Мысли

Будильник зазвонил в 5:50. Сакс открыла глаза прежде, чем раздался раздражающий, но всё же бодрящий звук будильника. Она всегда просыпалась за три минуты до звонка. Это было её привычкой, выработанной из-за страха опоздать. Энди научилась обходиться без будильника. Пять часов сна — её норма. Иногда ей удавалось поспать четыре с половиной часа. Раньше, до Парижа, она хотя бы могла провалиться в забытье на шесть часов, если, конечно, очень повезет. Теперь хороший сладкий сон стал непозволительной роскошью. Не потому что работы стало больше. Работы стало… почти никакой? Она с трудом поднялась с кровати, опустив ноги на прохладный пол. Квартира оставалась такой же пустой, как после отъезда Нейта. Ничего не изменилось, кроме едва заметной перестановки мебели. Но это не стоит вашего внимания. Итак. В ванной после водных утренних процедур Андреа машинально нанесла тональный крем, подвела глаза, закрепила волосы в низкий пучок, из которого дерзко выбивались кончики волос. В зеркале она увидела отражение безупречной версии себя: кожа сияла, скулы стали более выразительными благодаря диете, состоящей из кофе и стресса, а одежда сидела идеально, словно была сшита специально для нее. Это было не случайно: Эмили, прежде чем окончательно разорвать отношения, успела передать контакты портного Миранды. Миранда. Имя отозвалось тупой болью где-то в груди, под ребрами. Болью привычной, почти уютной в своей неизбежности. Она заварила свой любимый растворимый кофе. В кружку она насыпала три ложки порошка. Получившаяся жидкость была густой, горькой и пахла дешевыми ингредиентами и безысходностью. Найджел однажды заметил это и сказал: «Сакс, если Миранда когда-нибудь узнает, что ты пьёшь эту бурду, она точно тебя уволит. Из принципа. Это оскорбление». Но Миранда не узнает. Миранда больше не замечает ничего, что касается Андреа. После Парижа всё изменилось. Когда Андреа вернулась в машину на площади, любезно оставленной Мирандой на случай, если Сакс все-таки вернется, что как раз было кстати, ведь вернулась спустя полтора часа Энди полупромокшая и дрожащая, с осознанием собственного предательства, разъедающим внутренности. В коридоре отеля Миранда лишь бросила на неё короткий взгляд, а затем развернулась и скрылась в своём номере, громко хлопнув дверью. Ни слова ни о Кристиане Томпсоне. Ни какого-либо упрека за опрометчивый поступок. Ни благодарности за то, что Андреа всё-таки осталась. С тех пор их общение превратилось, после возвращения в Нью-Йорк, в некий ритуал, который был лишен всякой жизни. Записки на столе: «Стивен Картер. Переговоры по обложке. Перенести на четверг» и электронные письма: «Подтвердите доставку новой поставки вещей. Это все». В редкие моменты, когда Андреа заходила в кабинет, Миранда не поднимала глаз. Говорила в монитор, в окно, в телефон — да куда угодно, только не глядя в лицо своей второй ассистентке. Эмили, которая осталась первой ассистенткой, открыто ненавидела Андреа и не скрывала этого. До Парижа между ними сохранялся более-менее нейтральный тон, но теперь началась настоящая холодная война. Эмили так и не смогла простить Андреа за украденную поездку. Возможно, она была даже права. Единственным, кто остался на стороне Андреа, был Найджел. — Ты выглядишь отвратительно, Сакс, — сказал он ей, когда Энди зашла к нему в кабинет в обеденный перерыв. — И это при том, что на тебе платье за три тысячи долларов. Талант. Андреа рухнула в кресло напротив его стола и закрыла глаза руками — так отчаянно она выглядела в этот момент, просто ужас. — Я устала, Найджел. — Мы все устали. Это «Подиум», а не спа-салон. — он подвинул к ней стакан с янтарной жидкостью. — Выпей. Похоже, наш обед сегодня не самый питательный и полезный. Она послушно сделала глоток, нисколько