поверить, что ваня знал. всё это время знал и молчал. и, блять, ждал. и смотрел, как саша мучается, как избегает его взгляда, как прячет руки в карманы, чтобы не касаться. - сколько? - тихо спрашивает он. - сколько ты знал? - полгода. может, чуть больше. ты не очень-то скрываешь, если честно. - полгода? - саша чувствует, как у него земля уходит из-под ног. - полгода, вань? и ты реально молчал? саша смотрит на него и не знает, что сказать. тысячи мыслей крутятся в голове, но ни одна не может прорваться наружу. он чувствует себя глупым, потерянным. что за пиздец. - помнишь свой тупой вопрос про поцелуй? - голос вани становится тише, мягче, и в нём появляются нотки, которых саша никогда не слышал, но тут же начинает плавиться. - задай его ещё раз. - какая бы у тебя была реакция, - говорит он, и голос его срывается, потому что он уже знает ответ, но всё равно боится, - если бы я поцеловал тебя? ваня смотрит на него, потом медленно поднимается со стула, обходит стол, и саша чувствует, как воздух между ними становится плотным. бессмертных останавливается прямо перед ним, и саша сидит, задрав голову, смотрит снизу вверх, и чувствует себя совершенно разбитым. - так целуй, идиот, и узнаешь, - ваня наклоняется, и его лицо оказывается совсем близко. саша чувствует его дыхание на своих губах, тёплое, с нотками мяты. - чего ждал-то столько? саша не помнит, как встаёт, не помнит, как тянется вперёд, не помнит ничего, кроме губ вани, которые наконец-то касаются его. от этой нежности у саши подкашиваются колени, он хватается за ванину кофту, вцепляется в ткань пальцами, боясь упасть. боясь, что это сон.  боясь, что сейчас проснётся в своей холодной постели и поймёт, что ничего не было. но ваня здесь. он прижимается сильнее, и саша чувствует, как его рука ложится на затылок, пальцы запутываются в волосах. это прикосновение обжигает, пронзает током, разливается по всему телу горячей волной. саша выдыхает прямо в губы ване, и этот выдох получается дрожащим, почти жалким. ваня углубляет поцелуй. он никогда не думал, что это может быть так. так много.  так громко.  так  невыносимо  хорошо. он проводит языком по ваниной губе, чувствуя её сладкий прикус, и ваня отвечает. их языки встречаются, и это похоже на вспышку, на искру, на взрыв где-то глубоко внутри. саша сжимает пальцы на ваниной кофте сильнее, притягивает его ближе, хочет чувствовать его всего - тепло его тела, стук его сердца, ритм его дыхания. ваня отстраняется на секунду, смотрит на него почти в упор. глаза у него блестят, зрачки расширены. в них плещется желание и бесконечная нежность. - думал, ты пошлёшь меня, - шепчет саша, чувствуя, как губы дрожат. - я думал, ты будешь смеяться и выпинывать меня из своей квартиры, а потом и из жизни. - я не смеюсь, - ваня снова целует его в уголок губ. - видишь? не смеюсь. - но ты мог бы сказать, - саша не понимает, почему он всё ещё злится. почему внутри всё ещё болит. - ты мог бы сказать раньше. зачем ты тянул? - а ты? - ваня смотрит на него с прищуром. - ты тоже тянул, мы оба идиоты, если ты не заметил.  саша молчит. потому что нечего сказать.  потому что всё это правда. саша закрывает глаза и выдыхает. впервые за долгое время - спокойно, глубоко, свободно. он чувствует, как ванины руки обнимают его, как пальцы рисуют какие-то узоры на спине, как сердце бьётся где-то рядом, в такт его собственному. да, кажется, они действительно два идиота.