Собачий шиповник

Ей опротивели все песни. Раньше Санса любила петь — о прекрасных непогрешимых леди, о благородных бесстрашных рыцарях и, разумеется, о любви, бессмертной и такой большой, что на неё не хватило бы строк даже у самого маститого барда. Она перебирала струны высокой арфы, уносясь в полёт возвышенной мелодии, парившей дальше винтерфелльских башенных шпилей и даже облаков, чтобы после задохнуться от избытка чувств и чуть затянувшейся ноты, камнем падая вниз, к земле. Этими полётами она жила, бесстрашно выпархивая птицей из простой и ясной северной повседневности, отчаянно обманываясь в своих ожиданиях, что мир точно такой же, как и в песнях, что он, мир-то этот, Сансу ждёт не дождётся.       Последнее падение с небес этих дурацких фантазий разбивает Сансу. Боги не были милостивы к ней и не лишили её чувств тогда, когда отцу отсекали голову. Ей удалось вырваться ещё в момент оглашения Эддарду Старку приговора — в последний раз Санса обняла отца, в безобразно глупой попытке заслонить его шею своей головой, но что может противопоставить хрупкая девица королевским гвардейцам? Её оттаскивают от отца, брыкающуюся, извивающуюся как пойманный уж, зная, что попытки её безнадёжны, но разве могла Санса поступить иначе? И тогда она видит казнь, такую тривиальную, быструю, похожую на выступление балаганщиков — вот есть у куклы голова, и вот её нет.       Кровь красная, кипучая, как смола чардрев. У Старков кровь горячее, чем может показаться — и со всем жаром, на какой способна её сжавшаяся в горошину, обезумевшая от ужаса и горя душа, Санса молится под разлапистым дубом в королевской богороще. В богороще, где богов нет.       Она знает, что здесь её сбивчивый шёпот никто не слышит — ни боги, ни смертные — и всё же жалеет, что не знает языка Первых людей, на котором говорят свободно разве что за Стеной. В этом языке, по словам мейстера Лювина, лязгающем, резком, Санса надеялась обрести чувство защиты, коего была лишена в тот самый миг, когда её главный защитник в лице отца был низвергнут. Когда обезглавленное тело обмякшей тушей повалилось на бок, исторгая из себя кровавые струи, Сансе показалось, будто рухнула сама Стена.       Вот такие песни она могла бы спеть, а не о первой трепетной любви, которой, по всей видимости, на этом свете попросту не существует.       Знала ли она хоть одну песню о разочаровании? Таком горьком и удушающем, что хотелось кричать, забившись в угол под треск привычных устоев, на которых зиждилась вся её недолгая и такая хрупкая жизнь? Санса пыталась вспомнить одну такую, чтобы принести в жертву Старым богам хотя бы свой голос и слёзы, но ничего не шло на ум — только строчка из «Флориана и Джонквиль» наматывала круги в голове, точно надоедливая муха.

— Прекрасная леди,

Мужчина любой

И дурень, и рыцарь

В любви неземной.