не колеблясь. Уже привыкла. Виски обжег горло, но не согрел… — Когда заканчивается чувство, что ты предал самого себя? — спросила она тихо и внезапно в тишине кабинета Киплинга. Найджел помолчал, глядя в окно на серое пасмурное нью-йоркское небо. — Оно не заканчивается, дорогая. Ты просто покупаешь одежку подороже, чтобы заглушить крик души, — он повернулся к ней и вдруг стал серьезным. — Что случилось? Кроме того, что ты работаешь на женщину, которая решила заморозить тебя заживо? Андреа покрутила стакан в пальцах. Думает, говорить или нет… Всё-таки, Найджел был единственным человеком сейчас, с кем Энди могла поговорить, излить душу, попросить совета. Она ответила, поставив стакан на стол, а руки положив на колени. — У меня завтра свидание, — выходит из неё вымученно, со вздохом. Брови Найджела вмиг взлетели вверх. Еще никогда так быстро он не подвергался шоку. Появление Энди в «Подиуме» творит чудеса! — Прости, что? — поднял он безмолвно обе ладони вверх. — Свидание. С парнем из «Инкуайрера». Мы познакомились, когда он выгуливал своего пса, а я, ходя в глубоких мыслях по парку, попала под повышенную его активность. Но парень, он… нормальный. Весёлый, умеет поддержать разговор, ни к чему не принуждает. Пишет о… вроде о финансах или около того. И у него приятная улыбка, — при её упоминании Энди сама невольно улыбнулась, ведь находиться в его компании, как друга, было приятно. Однако в душе она никак не могла думать о большем, чем о своей начальнице, которая перестала с ней говорить обо всем, кроме некоторых поручений. Как Будто Сакс не было и вовсе в приёмной. — И он не знает, что ты личный раб Миранды Пристли? — усмехается он, сделав небольшой глоток алкоголя. — Он не знает, что я в принципе работаю здесь. — О, то есть ты ему соврала, — указательный палец Найджела отстранился от граненного стакана, указывая поучающе обвинительно на девушку. — Я не врала. Я просто… опустила эти детали. Посчитала их ненужными. Найджел вздохнул и покачал головой. — Сакс, послушай циничного старикана. Ты не хочешь идти на это свидание. Ты хочешь доказать себе, что у тебя есть жизнь за пределами этого здания. Но правда в том, что ее нет. Единицам удается сохранить тот же брак, не говоря о том, чтобы строить эти отношения. У тебя же есть работа, которая сожрала тебя целиком, и женщина, которая даже не смотрит в твою сторону, но при этом каким-то образом занимает всё пространство в твоей черепной коробке. Однако я уверен, что ты в её тоже. Андреа дернулась, как от пощёчины. — При чем здесь вообще Миранда? — А при том, что ты назвала ее имя во сне. Тишина в кабинете стала звенящей. О каком сне речь? Энди чётко помнила, что Киплинг никогда не был в её квартире, и они не могли напиться до того состояния, чтобы слушать полупьяные бредни. — …Что? — В прошлый вторник. Ты задремала на диванчике в приемной, пока ждала ее из Милана. Я зашел оставить образцы тканей. Ты спала и бормоча лепетала, — Найджел сделал паузу и начал пискляво наигранно передразнивать. — «Простите, Миранда. Пожалуйста, не отворачивайтесь. Миранда. Миранда? Миранда…!» Андреа почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она открыла было рот, чтобы возразить, но Найджел поднял руку в знак молчания и в таком положении пошевелил пальцами. — Не надо. Я не осуждаю. Я просто констатирую факт. Ты застряла, Четыре. И пока ты не разберешься, что на самом деле держит тебя в этом здании — страх, амбиции или что-то совсем другое — ты так и будешь ходить на свидания с мальчишками из «Инкуайрера» и чувствовать себя самой настоящей пустышкой во всех смыслах. Понимаешь? Она допила виски одним глотком и чуть погодя медленно кивнула. — Ты ужасный психотерапевт, Найджел, — сказала она и улыбнулась. — Я знаю. Поэтому я работаю в моде.

