Между строк

Пот заливал глаза, и мир в прицеле пистолета двоился. Сердце Генри Бергмана колотилось чётко в трахее, но руки, сжимавшие табельный «Глок», были сухи и тверды, как того требовали инструкции департамента полиции Олд-Бридж. — Брось ствол, урод! — голос Дойла, напарника, сорвался на визгливый лай за спиной. — Брось, я сказал! Подозреваемый — прыщавый парень в мешковатой фланелевой рубахе, пахнущий метамфетамином и страхом — не бросал. Он прижимал к виску продавщицы видавшую виды «Беретту» и плакал, размазывая сопли по щетинистой щеке. За окном круглосуточного магазина «7-Eleven» выла сиреной их патрульная машина, расцвечивая мокрый от ноябрьского дождя асфальт красно-синими всполохами. Америка, девяносто второй год. Всё закончилось через четыре секунды. Генри не стрелял. Он просто сделал шаг влево, хрустнув битым стеклом от входной двери, и парень дёрнулся на звук. Дойл, более горячий и менее меткий, выстрелил бы. Генри — нет. Он ждал, пока зрачки наркомана расширятся до предела, и в ту долю секунды, когда ствол «Беретты» ушёл куда-то в сторону, Генри сократил дистанцию. Удар рукоятью в висок. Глухой стук падающего тела. Кровь на линолеуме, смешанная с рассыпанными сигаретами «Мальборо». Час спустя, когда протокол был написан от руки в трёх экземплярах, а задержанный передан в окружную тюрьму, Дойл закурил, привалившись к капоту. — Какого хрена ты не стрелял, Бергман? У него же пушка была заряжена. — Поэтому и не стрелял, — Генри стянул форменную кепку и вытер лоб. Подкладка была мокрая насквозь. — Там женщина стояла. Могла дёрнуться. — Ну и дурак, — беззлобно резюмировал Дойл, выпуская дым в серое небо. — Ладно, поехали. Жрать охота. Завернем к китайцу на Линкольн? Генри молча сел за руль и повернул ключ зажигания. Он повёз машину не к китайцу, а в другую сторону — туда, где пахло не прогорклым маслом и соевым соусом, а ванилью, свежими дрожжами и чем-то неуловимо-тихим. Пекарня «Baci & Biscotti» пряталась на углу Вязов и Третьей, в квартале, который городские планировщики деликатно называли «переходным». Днём здесь сновали домохозяйки и клерки, а к ночи на углу собирались тени в кожаных куртках. Генри нравилось это место именно в промежутке между обедом и вечерним часом пик, когда за окнами моросил дождь, а внутри горел тусклый жёлтый свет, похожий на растопленное сливочное масло. Звякнул колокольчик над дверью. Дойл, ворча, остался в машине — возиться с рацией и отчётом о расходе бензина. Генри вошёл один. Запах ударил в лицо мягкой подушкой. Мука, цедра лимона и горьковатый шлейф свежесваренного эспрессо. В углу тихо шипел старенький телевизор, показывающий повтор какого-то ситкома со смехом за кадром. И больше ни души. — Добрый день, капрал, — раздался голос из подсобки. Владелец, пекарь и продавец пекарни в одном лице вышел, протирая руки полотенцем. Он был высок, почти болезненно худ для того, кто так хорошо печёт, и двигался странно: не суетливо, а словно под водой, плавно и чуть отстраненно. Светло-каштановые кудри, влажные от пара, прилипли к вискам и спускались ниже ушей, почти касаясь острых плеч. В Америке таких, как он, называли «европейцами» с той особой интонацией, в которой смешивались насмешка над изнеженностью и тайная зависть к умению носить простую белую футболку так, будто это смокинг от Армани. Генри стянул кепку и положил её на стойку. — Мне один черный кофе и, — он задумчиво повёл головой, разглядывая витрину, — вот эту вот сладкую хрень. Это была привычка. Генри не любил говорить больше необходимого. Работа приучила его к тому, что слова — это пустой звук, если за ними нет наручников или ордера. С бывшей женой Линдой они последние два года общались исключительно записками на холодильнике, и то, пока она не ушла к тому парню из отдела по борьбе с наркотиками. Развод стал не трагедией, а каким-то странным облегчением, словно