      От пропетых строчек губы невольно искривились сами собой, в носу защипало. Ей захотелось расплакаться навзрыд, до неконтролируемой икоты, как в детстве, обнять себя за плечи, ведь больше некому, и изливать свои слёзы в древесные корни, пока сознание не покинет её совсем. Старые друзья — рыцарь-дурак и прекрасная принцесса — добродушно и беззлобно смотрели на неё с гравюр из некогда любимой книжки с картинками, обещая без слов, что чудесный большой мир приготовил для Сансы множество удивительных приключений, в которых она никогда не познает ни боли, ни горестей. Ей хотелось сгрести осколки своих разбитых мечтаний, разрезая насквозь руки, и прижать к груди в бесполезной сейчас надежде воскресить их, вернув себе самое важное из того, что у неё отняли — саму себя.       Слёзы даже не успевают толком сорваться с ресниц. Гримасу душевной боли прячут свалившиеся на лицо волосы, луч закатного солнца высвечивает сгорбившуюся под деревом фигуру Сансы со спины, и едва ли её искренность в этот момент кто-то мог заприметить, но ей всё равно боязно, ведь слышит она неподъёмную поступь, а следом и грудной, гавкающий голос.       — Ну, чего затихла? — взгляд всё-таки приходится поднять. Санса сидела на коленях под особенно разлапистой дубовой веткой и глядела снизу вверх на показавшегося у выхода с крытой галереи мужчину. Походка его была хоть и тяжёлая, но шаркающая, неровная, приваливающаяся на одну сторону — должно быть, он был в подпитии. Подбоченившись, Сандор Клиган облокотился о резную каменную колонну с изображением ползущих виноградных лоз.       — Прошу прощения, милорд? — пискнула Санса, поспешно утерев мокрые ресницы тыльной стороной ладони. Она боялась выдать скорбь и свой неприглядный облик больше, чем этого человека, но привычка скрываться и осторожничать брала своё. Санса накинула маску удивлённой дурочки, чью молитву вероломно прервали, но она, разумеется, нисколько не злится.       — Пой, не стесняйся, — с издёвкой выплюнул Пёс, будто подначивал Сансу совершить какую-нибудь гадость, так Теон иной раз науськивал Робба ослушаться отцовских наказов, выжидая, что перевесит в друге: сыновняя любовь или дух авантюризма.       — Прошу прощения, — вновь извиняется, но чуть с бóльшим нажимом в голосе, — но я просто молилась за здоровье и долгое правление нашего короля. Вам, должно быть, просто причудилось.       — За здоровье короля, как же, — скрючив лицом издевательскую мину, передразнил её Пёс, и обожжённая сторона задёргалась и исказилась, покрывшись жёсткими глубокими рытвинами. В последний миг Санса разглядела в подсвеченном закатным солнцем взгляде Клигана что-то, похожее на боль, но тот поспешил запить свою насмешку вином из принесённого с собою бурдюка.       — Врёшь ты прескверно, птаха, но зато поёшь уж дюже хорошо, — голос мужчины будто смягчается. Санса встала, отряхивая с юбки налипшие палые листья и сухие травинки.       — Спой мне.       — Прямо здесь?       — А чего же нет? — хохотнул Пёс, не с первого раза затыкая пробкой бурдюк и прилаживая к поясу.       — Про рыцарей-недоумков, про их потаскух-принцесс, про волшебников, единорогов, что вы там бабы ещё любите?       — Нет, — вдруг разозлившись, отрезала Санса, и в этом коротком слове неожиданно зазвучал волчий рык.       — Не буду я петь ни про рыцарей, ни про принцесс, и ни про любовь никакую дурацкую не буду, с меня довольно! — Санса даже топнула ногой, окончив свою речь, но тут же поторопилась приложить ладони ко рту, закрывая его на замок, словно боялась, что оттуда вырвется ещё что-то её изобличающее. Щёки залились румянцем злости и раздражения, чтобы тут же побелеть. Это явно не тот тон, которым она должна изъясняться с телохранителем Его Величества.       Вопреки каким угодно страшным ожиданиям, Сандор Клиган не разгневался. Не оскорбился он тоже, как и не отправился докладывать королю о странном поведении его невесты. Былая ухмылка, рассекавшая его некогда искажённое пламенем лицо, померкла и оплыла с губ, взгляд вдруг сделался внимательным и сложным.       — Из…Извините меня, сир Клиган, я…       — Сколько можно повторять, что я тебе не сир? — вопреки обыкновению, Пёс не злится, когда Санса вдруг снова его так называет. Она сглатывает и прячет глаза, чувствуя, как чужой взгляд буравит её, точно обнаружил что-то, чего прежде не замечал.       — Что споёшь тогда?       — Не знаю… Не думаю, что есть песни, которые мне бы теперь нравились.       — Вот уж да, совсем? — хмыкнул Клиган, сойдя в богорощу вниз по невысоким ступенькам, выдолбленным в камне больше для красоты.       — То, что раньше приносило мне радость, на вкус теперь как соль и тлен, — услышав возобновившиеся шаги, Санса снова поднимает взгляд на мужчину. Тот был теперь перед ней в двух шагах.       — Значит, ты взрослеешь. Привыкай, — без доли шутки вздыхает Пёс. Ещё один шаг и ещё — Санса видит, как мужчина поднимает руку в неясном жесте, но тут же роняет её по шву.       — Или можешь свою песню написать. Ты вроде играешь там на бандуре этой тяжеленной?       — Вы про высокую арфу? Да, — кивнула Санса, — ещё на тальхарпе и лютне немного.       — Ну вот и сочини там сама что-нибудь. Времени у тебя один хрен поди навалом.       К своеобразным фигурам речи Пса Санса почти привыкла, хоть очевидные грубости и резали ей слух. И всё же, она призадумалась, ненадолго перестав ощущать то растущее ощущение пустоты, пожиравшее весь свет и счастье, который только туда ни попадёт. Оно было таким бездонным, как колодец, прорытый до самого Пекла, и столкновение с ним Сансу пугало, заставляя неизменно отворачиваться от своей боли. И всё же, нутром она понимала, что взглянуть в это ширящееся ничто однажды придётся — и что же с ней будет тогда?       — Да, пожалуй… Спасибо вам, — подняв внезапно прояснившиеся глаза, поблагодарила Санса мужчину и мягко улыбнувшись. Тот хмыкнул и пожал плечами, отводя от неё нарочито скучающий взгляд — Санса приняла это за «всегда пожалуйста».

