Семейные ценности

Ночью перед Днем Жатвы Китнисс не спалось. Она тихонько выскользнула из их общей с Прим спальни и пошла к бабушке в комнату. Из всей семьи почему-то только у Китнисс сложились самые близкие с ней отношения, не иначе как потому, что характерами они были чересчур похожи: обе упрямые, твёрдые, где-то даже чрезмерно жесткие и властные. Мама Китнисс, Астрид, была человеком мягким, незлобливым и безвольным, после смерти отца она и вовсе стала напоминать тень самой себя. Прим была еще слишком юной, чтобы судить о характере, но Китнисс уже видела, что та и внешностью, и мягкостью с уступчивостью пошла в мать. Именно бабушка после смерти своего зятя взяла дела их семьи в руки. Управляла финансами, как могла, без конца ругалась со своей дочерью, внучек приучала к труду и работе. Это было жестко, но эффективно — это спасло их от голода и полной нищеты. Китнисс бабушку понимала, уважала и всецело разделяла ее взгляды. В комнате бабушки горела керосинка. Света едва-едва хватало, чтобы осветить скудное, но чистое убранство — такое же, как и весь дом. Но комната бабушки была для Китнисс островком с удивительными диковинками как будто из другого, довоенного мира, который ни они с Прим, ни даже их мать не застали. А сама бабушка в те годы была ещё очень маленькой. На стене прямо над кроватью висела старая гитара — у нее не хватало нескольких струн, но бабушка Люси всегда умудрялась что-то наигрывать на ней. Еще у бабушки на прикроватной тумбочке стояла простая деревянная шкатулка, в которой хранился кусок цветной оборки платья — это было когда-то платьем ее матери, изрядно потертый оранжевый шарф, который пах розами и брошь с сойкой-пересмешницей. Рядом стояла выцветшая чёрно-белая маленькая фотография. На ней была изображена молодая бабушка в том самом пышном и наверняка очень ярком платье. Она весело улыбалась, в одной руке держала гитару, а другой чуть приобнимала за плечи высокого юношу в форме миротворца. Короткостриженный юноша немного склонился к ее бабушке, осторожно обнимая ту за талию. Юноша был очень красивым, и Китнисс всегда видела поразительное сходство между ним и мамой с Прим — все они светлоглазые и светловолосые. Китнисс была уверена, что это их дедушка, но бабушка Люси ни подтверждала, ни отвергала ее догадки. Только говорила, что слишком поздно поняла, что глаза его так же пусты, как и сердце. И действительно, несмотря на почти что нежную расслабленную улыбку, играющую на его губах, светлые глаза были холодными и… пустыми. И эта пустота в его взгляде всегда пугала Китнисс. Бабушка Люси никогда не рассказывала о дедушке, никогда не называла его по имени. Китнисс только знала, что она рано родила ее маму — в шестнадцать или семнадцать лет. И никогда не вышла замуж. Китнисс робко стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу и наблюдая, как бабушка подшивает их с Прим единственные выходные платья на завтрашний день. Несмотря на стесненные средства, бабушка Люси всегда умудрилась достать на рынке отрезки тканей, чтобы сделать из них какую-нибудь юбку или платье — выходило очень стильно. — Не спится? — не поднимая глаз от шитья, спросила бабушка. — Да, переживаю, — тихо ответила Китнисс. Люси отложила платье и взглянула на внучку. Сделала приглашающий жест рукой. Китнисс приблизилась и села на пол рядом с бабушкой, положила ей голову на колени, ощутив запах роз, исходящий от ее юбки. Китнисс понятия не имела, откуда бабушка брала этот отвар, в котором стирала их вещи, но многие из них пахли розами, которые Китнисс в их бедном шахтёрском дистрикте никогда и не видела вживую. Люси коснулась черных волос внучки и мягко провела по ним рукой. Они были точно такого же оттенка, как и у нее в юности когда-то. — Спой мне, бабушка. В комнате было так тихо, что очень громким казалось тиканье часов. С минуту Люси молчала, словно раздумывая над просьбой внучки. А потом тихо запела, но не ту песню, которую любила Китнисс про дерево висельников. Бабушка пела про белый снег. Ее мягкий голос, над