***

Вечером, вернувшись домой, Андреа долго стояла перед шкафом. Завтрашний день требовал особой подготовки. Свидание с Брайаном (так звали этого парня) было назначено на восемь вечера в ресторане «Scarpetta». Она хотела выглядеть… живой. Живее, чем быть деловой куклой в лице ассистентки Миранды Пристли или просто работницы «Подиума». Хотела выглядеть женщиной, которая может смеяться над идиотскими шутками и флиртовать за вполне обычным бокалом вина. Выглядеть, наверное, простушкой — и этим все сказано. Она выбрала шелковую блузку цвета слоновой кости, мягкую, струящуюся, с глубоким вырезом, открывающим острые ключицы. Юбку-карандаш темно-синего цвета, облегающую бедра ровно настолько, чтобы чувствовать себя уверенно, но не вульгарно. Туфли на каблуке, которые она купила сама, без Шкафа, без скидки сотрудника, просто потому что они были красивыми и очень ей понравились. И кажется весь образ ее состоит из излюбленной Zara, но только черные туфли Jimmy Choo были приобретены месяц назад, но желаемого удовольствия не доставили, теперь же… В зеркале была не Андреа Сакс, вторая ассистентка. В отражении была простая Энди — девушка, которая когда-то мечтала стать журналисткой. У которой были друзья, отношения. А сейчас… а сейчас она выстраивает все заново. И, кажется, она должна винить Миранду, которая лишила её этого — но это, как минимум, глупо и совсем по-детски, ведь все решения принимала сама Энди. Но как не странно, Пристли она не винила. Но очень сожалела, что тот контакт непозволительной близости был потерян. Андреа сожалела, что не проявила большую инициативу и что вообще чуть ли не бросила Миранду Пристли в другой стране на одном из самых важных мероприятий её работы. Энди легла спать со странным чувством надежды. Глупым, детским и почти забытым… Будильник зазвонил в 5:50. Энди потянулась, чувствуя непривычную легкость в теле. Сегодня всё будет иначе. Сегодня она докажет себе, что способна на что-то, кроме бесконечного бега по кругу. Если не прощение со стороны начальства, то доказательство самой себе, что она вполне себе независима. Она накинула халат и босиком прошла на кухню. Достала банку растворимого кофе. Зачерпнула три ложки и залила кипятком. Поднесла кружку к губам. И тут в голове раздался голос. Четкий. Холодный. Пробирающий до костей знакомыми интонациями.

«Боже, какая гадость. Даже на вид отвратительно. Хотя… в этом есть что-то бунтарское. Андреа всегда любила это… недоразумение».

Кружка выскользнула из пальцев. Осколки керамики разлетелись по полу. Кофейная жижа растеклась по линолеуму темной лужей. Андреа замерла, вцепившись в край столешницы. Сердце колотилось где-то в горле. Она резко обернулась. Никого. Только соседский кот смотрел на нее с пожарной лестницы через грязное окно. — Какого черта… — прошептала она. Но вокруг была лишь тишина. Никаких голосов. Андреа медленно выдохнула. Недосып. Стресс. Накопившаяся усталость. Галлюцинации — логичное следствие образа жизни, который она вела последние полгода. Она просто перерабатывает. Надо больше спать. И меньше пить виски с Найджелом в обеденное время, ведь в конце-то концов до добра это тоже не доведёт рано или поздно. Она стояла над осколками кружки, чувствуя, как колотится сердце в груди. В голове эхом звенела фраза: «Андреа всегда любила это… недоразумение». Андреа. Не Энди. Андреа. Так ее называла только одна женщина в этом огромном городе. — Нет, — прошептала она вслух. — Нет, нет, нет. Этого не могло быть. Она читала когда-то о глюках, когда мозг перегружен и начинает выдавать знакомые голоса. Да, точно. Ей просто показалось. Она просто устала, не было в последнее время хорошего отдыха, и подсознание решило сыграть с ней плохую шутку. Выдохнув, она наклонилась, чтобы собрать осколки, и тут голос зазвучал снова. Тихий, с хрипотцой, будто его обладательница только что проснулась и еще не надела маску Ледяной Королевы.