сняли тесные ботинки после двенадцатичасовой смены. Генри не анализировал это чувство. Анализировать было некогда. Жизнь состояла из маршрутов для патруля, запаха пороха и вот таких коротких остановок. Итальянец за прилавком кивнул. Налил кофе в толстую керамическую кружку — не в бумажный стакан, потому что Генри всегда пил здесь, за высоким столиком у окна. Взял щипцами то, на что мимолётно указал полицейский. Генри следил за его руками. Тонкие запястья, перевитые голубыми венами, двигались с уверенностью хирурга. Луиджи Моретти владел этим уголком спокойствия, обещавшим, судя по названию, поцелуи и печенье, уже около четырёх лет. Генри в начале прошлого года заехал сюда за приличным кофе между вызовами и посчитал заведение достаточно тихим и скучным, чтобы ненадолго сбегать от гнусоватого Дойла и бесконечных вызовов между сменами. — Сегодня шумно было на Первой авеню, — негромко произнёс Луиджи, ставя кружку на блюдце. Голос у него был с мягкой гортанной «р». — Опять тот магазин? — Угу, — буркнул Генри, беря подушечку ещё тёплого теста. — Наркоман. Молодой совсем. Двадцать один год. — Молодость глупа, — итальяшка облокотился на прилавок, глядя в окно на дождь. — Она думает, что умирает от любви, а находит смерть от дури. Генри хмыкнул. Он откусил кусочек ароматной выпечки и запил его горьким, обжигающим кофе. Идеально. Контраст раздирающей нервы службы и этого мягкого спокойствия был настолько резким, что на секунду в груди что-то болезненно сжалось. Он не замечал, что задерживает дыхание, когда Луиджи наклоняется поправить витрину. Не замечал, что его взгляд цепляется за изгиб шеи, скрытый под волнистыми волосами. Генри Бергман был капралом полиции. Он когда-то был женат на женщине. У него был членский билет в клуб любителей пива «Бадвайзер» и подписка на Sports Illustrated. В девяностые в полицейском участке слово «гомик» произносилось чаще, чем «доброе утро», и Генри сам порой бросал его в адрес задержанных проститутов с Мэдисон Авеню. А то, что он испытывал сейчас, глядя на то, как дождь стекает по стеклу, за которым стоит итальянец с лицом святого Себастьяна, не имело названия. А если и имело, то Генри предпочитал думать, что это просто желание снова объесться сладким. — Ещё кофе, капрал? — спросил Луиджи, не оборачиваясь. Он знал, что Генри смотрит. Уголки его губ дрогнули в улыбке, которую полицейский не мог видеть. — Нет, — Генри допил остатки и поставил кружку на стойку. Звук получился глухим, как удар сердца. — Мне пора. Дойл ждёт. Он бросил на прилавок пару смятых купюр — ровно столько, сколько стоил заказ, плюс чаевые, и нахлобучил кепку на влажные чёрные волосы. Уже у двери, под звон колокольчика, он услышал тихое: — Arrivederci, Enrico. Генри замер на секунду. Энрико. Так его не называл никто. Ни мать, ни бывшая жена, ни напарник. Это имя, произнесенное с итальянским выдохом, принадлежало не капралу Бергману, а кому-то другому. Кому-то, кто, возможно, умел бы чувствовать не только тяжесть бронежилета на плечах. Он вышел под дождь, не оборачиваясь. В машине Дойл сразу скривил нос: — Фу, Бергман, от тебя бабами разит. Духами какими-то приторными. Где ты шлялся? В бордель за кофе зашёл? — Заткнись, — беззлобно бросил Генри, заводя мотор. — Это ваниль. Рация ожила, выплюнув код «10-31» — вооруженное ограбление в ювелирном на Бруклин-стрит. Генри вдавил педаль газа, и патрульная машина, взвизгнув шинами, рванула в серую пелену дождя, унося его прочь от запаха ванили и миндаля. Прочь от места, где мужчина с кудрявыми волосами назвал его совсем другим именем. Но запах остался на воротнике форменной рубашки. И Генри, сам того не желая, уловил его, когда повернул голову, выезжая на перекресток. В груди снова что-то сжалось, странное и необъяснимое. Свобода, подумал он вдруг. Это пахнет свободой. Он запретил себе думать об этом до конца смены.