которым, казалось, даже старость была не властна, был чистым, как пение соек-пересмешниц в их лесах. Она пела тихо, перебирала пряди иссиня-чёрных густых волос Китнисс, спадающих на тонкую шею и хрупкие девичьи плечи. А Китнисс слушала и смотрела на старую фотографию. И думала над тем, что старость в целом как будто обошла ее бабушку стороной: это была сухонькая миниатюрная старушка, с короткой стрижкой седых волос, бывших когда-то такими же черными. Морщинки в уголках глаз и рта, но в целом лицо и кожа были гладкими, с ровным теплым тоном, что визуально делало ее младше своих преклонных лет. Глаза ее были такого же теплого карего цвета, добрые, но с хитринкой. Бабушка Люси удивительным образом сочетала в себе легкий нрав и жесткость, ребячество и строгость. Она умела прекрасно петь и талантливо переругиваться со всеми продавцами на рынке. Она любила рассказывать байки из своей молодости. О том, как они путешествовали, какая добрая и красивая мама у нее была, как они выступали и какие песни сочиняли. Но ни слова — о дедушке. Эта тема была табу, сколько бы Китнисс и Прим не пытались расспрашивать. Бабушка суровела на глазах и замолкала, даже если минуту назад щебетала о чем-то легкомысленно-веселом. Голос бабушки смолк. — Красивая песня, — тихо сказала Китнисс. — Ты придумала? — Да, еще когда была такого же возраста, что и ты. — О ком она? — О людях, которые делают выбор. Китнисс заинтересованно подняла голову и вопросительно посмотрела на бабушку. — Наша жизнь — это вереница из выборов, моральных дилемм, искушений. И очень важно не поддаваться плохому соблазну и жить по совести. Не оправдывать злые поступки. Не предавать, не лгать, не причинять боль намеренно. Никто не рождается плохим человеком — плохим человеком становятся. Голос бабушки Люси дрогнул, и Китнисс, которая не могла назвать себя проницательной, вдруг отчетливо показалось, что бабушка говорит о чем-то очень личном. — Дедушка был плохим человеком? — Дедушка предал своего друга, которого называл братом. После этого я сбежала от него, потому что не смогла больше ему доверять. Он не был плохим, он сделал выбор стать плохим. — А как вы…? — Уже поздно, — ожидаемо перебила ее бабушка. — Надо ложиться спать. — Можно я останусь с тобой? Бабушка Люси тяжело вздохнула, пробормотав что-то вроде «взрослая уже девица», но выгонять внучку не стала. Китнисс юркнула под одеяло на широкую кровать и, пригревшись рядом с бабушкой, крепко уснула. День Жатвы прошел так быстро, что Китнисс не успела испугаться. Она не успела испугаться, когда кинулась наперерез миротворцам и закричала во весь голос о своем добровольном участии в Играх, лишь бы только спасти Прим. Она не успела испугаться, когда стояла на сцене и смотрела на безмолвную поддержку людей родного дистрикта. Она не успела испугаться, когда ее сестру и мать насильно уводили из комнаты для прощаний. Последней задержалась бабушка Люси. Она крепко сжала ее плечи до синяков. Голос ее был спокойным, но глаза — влажными от невыплаканных слез. Бабушка Люси была напугана, но держалась так же, как Китнисс — с присущей ей твёрдостью духа и отчаянным упрямством. Она быстро вложила ей в ладонь медальон сойки-пересмешницы и, прямо посмотрев в глаза, твердо произнесла. — Ты обязана победить, Китнисс. Ты слышишь меня? В нашей семье уже были победители Голодных Игр. — Кто? — удивлённо спросила Китнисс. Эта новость вывела ее из странного оцепенения, которое охватило ее, стоило ей сменить Прим на этом пути в один конец. — Я, — твердо ответила бабушка Люси. — Я победительница десятых Голодных игр. Сопротивляющуюся Люси вывели миротворцы. Китнисс в неверии еще долго смотрела на закрытую дверь. Ее бабушка участвовала в Играх. И победила. Китнисс была шокирована этой новостью, о которой никогда и не знала. Это была одна из тех многочисленных тайн, которые хранила ее загадочная бабушка. Но как же… Как же ей удалось? Китнисс надеялась, что ей удастся попросить кого-нибудь, кто найдет ей запись этих Игр. Ей необходимо было это увидеть.