«Пять часов. Я просыпаюсь в пять. Каждый день. Даже в выходные. Мое тело уже забыло, как спать дольше. Позволить себе расслабиться, отдохнуть. Иногда я лежу в темноте и просто смотрю в потолок. Он светлый или темный, около того. Я пытаюсь ни о чем не думать. И это единственное время, когда никто ничего от меня не требует, не ожидает. Единственное время, когда я могу просто… быть. Быть собой. И это самое одинокое время в моей жизни».

Андреа замерла. Осколок впился в палец, но она даже не почувствовала боли, ведь этот голос. Эти до жути знакомые интонации. Эта манера строить фразы коротко, максимально точно, с легким оттенком усталой иронии и еле заметной и слышимой насмешкой над собой и окружающим миром. Это была Миранда Пристли. Андреа медленно выпрямилась и оглядела кухню. Все также пусто. Телевизор выключен, не работает уже месяц. Других источников вещания у нее больше не было в квартире. Соседи за стеной не разговаривают — они кричат, и совсем не такими словами, не такими голосами. Тогда откуда? И как?

«Зеркало в ванной. Я смотрю на себя и вижу все морщины, которые появились за этот год. За каждый предыдущий. Каждая как шрам от битвы. Битвы с Ирвом, с брачными разводами, с бюджетом, с возрастом, с одиночеством. И я выигрываю битвы. А будь это война — я не уверена…»

Андреа прижала ладонь ко рту. Она слышала мысли Миранды Пристли. Самой Миранды Пристли. Женщины, которая за эти месяцы не сказала ей ни одного личного слова, кроме «Это всё». Женщины, которая после Парижа смотрела сквозь нее, как сквозь стекло. И теперь Андреа слышала, как эта женщина стоит перед зеркалом и рассматривает свои морщины. И думает об одиночестве, что ее охватило, кажется, так давно, что Миранда привыкла. Это было… невозможно. Пугающе. И непозволительно интимно.

«Утренний кофе из того кафе на углу — единственное, что держит меня на плаву. Нет, неправда. Еще она. Андреа. Она дает мне силы… Жить и работать. Кофе просто помогает не утонуть до того, как я ее увижу».