***

Легко сказать — сложно сделать. Санса споткнулась ещё на этапе написания стихов для песни — ей ужасно не хотелось, чтобы рифма была слишком наивной. Впрочем, подобрать слова куда легче тогда, когда знаешь, о чём будешь писать — дольше Санса билась над предметом своих творческих мук, нежели над подбором описательных средств. В замковой библиотеке она провела несколько дней кряду, захваченная новой идеей, ставшей настоящим испытанием для её головы — Санса здраво оценивала свои способности на арене политических и душевных игрищ в стенах Королевской Гавани, но совсем уж набитой дурой себя не считала. Оттого и решила, что ей под силу сочинить что-то пускай не идеальное, чему будет место среди широко известных баллад, но достойное — особенно девицы её возраста.       С музыкой дела обстояли примерно также. Когда стих был написан через боль в глазах и не одну дюжину вымаранных чернилами бумажных страниц, она взялась за лютню. Сначала пришлось вспомнить, как её держать, и потратить несколько дней, чтобы разогреть закостеневшие пальцы — с неприятным для себя удивлением Санса отметила, что отнюдь не так хороша в игре на этом инструменте, как ей казалось прежде, свято убеждённой в своём природном таланте. И тем не менее это не послужило достаточным препятствием на пути к её цели. Как и сказал Пёс, времени у Сансы для её музицирования было в избытке — кажется, лишь королеву Серсею заинтересовал лихорадочный блеск в глазах пленницы и взгляд, обращённый внутрь даже во время обеда. По своему обыкновению, Санса была напряжена в непосредственной близости с регентшей и Его Величеством, но мысленный поиск подходящей мелодии отрезал девушку от недружелюбной действительности. Впрочем, интерес у королевы Серсеи к состоянию Сансы испарился, стоило женщине узнать, что именно принесло северянке вдохновение.       — И про что ты хочешь спеть? — из формальной вежливости поинтересовалась женщина.       — Про цветы.       Больше вопросов не задавалось.       Санса потеряла счёт времени к тому моменту, как она закончила свою работу. Не единожды отрепетировав и спев то, над чем она так старалась, девушка, наконец, была готова продемонстрировать результаты своих трудов. Вот только кому? Ответ на этот вопрос у неё уже был.       Отыскать Пса оказалось не так уж и сложно — где ещё быть королевскому телохранителю, как не с его королём? Конечно, Санса глупо понадеялась обнаружить мужчину среди других гвардейцев в казармах или же на тренировочном поле, но она ещё издалека поняла, что среди общей массы махающихся в бутафорском сражении воинов нет огромной тяжёлой фигуры искомого ею человека. Стиснув зубы и собрав волю в кулак, она отправилась на негнущихся ногах к Джоффри, который должен был уже закончить свою встречу с Малым Советом, запланированную на это утро.       По одной только походке Санса поняла, что король раздражён, но не настолько, чтобы впасть в свой почти привычный истерический гнев. Девушка знает, что не нравится ему более, чем красивая безделица, которым Джоффри не знает цены и может при желании позволить себе сколько угодно симпатичных цацек, но понимает, что если не совершит свой смелый шаг сейчас, то не совершит его уже никогда.       И да, разумеется, Пёс был при нём и точно должен слышать весь их разговор — этого-то Санса в первую очередь и добивалась.       — Мой король! Прошу прощения, если отвлекаю…       — Ты прощена, — хохотнул Джоффри, перебив Сансу. Эта шутка явно подняла ему настроение и потому девушка это проглотила, сделав вид, что оценила чужое чувство юмора.       — Так чего тебе? Говори быстрее, меня ужасно утомил этот бессмысленный совет.       — Я закончила свою песню, Ваше Величество. Давеча мы обсуждали это с вашей королевой-матерью при вас, не припомните такого?       — Вот бы мне ещё помнить весь вздор, что несут окружающие меня женщины. Какое мне дело до твоей глупой песни?       Сансе очень хотелось, чтобы Джоффри как раз не было решительно никакого дела ни до песни, ни до неё самой, но и слова её предназначались вовсе не ему. Поднять взгляд выше носков чужих начищенных сапог она боялась, думая, что не сдержится и всё-таки посмотрит на Сандора, и тогда её план раскроют. А что в этом сможет увидеть склонный к излишней, но не своевременной подозрительности король — то ведомо только богам и Сансе не хотелось разделять м ними это знание.       — Я подумала, что стоит предложить вам послушать, вдруг, вам понравится. В богороще так тихо, красиво и никто не помешает…       — Ты думаешь, что у короля Семи королевств есть время на эти бредни? Песня!.. — всплеснул он руками и Санса невольно отступила на полшага назад.       — Простите меня, Ваше Величество, я не задумалась об этом…       — Разумеется, такой набитой дуре нечем думать. Прочь с глаз моих, пока не получила.       В этот момент Санса всё-таки подняла напряжённый взгляд, устремив его сначала на скривившееся лицо Джоффри, а потом задержала его на лице Пса, стоявшего позади от него. И если юноша не смотрел на свою пока ещё невесту, будто один её вид был ему противен, то Сандор Клиган вперил в Сансу вопросительный и недоверчивый взгляд исподлобья. Воспользовавшись тем, что Джоффри на неё не смотрит, Санса совершила ещё один отчаянный шаг — мелко кивнула, посмотрев мужчине прямо в глаза, чтобы тут же вновь опустить голову в жесте покорности.       — Слушаюсь, мой король. Прошу меня простить за свою дерзость…       — Я сказал прочь!       Подобные слова Сансу больше не трогали. Куда важнее было то, что своё опосредованное приглашение она смогла передать, а уж примут его или решат отвергнуть — это она узнает только грядущим вечером.