***

Эффи находит ее после ужина в комнате капитолийских апартаментов. Она чуть смущена и видно, что ей неловко после того всплеска эмоций за столом. Она осторожно подходит к Китнисс, сидящей на кровати и бездумно глядящей на экран телевизора, в котором отображался лес. — Я поискала запись 10-х Голодных Игр, как ты просила, — мягко говорит она, присаживаясь рядом с Китнисс. Ее звонкий голос звучит непривычно тихо. — Но, к сожалению, есть только запись выступления Люси Грей Бейрд на интервью. И немного с Дня Жатвы. Все остальные материалы о ней… Изъяты из общего доступа, я не знаю, почему. В списках она числится победительницей Игр, но ее дальнейшая судьба и обстоятельства жизни неизвестны… Эффи говорит чуть виновато, будто ей жаль разочаровывать Китнисс или она не понимает, как что-то может быть скрыто от нее. — Люси Грей Бейрд важна для тебя, потому что она из твоего Дистрикта, да? — ласково интересуется Эффи, пытаясь завязать разговор. — Она моя бабушка, — глухо признается Китнисс, уткнувшись лицом в колени и исподлобья глядя на большой экран, где в кадре появляется ее бабушка. В том самом платье, оборки которого лежали в ее шкатулке. В руках с той самой гитарой, которая висит на стене. А еще, глядя на это цветное изображение, Китнисс осознает, как сильно они с ней похожи. Гораздо больше, чем Прим или их мама. Теперь Китнисс знает, что бабушка не соврала. Она не Люси Эвердин, она Люси Грей Бейрд. Девушка, которую не смогли сломать Игры и Капитолий. Они ничего не смогли у нее забрать. Значит, не смогут и у Китнисс.

***

Дом подаренный ей, как победительнице, словно накрыл купол тишины. Мама и сестра замерли безжизненными статуями в дверях, стоило только Китнисс войти. Она сразу поняла — что-то было не так. Причина нервозности ее семьи оказалась вскоре ясна — их почтил своим визитом сам президент Сноу. Его молчаливый охранник пригласил ее войти в ее же комнату. Этот разговор обещает быть долгим, тяжелым и крайне опасным. За дверью слышится какая-то возня и ругань. Китнисс вздрагивает и прячет улыбку, узнав голос бабушки. Ну конечно, кто же, как не она, может так талантливо и бесстрашно ругаться с личной охраной президента? Дверь приоткрылась, теперь стали слышны их голоса. — Не велено никого пускать, уйдите отсюда немедленно! — А ну руки от меня убери, меня зовут Люси Грей Бейрд, и я хочу лично взглянуть президенту в глаза! Китнисс видит, как на этих словах президент Сноу лишь на мгновение странно хмурит брови, а потом отдает неожиданный приказ: — Пропустите ее. Дверь открывается шире. В кабинет, расправив плечи и гордо вздернув подбородок, заходит бабушка Люси. Она неторопливо подходит к стулу, на котором сидит Китнисс, та порывается встать, чтобы уступить бабушке, но та с удивительной для нее силой, за плечо резко опускает внучку обратно на место. — Сиди, Китнисс. На Кориолана Сноу я предпочту смотреть сверху вниз. Президент сидит с непроницаемым выражением лица. И не спускает холодных, как снежная пустошь, голубых глаз с бабушки Китнисс. Смотрит долго, и по его лицу невозможно прочесть, о чем он думает. Китнисс силой воли пресекает трусливое желание втянуть голову в плечи. Как бы она ни храбрилась — Сноу наводил ужас, не только угрозами, которые вполне мог осуществить, но и своим видом — он и на человека-то похож не был, с этим пустым, бездушным взглядом. Наконец Сноу отмирает. Не меняя голоса и выражения своего лица, он спокойно произносит: — Какая же ты все-таки дрянь, Люси. Люси