Андреа покачнулась и схватилась за край столешницы. Что? «Она держит меня на плаву». Что?! Миранда Пристли думала о ней. Не как о второй ассистентке, не как о девочке на побегушках, не как о ком-то другом… А как о ком-то, кто… держит ее на плаву. Кто дает ей силы работать дальше. Что?! Андреа медленно опустилась на ближайший стул. В висках прошлась пульсация. Палец кровоточил там, где впился осколок, но она не замечала. Она слышит мысли Миранды Пристли. Миранда Пристли думает о ней. Уже с самого утра. Миранда Пристли считает, что Андреа — единственное, что… еще раз: что?! — Что за черт, — прошептала Андреа в пустоту кухни и потерла глаза, забыв о ране и тем самым размазав кровь по лицу. Пустота не ответила. Но голос в голове затих. Видимо, Миранда закончила свой утренний ритуал в намазывании крема, сывороток и нанесении легкого макияжа, чтобы выглядеть более официально, более отстраненно, модно и молодо. Андреа просидела так еще секунд десять, пытаясь осознать происходящее и придерживая рану, чтобы остановить кровь. Потом встала, промыла лицо водой, руки и заклеила аккуратно порез пластырем, после заварила новую кружку кофе и начала собираться на работу. Медленнее, чем обычно и с кучей каши в голове, помимо которой там крутилось только одно: «Я схожу с ума. Или я не схожу с ума. И не знаю, что страшнее». К семи утра она уже стояла перед зеркалом в ванной, нанося последние штрихи. Та самая вчерашним вечером выбранная блузка цвета слоновой кости. Юбка-карандаш. Туфли. Помада оттенка спелой вишни. Она выглядела на пухлых нежных губах смело, ярко, совсем не для офиса. А для последующего за рабочим днем вечера. Для этого Брайана. «Для себя», — поправила она мысленно себя. Волосы она решила не собирать в пучок, который полюбила в последнее время. Оставила распущенными, и теперь мягкие волны струились по острым плечам, ключицам и ниспадали на спину, прыгуче то поднимаясь, то опускаясь. Найджел однажды сказал, что у нее «волосы девушки с обложки романа Джейн Остин, если бы Джейн Остин жила в Нижнем Ист-Сайде». Что ж, Энди сочла это за чудесный комплимент от не менее чудесного друга в лице Киплинга. Она улыбнулась своему отражению. Почти искренне. Все еще было тяжело поверить, что жизнь начинает как будто бы налаживаться, потому и яркая широкая улыбка пока не спешила возвращаться на бледное лицо. Ровно в 8:02 она вошла в вестибюль Элиас-Кларк. Уже знакомый охранник Джерри присвистнул. — Мисс Сакс, у вас сегодня особенное событие? Выглядите волшебно. — Что-то вроде того, спасибо, — ответила она, чувствуя, как щеки розовеют, а на душе немного теплеет. Лифт поднял ее на нужный этаж. Двери открылись в мир белого мрамора, стекла и приглушенного гула селекторной связи, а также вечной беготни муравьев-коллег. Эмили уже сидела за своим столом в приемной. Она оторвала только глаза от монитора, скользнула взглядом по Андреа и замерла. — Что это? — спросила она ледяным тоном. — Доброе утро, Эмили. — Я спросила, что это? — она указала на блузку движением, полным такого презрения, словно перед ней стояла не коллега, а пятно от пролитого на одежду латте. — Это шелк, — спокойно ответила Андреа, усаживаясь за свой стол. — Рекомендую ознакомиться. Натуральные ткани в тренде в этом сезоне. Эмили опасно прищурилась. Она оценила ответ. — Ты выглядишь так, будто собралась на свидание, а не на работу. Миранда будет в ярости. — Миранда не смотрит на меня уже полгода, Эмили. Думаю, она не заметит. Ей пле-вать, — ответила Энди, произнося последнее по слогам. В этот момент дверь кабинета Миранды открылась. Андреа инстинктивно втянула голову в плечи. Привычка, выработанная месяцами страха. Она ожидала услышать привычное: «Андреа, встреча. Андреа, кофе. Андреа, почему никто не делает свою работу?» Но Миранда просто прошла мимо. Быстрым, чеканным шагом звучных каблуков. Пальто от Max Mara развевалось за спиной, солнечные очки скрывали половину лица, а главное направление взгляда. Она направлялась к лифту, на ходу диктуя что-то Эмили. Она не взглянула на Андреа. Совсем. Энди выдохнула. Сама не зная, с облегчением или с болью. И тут голос вернулся. Сначала тихо, как помеха в радио. Потом громче и четче:

«Что это на ней надето? Юбка. Так… Юбка облегает бедра. Отлично. Нет. Не отлично. Куда она собралась в таком виде? Это не для «Подиума». Это… для кого-то. Блузка расстегнута на одну пуговицу больше, чем обычно. Я вижу ключицы. Я не должна видеть их. Почему я смотрела туда? Отвернуться. Смотреть в лифт. Дышать. Ревновать — удел слабых. Я не ревную. Я в ярости«.

Андреа застыла. Волоски на позвоночнике, кажется, встали дыбом. Эмили что-то говорила про расписание встреч и обзвонов. Ее голос доносился как сквозь вату. Андреа медленно повернула голову: Миранда стояла у лифта, спина прямая, подбородок вздернут. Пальто и очки. Идеальная картинка. Двери лифта открылись. Миранда шагнула внутрь, не оборачиваясь. Но перед тем как двери закрылись, в голове Андреа прозвучало еще одно. Тихое. Почти неслышное.

«Кто он?»

Андреа почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом запульсировало где-то в висках, гулко и быстро. — Андреа? — голос Эмили прорвался сквозь пелену. — Ты меня слушаешь вообще? — Да, — соврала она. — Расписание. Продолжай. Но сама она не слышала ни слова. В голове крутилось только одно. Я слышу мысли Миранды Пристли. Я схожу с ума. Или… я схожу с ума?