***

В богороще уже сверкали светлячки, когда Санса торопливой лёгкой поступью пробежалась по плиточной дороже, задев свесившиеся над ней кудрявые дуги полевых трав и серёжки цветов. Сердце часто забилось, а щёки припекло, когда она увидела, что Пёс всё-таки пришёл.       «Нет-нет, Сандор», — поправила она себя мысленно и смущённо улыбнулась, присев в быстром и немного сбивчивом, но искреннем реверансе.       — Простите, что заставила ждать.       — Я только пришёл, — махнул на неё рукой Клиган, хотя по початому бурдюку в его руке Санса поняла, что это было не совсем так. Мужчина сидел на одном из толстых крепких корней дуба, служившего чардревом в богороще — корень этот крутой волной вздыбился высоко над землёй, становясь похожим на лавку. Специально как будто под Сандора и вырос.       — Рада, что вы поняли меня правильно и приняли приглашение.       — Ты могла крепко получить от короля, птаха, он сегодня был не в настроении.       — Будем считать, что стрела просвистела у моего виска, — облегчённо отшутилась Санса, больше не думая о том, чем могло закончиться её сегодняшнее мероприятие.       И всё же, о чём она думает? Стоит здесь, в своём простом домотканом платье, привезённом с Севера, в одной руке держа замученную последними днями лютню, собираясь спеть телохранителю Его Величества лично. Словно Красный замок не был одним огромным капканом, сомкнувшейся драконьей пастью, которая лишь волею судьбы не проглотила всех живущих в ней беспечных обитателей. И всё же, среди них никто, кроме Сандора, её не огораживал от гнева Джофрри, и он единственный, кто не поднимал на неё руку ни по чужой указке, ни по собственной воле. Он может скалиться и ворчать сколько угодно, но Сансе почему-то больше не страшно — может, потому, на самом деле, и решилась пойти к Джоффри сегодня навстречу, зная, что с ней ничего худого не случится, пока Клиган рядом?       Он держит голову с нарочитым наклоном, пряча искалеченную сторону лица. Может, ей просто чудится, и она по старой привычке выдаёт желаемое за действительное, но Санса видит в этом особую благосклонность, которую мужчины наподобие Сандора не умеют выражать словами.       Это ей очень напоминало северных мужчин, таких как её отец, как Робб и Джон, как чёрные братья, мрачными тенями время от времени являвшиеся на поклон к верному другу Ночного Дозора. Разве что, те не так крепко закладывают за воротник и сквернословят…       — Ну так что?       — Да, песня… Только не смейтесь надо мной, пожалуйста, — переживания от чужой оценки её способностей и достоинств всегда больно обжигали, заставляя иной раз вообще не браться за какое-либо дело, лишь бы избежать горького стыда за себя в конце. Но теперь бежать было некуда — ещё на винтовой лестнице по пути к богороще Сансе казалось, что она сочинила что-то действительно волшебное, и лишь оказавшись под цепким взглядом Сандора усомнилась: покажется ли мужчине также?       — Весь внимание, — голос у мужчины грудной, низкий, сиплый, не то из-за частого молчания, не то из-за крика, на который он не скупится во время тренировочных боёв, однако, сейчас в нём не слышалась жёсткая сталь. Разве что, лишь винный ленный дух и усталость от затянувшегося дня.       — Это не займёт много времени.       Санса села на корень напротив, более низкий и покатый, но в самый раз для неё. Устроив лютню на изящно сложенных под длинными юбками платья ногах, она расположила пальцы на грифе инструмента. Придирчиво потрогала струны, прислушиваясь к голосу каждой, подёргала их, повертела колки, но больше для вида, и чтобы оттянуть момент, когда всё-таки придётся приступить к тому, ради чего они здесь сегодня собрались. Прочистив горло, Санса провела пальцами по струнам несколько раз, очерчивая вступление.       И запела.

— Под кроной безбрежной

Дубá мирового

Дремал безмятежно

Кусточек сливовый.

И вереск медвяный,

Крапив цвет кусачий,

И тихий невзрачный

Шиповник собачий.

Средь роз и камелий

На нём сидит птаха,

Он ниже деревьев,

Никак он не пахнет,

Но в тени шипастой

Прохладно и тихо,

Нахохлилась птаха

И спряталась мигом.

По веткам колючим

Шуршит осторожно,

Шиповник, качаясь,

Не ранит, хоть сложно.

И птаха щебечет,

Не слышит садовник,

Хранит её тайну

Собачий шиповник.

      Она споёт последние две строчки ещё три раза, перебирая струны мелодичной трелью, прежде чем остановится, так и не решаясь посмотреть на своего слушателя. Когда лютня затихнет и даже эхо не будет звучать в свежей прохладе сгущающихся сумерек, подсвеченных танцем светлячков, она так и замрёт, прикрыв глаза в ожидании не то хохота, не то разочарованного ворчания. Но не следует ни того, ни другого, только голос:       — Птаха, посмотри на меня.       Санса поднимает взгляд.       Сандор улыбался.