лишь манерно вздергивает бровь, взгляд становится жестче. Китнисс видит эту безмолвную борьбу взглядами и внутри умирает от ужаса. Бабушка за словом в карман не полезет — наговорит сейчас президенту чего-нибудь, а потом он прикажет их всех казнить. Но панику сменяет другая странная и неожиданная мысль — они знакомы! Жесткая властная рука бабушки на ее плече сжимается, предостерегая от неосторожных слов, которые могут сорваться с языка внучки. Ее бабушка Люси знала Кориолана Сноу. И, видимо, хорошо. А он знал ее. Его оскорбление звучало очень… Личным. — Ну я по крайней мере не предаю тех, кого называю братьями. Родители Сеяна Плинта знали, какую змею пригрели на груди? — Это все в прошлом, — равнодушно отвечает Сноу, по-прежнему не сводя не мигающего взгляда с Люси. — Это все в прошлом, но я почему-то «дрянь»? — сухо усмехается Люси. — А я-то думала ты сделаешь комплимент моему шарфу… Китнисс и Кориолан одновременно переводят взгляд на оранжевый шарф, элегантно обвитый вокруг шеи Люси. Китнисс узнает его — это же тот самый из шкатулки бабушки! — Подарок какого-то глупого человека, — холодно комментирует Сноу. — Подарок хорошего человека, ну, он был хорошим человеком. А потом… Шарф перестал пахнуть розами. У Китнисс идет голова кругом от этих словесных шарад и загадок, которыми обмениваются президент и ее бабушка. — И что же ты намереваешься делать, Люси Грей? — Защищать свою внучку. И свою семью. Я не позволю тебе втянуть ее в эти политические игры. Оставь ее в покое. Она уже сыграла по твоим правилам. — Ты ставишь мне условия? — Ставлю. — Только попробуй, Люси, — обманчиво доброжелательно произносит Кориолан тихим голосом, медленно поднимаясь со своего места, — и я сотру в порошок все, что тебе дорого: я велю казнить всю твою семью, одного за другим, а тебя заставлю смотреть. Потом я доберусь до твоих друзей, до твоей банды, если кто-то из них еще остался, до твоих коллег и просто знакомых. Если потребуется — я весь Дистрикт утоплю в крови. А тебя не трону — чтобы груз вины за их смерти прибил тебя к земле. А потом я увезу тебя в Капитолий и там… Там заставлю забыть все это, вобью тебе в голову горячую преданность и любовь к Капитолию, и ты станешь самой верной моей сторонницей. Последняя представительница вольного кочевого народа — порабощена. А ты продолжишь смотреть, только на этот раз — молча. Потмоу что я вырежу тебе язык, чтобы ты больше не могла отравлять слабовольные умы своими язвительными речами и чтобы не могла больше петь. Безголосая певчая птичка. Я предельно ясно выразился, Люси? — Только попробуй, — прошипела Люси, убирая руку с плеча мертвенно бледной напуганной Китнисс, о чьем существовании, кажется, и вовсе забыли. Люси оперлась на стол, чтобы быть ближе к Сноу. — И я выпотрошу тебя всего. Я знаю твои слабости, я знаю твои страхи, и хотя ты больше не тот, кем был когда-то, твоя сущность не изменилась, как бы тебе ни хотелось убеждать себя в другом. Я предельно ясно выразилась, Кориолан? Сноу ничего не отвечает. Он молча обходит разделявший их стол и протягивает Люси белую розу. — Это подарок. Напоминает тебе детство, кажется? Люси в смятении берет розу. Вся ее ярость и решительность вмиг куда-то улетучились. Она растерянно провожает президента Сноу взглядом, когда он выходит из кабинета и на секунду замирает возле застывшей в испуге у дверей Астрид. Смотрит на нее долгим оценивающим взглядом, тихо усмехается и уходит прочь из дома вместе со своими телохранителями.

