Когда я стала папой

Мы съехались с Аней в конце мая — в ту пору, когда город уже захлёбывается тополиным пухом и пылью. В новой квартире, которую для нас выбрал Сергей Александрович, воздух стоял густой, неподвижный, словно заранее предупреждал, каким жарким и безжалостным будет лето. Крепкая сталинка с высокими потолками, где каждый шаг отдавался гулким эхом, казалась ему оптимальной: достаточно близко к их дому, чтобы Елена Васильевна могла заходить «просто так», и достаточно далеко, чтобы наше сожительство лишний раз не маячило у них перед глазами. Он привёл нас сюда сам и сразу устроил приёмку, будто на строительном объекте: ходил по пустым комнатам, стучал костяшками по стенам, вёл пальцем по подоконникам и с каждой минутой становился всё мрачнее. Я жалась у двери, лишняя в этом мужском ритуале. Аня летала мимо ободранных углов, не замечая их. — Пап, смотри, сюда встанет шкаф! — она хватала меня за руку. — А тут цветы, а тут наши фотографии. Маш, ну правда, идеально? Сергей Александрович на нас даже не смотрел. — Обои в углу отходят. Пол убитый, менять нужно, — буркнул он в стену. А потом повернулся ко мне. — Мария, ты как, руки марать не боишься? Голос у него был сухой, почти ледяной, и я сразу поняла: ему проще сосредоточиться на трещинах штукатурки, чем думать о том, что происходит между мной и его дочерью. — Не боюсь, Сергей Александрович. — Тогда держи рулетку. И не стой столбом. Так начался ремонт. Он взялся за дело с неожиданным азартом — руки, видно, соскучились по понятной работе. Я таскала ведра с клеем, отпаривала старые обои, которые сходили лоскутами советских газет, укладывала ламинат поверх стёртого паркета. Поначалу Сергей Александрович цедил слова, как бригадир с подсобным рабочим. Но чем больше мы вместе пыхтели над перфоратором, шпателем и валиком, тем чаще в его голосе проскальзывало что-то почти панибратское. И даже ругань становилась какой-то своей, домашней. — Руки у тебя кривые, Машка, — хмыкнул он однажды, когда я в третий раз перемерила стену под полки. — Ясно, почему Анка нашла в тебе родственную душу. Ладно. Смотри сюда — показываю, как надо. А Аня посреди этого хаоса — пыли, запаха краски, грохота — уже вила гнездо. Она натаскала подушки, салфеточки, свечи с ванилью, от которых Сергей Александрович тут же начинал кашлять. — Папа, ну это же для уюта! — смеялась она, прижимаясь к моему пыльному плечу. — Маша, скажи ему, что без них никак! Я только кивала, стараясь сохранять нейтралитет. Внутри всё переворачивалось от тихого, нежного абсурда: я, человек, привыкший жить с одной кружкой и к спартанскому порядку, стою в спецовке и клею обои вместе с отцом своей девушки в квартире, где мы будем жить вдвоём. А он делает вид, что его волнует исключительно кривизна стяжки в ванной и перекосившаяся дверь. Настоящая война шла за спальню. В первый же вечер Сергей Александрович собственноручно расставил там две односпальные кровати — максимально целомудренно: по разным углам. — Так удобнее, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Меньше тесноты. — Как в летнем лагере, да, Маш? — хихикнула Аня. Я в летнем лагере никогда не была — не до того моей семье было — поэтому просто пожала плечами. Стоило Сергею Александровичу выйти за дверь, Аня шепнула: «Двигаем», и мы сдвинули кровати впритык, накрывали одним покрывалом, валили сверху гору подушек. Утром он пришёл молча, с каменным лицом, и растащил их обратно. — Так лучше. Я была челноком в этой тихой партизанской войне, безропотно таская матрасы с места на место. Кончилось всё переворотом: мы с Аней вдвоём выволокли оба узких матраса и отнесли в реабилитационный центр, а на сдвинутые кровати уложили один — огромный, двуспальный. Вечером Сергей Александрович зашел, постоял на пороге, посмотрел на этот наш остров, тяжело выдохнул и впервые ничего не тронул. Просто махнул рукой. С чем-то стоило воевать, а с чем-то приходилось смириться. Обедали мы пока что у Аниных родителей. Готовила Елена Васильевна превосходно, и на их кухне уже прописалась моя чашка и глубокая суповая тарелка. Ложку дёгтя в наш переезд добавляли соседи. Семья напротив — бабушка, молодая мама и её капризный сын — регулярно стучали в стену или приходили скандалить. — У нас ребёнок спит! Вы нам весь дом разнесёте! — орала в дверях мать. Я выходила в коридор, вытирая руки о джинсы. — У нас тоже ребёнок скоро будет! — рявкала я в ответ, и сама удивлялась, как легко это срывается с языка. Сергей Александрович за моей спиной одобрительно кряхтел, а Аня из комнаты высовывалась и звенящим от смеха голосом кричала: — Маша, ты мой герой! Я закрывала дверь, прислонялась к ней спиной и смотрела на Аню — лохматую, в пятнах краски, абсолютно счастливую, вьющую наше гнездо посреди строительного мусора. И думала, что жизнь иногда вытворяет такие финты, что никакая биология роли не играет. Остаётся только пригибаться под лавиной надвигающегося домашнего уюта и молча помогать всем сразу — и «тестю», который лечит душу ремонтом, и своей девушке, которая уже давно считает нас настоящей семьёй.