***

В честь празднования «помолвки» Китнисс и Пита, Люси оказывается в президентском дворце, становясь невольным участником в этом дешевом спектакле. Президент говорит о ней, как о своем главном и верном стороннике. А Люси чувствует, будто ее всю оплевали. Затем Сноу протягивает ей руку, лично приглашая на танец. Люси жмется, принять его предложение означало собственноручно загнать последний гвоздь в крышку своей репутации, которую десятью минутами ранее изящно похоронил сам Кориолан. О, как он был искусен в своей лжи — она не учла того, что за десятилетия правления он отточит свои навыки лицемерия до совершенства. Угрозы в доме были топорными, ими было Люси не напугать, и он быстро это осознал — но слова, ее же оружие, он обернул против нее. Показав, что тоже умеет воздействовать своими речами на слабовольные умы. — Ну же, — тихо поторапливает ее Сноу, — я все еще могу отдать приказ переломать несколько конечностей Китнисс… — Ты не посмеешь, — тихо шипит она в ответ. На ее лице такая же приклеенная улыбка. — Она же… Люси поспешно осекается. Но тут же по лицу Сноу понимает, что хранить тайну уже поздно. Он все узнал. — Она мне никто. И я к ней ничего не испытываю. Ты ушла от меня, отняв возможность баюкать на руках свою дочь и внучек. Привязанность не формируется только на генетическом сходстве. Ты сама в этом виновата. — Ты способен испытывать привязанность? — раздраженно выдыхает Люси и все же принимает его приглашение, стараясь посильнее вонзится ногтями в эту сухую ладонь. — Аккуратнее, певчая птичка. Не забывай, что ты язвишь мне прямо в лицо только с моего на то позволения. Пока я благодушен. Считай, растроган встречей старых друзей. Они сделали неспешный изящный круг в танце под неискренние восторженные вздохи напыщенной и размалеванной капитолийской публики. — Я поражен, как долго тебе удавалось скрываться от меня. И скрывать… Нашего ребенка. — Как быстро ты узнал? — Появились подозрения проверить теорию сразу после посещения вашего дома. — Астрид была неприметной и спокойной девочкой, с ней никогда не возникало проблем. Это помогало оставаться нам в тени долгое время. Чего не скажешь о Китнисс. Вот где дедушкины гены взяли свое. — А мне кажется, она вся в тебя. Такая же язвительная безрассудная бунтарка. И не глупая. К сожалению. — Она хитрая, упрямая, умеет продавливать и навязывать свое мнение. И временами жестокая. Рисую портрет… Никого не напоминает? — Значит, усмири ее нрав. Она создает… Опасные настроения в обществе. — Боишься, что рухнет твоя тирания? — Я столько лет работал на благо этой страны и не потерплю раскола среди своих граждан. Ах да, ты никому из них, очевидно, не сказала? Китнисс ненавидит меня… Как думаешь, может, вместо того, чтобы позволить ей разжигать гражданскую войну, я разожгу ее сам в отдельно взятой семье? Как думаешь, Китнисс простит тебя, если узнает, какую правду ты от нее скрывала столько лет? На секунду во взгляде Люси мелькнул страх. Кориолан это заметил, тихо усмехнулся. — Правильно, певчая птичка, тебе надо меня бояться. Ты собственноручно выжгла в моем сердце всю любовь, что я к тебе испытывал. Теперь там остался только пепел. А пепел… Пепел не способен ни сочувствовать, ни любить…

***

Китнисс сидит в пустом президентском дворце, окруженная этой вопиющей, режущей глаз, роскошью. Сидит, слушает тишину, в которой изредка раздаются какие-то далекие скрипы, глухие стуки и голоса повстанцев. Китнисс чувствует, как проваливается в эту прострацию, старательно отгоняет мысли о погибшей Прим, о захваченном Капитолии, о друзьях, о плененном Сноу. Не сейчас, она подумает от этом позже. В дверь робко скребется Бити. Он просовывает голову и неловко поправляет очки. — Китнисс, — обращается он к ней, — ты просила отыскать информацию о Люси Грей Бейрд и десятых Играх. Это было трудно, пришлось взломать личные архивы нашего дорогого Кориолана Сноу… Но оно того стоило. Тут много чего… Китнисс оживает, фокусирует взгляд на Бити и выпрямляется на стуле, в котором сидит. — Лови, — Бити кидает ей в руки флешку, и девушка ловко хватает ее, крепко зажимая в кулаке. — Вставишь в гнездо проектора, который напротив тебя. Файлы запустятся автоматически. Можешь наслаждаться. Бити по-доброму усмехается и выходит, прикрывая за собой дверь. Китнисс следует его инструкциями, и вскоре экран загорается. На экране зоопарк, где за решеткой находятся трибуты — Китнисс уже даже не удивляется этой циничности Капитолия, просто не осталось сил, после всего, что она видела на войне. Но именно поэтому среди этого кошмара так чужеродно смотрятся два ярких пятна — бабушка Люси, которая, кажется, здесь возраста самой Китнисс и высокий блондин в ярко-алой школьной форме. Китнисс узнает его — это он, с фотографии ее бабушки. Только волосы длиннее. Что он делает в клетке с остальными? Он не похож на трибута. Ведущий что-то спрашивает у Люси, затем переводит микрофон к юноше. И Китнисс словно парализует. Юноша называет свое имя. Кориолан Сноу. Тот самый, которого боялся и ненавидел весь Панем. Жестокий садист и расчетливый убийца. Здесь он выглядел совсем молодым, растерянным и даже немного напуганным. Он рассказывает о том, с каким воодушевлением принял свое менторство, что хочет быть рядом со своим трибутом, чтобы помочь ей победить Игры. И раз за разом во время своей короткой речи Сноу взглядом обращается к Люси, словно один лишь ее облик способен внушить ему чувство уверенности. И он даже, подумать только, звучит искренне. Потом слово вновь берет Люси. И Китнисс понимает, почему бабушка ничего не рассказывала о своем прошлом. Сомнительный повод для гордости — давнее знакомство с жестоким тираном. И эти Игры… Только пройдя их, дважды, Китнисс понимает, что тоже вряд ли будет рассказывать об этом своим детям. Эту черную кровавую страницу своей жизни ей хотелось перелистнуть и никогда больше не вспоминать. Кориолан Сноу был ментором ее бабушки Люси. Теперь ей кажется очевидным их разговоры у нее дома и в президентском дворце, когда Сноу одним махом растоптал репутацию Люси, выставив ее своей верной сторонницей. Только Китнисс понимает, что это неправда. Неспроста бабушка ничего ей не рассказывала и вела закрытый, почти затворнический образ жизни, который так претил ее свободолюбивой и яркой натуре — это все ради безопасности. Их безопасности. Потому что Кориолан Сноу не мог оставить в покое последнюю свидетельницу его становления на путь тирана. Последнюю свидетельницу его слабостей, страхов, переживаний. Последнюю свидетельницу потери его человеческого облика, которому, вероятно, когда-то давным-давно не были чужды обычные человеческие эмоции. То, как он смотрел на ее бабушку… Со смесью тревоги, беспокойства и восхищения. Китнисс не могла назвать себя экспертом в этих взглядах, потому что справедливо считала себя не самой тонко чувствующей натурой. Но во взгляде юного Кориолана Сноу отчетливо читалась симпатия к Люси Грей, которую он старался скрыть под завесой светлых ресниц. Китнисс выключила проектор и рывком поднялась на ноги. У нее была уникальная возможность спросить о прошлом своей бабушки лично Сноу, возможно, на пороге собственной смерти он окажется чуть более сговорчивым, чем бабушка. Китнисс чувствовала, как какая-то нить их отношений скользит у нее прямо перед носом, но она не может за нее ухватиться, и это выводило ее из себя.

***

После недолгого препирательства с охраной на входе в оранжерею, ее все-таки пропустили внутрь. Как будто Китнисс — символ революции, одна из предводителей, — захочет устроить побег Сноу? Хотя, скорее всего, они боялись, что оставшись с ней один на один, он случайно не доживет до официальной казни. Китнисс не была такой жестокой, чтобы лишить миллионы жителей Дистриктов зрелища казни их ненавистного тирана. Оставив свою кровожадность за дверьми, Китнисс сделала несколько шагов вглубь оранжереи, и тут же замерла, пораженная. Она услышала голоса. Сноу был не один. С ним была Люси Грей. — Ты никогда не жалела о своем поступке, Люси? — как всегда голос его был спокойным, даже безэмоциональным. — О том, что ушла? — так же спокойно переспрашивает Люси. И Китнисс дивится и даже сердится этому неуместному, на ее взгляд, тону беседы — они общаются, как старые друзья. — Нет. Когда ты подвел Сеяна Плинта к виселице, я поняла, что ты — безжалостный и жестокий человек. И если раньше я лелеяла какую-то робкую надежду на то, что ты мог бы измениться, что мы могли бы… То потом, нет. Власть оказалась тебе дороже. Ты стал одержим ею, и я не хотела стоять у тебя на пути. Иначе эта снежная лавина погубила бы и меня тоже. — Ты верно полагаешь, Люси, мое стремление ввысь — это лишь амбиции мальчишки, родившегося в привилегированных условиях? Я тоже прошел войну, и я тоже знал голод и лишения. Я видел жестокость, ужас и то, что война делает с людьми. Война забрала у меня отца, а вместе с этим — не просто привилегированное положение, от которого осталось только имя, но и все состояние — нам нечего было есть. На моем попечении были кузина и сходящая с ума бабушка. Я голодал, так же, как и ты, и ты это однажды заметила. Мое стремление к власти было попыткой вытянуть семью из той пучины отчаяния и бедности, в которой мы жили. Но потом в моей жизни появилась ты, Люси Грей. И я вдруг понял, что не могу тебя потерять. Не потому, что ты — мой шанс завоевать премию, а потому что ты — неповторимая и уникальная девушка, в которую я имел несчастье влюбиться и которая спутала мне все карты. Когда я был там, в двенадцатом Дистрикте, сосланный из Капитолия, я вновь увидел тебя — и понял, что можно жить по-другому. Я хотел сбежать с тобой, быть рядом с тобой. Я утопил свое оружие. Я подарил тебе шарф своей матери, самое ценное, что у меня было. А потом ты просто… Ушла. И что-то во мне окончательно сломалось. — Ты ищешь оправдания своей жестокости, — как-то до странного робко отвечает Люси, словно неуверенная в собственных словах. — Я тебе была нужна не более, чем трофей. — Ты никогда не задумывалась над тем, почему змеи не тронули тебя тогда на арене? Повисло молчание. — Мне пришлось обмануть всех ради тебя. Ты уже была последним выжившим игроком, даже если бы ты погибла, это все равно было бы эффектно. Возможно, это даровало бы мне победу. Но я пошел на огромный риск, не для того, чтобы ты победила, а чтобы выжила. Даже если это означало крах моего будущего. Что в итоге и произошло, потому что меня раскрыли. И даже тогда мне предлагали отправиться в ссылку в более комфортной дистрикт, ближе к Капитолию. Но я выбрал двенадцатый, что быть ближе не к Капитолию, а к тебе… Не к такой исповеди ты готовилась, да, Люси Грей? Надсадный тяжелый кашель ненадолго прерывает Сноу. — Вода, как любезно с твоей стороны. Я-то полагал, ты позволишь мне задохнуться в собственной крови. — Я бы с удовольствием это сделала, но ты, кажется, недоговорил. Невежливо было бы с моей стороны. — Узнаю Люси Грей, — слышится тихий холодный смешок. — Но, кажется, наша беседа больше не является приватной. У нас гости. И, судя по тому, как тревожна стала атмосфера этого цветника, я даже знаю, кто это… Китнисс понимает, что скрывать свое присутствие дальше нет смысла. Она выходит к ним. Люси смотрит на нее непривычно растерянно и даже напуганно. Сноу же напротив — мягко, улыбчиво и даже по-своему приветливо, настолько, насколько это возможно, когда речь заходит о бездушном монстре вроде него. — Вы знали, вы все знали… И ничего не сказали. Ни мне, ни Прим или маме. — Китнисс чувствует, как в уголках глаз начинает предательски щипать, а в горле застревает сухой горький ком. Но она держится изо всех сил. — Это вопросы к твоей бабушке. Но между нами, как оказалось, много общего, Китнисс, обращается к ней Сноу. — Не правда! — горячо возражает она. Но в глубине души ворочается предательская мысль, твердящая ей о том, что сходств между ними действительно много. И дело вовсе не во внешности. Просто Китнисс выбрала быть хорошим человеком. — Нет, правда, — легко и весело парирует Сноу, не переставая улыбаться. — Не правда! — Хватит! — устало прерывает их Люси. — Китнисс, он намеренно тебя провоцирует. Не ведись на это. — Вы же знаете, что все равно умрете? — дерзко бросает ему в лицо Китнисс. — Никто вас не помилует. — Знаю, — спокойно отвечает Сноу. — И перед смертью я бы хотел выразить свои сожаления касательно Прим. Это горькая утрата. Для всех нас. Я не буду обманывать вас обеих, уверяя в своей скорби, это было бы нечестно с моей стороны… А ведь мы с Китнисс договорились никогда не врать друг другу. Но ее гибель отозвалась во мне. Китнисс не хотела ему верить. Но видела — он не лгал. Разумеется, он не переживал утрату Прим так же болезненно и страшно, как она сама или бабушка Люси. Но и равнодушным он не остался. — Это же вы приказали сбросить бомбы, — зло цедит Китнисс. — Нет, — спокойно отвечает Кориолан, — не я. Ваш новый президент не менее жестока и беспринципна, чем я сам. Но, может, даже больше…

***

Китнисс долго думает над словами, сказанными Сноу. Ее дедушкой. И в день казни она казнит другого. А его… Его оставляет на растерзание толпы. Однако вскоре открывается еще одна странность. После того, как труп Кориолана Сноу выносят с площади, врачи проводят вскрытие. И обнаруживают, что к тому моменту, как первый удар из толпы обрушивается на бывшего президента Панема, он был уже мертв. Отравлен. Так на Китнисс подается тень подозрения в убийстве сразу двух президентов. Но она уверяет Плутарха и остальных, что не причастна к смерти Сноу и тем, что ядом облегчила его страдания, позволив уйти быстро и безболезненно. И она не знает, как этот яд мог оказаться у него… Только если… Нет. Неужели ее бабушка Люси это сделала? Пощадила Сноу? Бабушка Люси сама навещает Китнисс, которую держат под домашним арестом, пока решается ее дальнейшая судьба. Люси выглядит изможденной, уставшей и похожа лишь на тень самой себя — тусклую, безжизненную. Она совсем не то яркое и упрямое пламя, этот яростный огонь, что помнила в ней Китнисс. Внезапные перемены в бабушке пугают Китнисс больше, чем ее собственная дальнейшая судьба. Люси старается скрыть свою печаль за неискренней улыбкой. — Ты. Ты скорбишь о его смерти? — предполагая невозможное, интересуется внезапно Китнисс. — Скорблю, — вдруг честно признается Люси. — в первый раз я скорбела о его смерти духовной, а теперь — о физической. — Это ты дала ему яд, проявила милосердие, — Китнисс уже не спрашивает, она утверждает. — Да, — тихо отвечает бабушка. — Почему? — Потому что любила.