Тот же день, 9:47

Следующие два часа прошли как в тумане. Андреа механически выполняла свои обязанности: разобрала почту, подтвердила встречу с представителями Gucci, перенесла звонок от адвокатов Миранды на более раннее время. Разве она со Стивеном еще не развелась? Почему она до сих пор имеет дела с адвокатами, и замешан ли в этом вообще Стивен? Не то чтобы Энди волновалась о нем, ей лишь было любопытно… как справляется с этим Миранда? Оу, ну конечно, судя по мыслям, то голова Миранды Пристли забита совершенно другим человеком. Пальцы летали по клавиатуре, губы произносили правильные слова в телефонную трубку, но сознание было… пустым. Одна часть ее выполняла работу, другая — напряженно вслушивалась в тишину внутри черепной коробки, ожидая нового вторжения в нее начальницы. Но… Его не было. Миранда уехала на встречу с рекламодателями в офис Estée Lauder. Андреа знала это, потому что сама вносила мероприятие в расписание три дня назад. Она знала также, что Миранда ненавидит эти встречи: слишком много улыбок, слишком много никчемных комплиментов, слишком мало реальной власти. Но это знание было внешним, поверхностным, основанным на месяцах наблюдений. «…Ревновать — удел слабых. Я не ревную. Я в ярости». Андреа перекручивала эту фразу в своей голове снова и снова, как заевшую пластинку. Ревность. Миранда Пристли — женщина, уничтожавшая карьеры одним взглядом, строившая империи из глянцевой бумаги и разбитых надежд — ревновала. И не просто ревновала. Она ревновала ее. Андреа. Свою вторую ассистентку. Без года обыкновенную студентку с журфака, которая пила дешевый растворимый кофе и не умела отличить бирюзовый от лазурного. Это попросту не укладывалось в голове. — Андреа! Голос Эмили разрезал воздух как скальпель на операции. Андреа вздрогнула и подняла глаза. Эмили стояла над ней, скрестив руки на груди, с выражением лица, которое обычно предвещало катастрофу. — Ты написала «подтвердить встречу с Гуччи» с тремя «ч». С тремя. Это «Gucci», а не «Гучччи». Ты хоть понимаешь, что если бы Миранда увидела это письмо, она бы уволила нас обеих: тебя за идиотскую ошибку, меня — как хорошее дополнение? Андреа моргнула и посмотрела на экран. Действительно. «Guccci». Три «с». Она даже не заметила. — Прости, — пробормотала она, исправляя ошибку. — Я просто… задумалась. — Задумалась? — Эмили фыркнула. — Ты здесь не для того, чтобы летать в облаках. Ты здесь, чтобы быть продолжением гениального мозга Миранды. А мозг Миранды, поверь, не делает таких ошибок. И вообще никаких. Соберись. Она развернулась на каблуках и удалилась в сторону своего стола, оставив за собой шлейф раздражения и дорогих духов. Андреа потерла виски. Голова начинала болеть. Тупая, ноющая боль, поселившаяся где-то за глазами. Она потянулась к ящику стола, где хранила обезболивающее, и тут это случилось снова. Голос. Тихий. Усталый. Лишенный обычной стали.

«Почему они все говорят так медленно…? Тридцать секунд, чтобы произнести «мы ценим наше партнерство». Тридцать секунд моей жизни, которые я никогда не верну. Я могла бы… что я могла бы? Просмотреть макет нового номера? Нет, это уже сделано. Позвонить Бобси? Они не возьмут трубку. С чего бы им в школе брать трубку, когда вечно занятая мать решит позвонить? Андреа брала. Всегда брала трубку. Даже в три часа ночи. Даже когда я была…невыносимой. Особенно когда я была невыносимой. Почему она осталась в Париже? Почему не ушла, как все нормальные люди? Меня бросают все, но она решила остаться. Поразительно… Почему я не могу перестать думать об этом?»

Андреа замерла с таблеткой в руке. Это было… интимно. Даже слишком интимно. Как будто она подглядывала в замочную скважину дверей чужой души. Но одновременно с чувством вины пришло и что-то еще. Что-то теплое и болезненное, разливающееся в груди. Андреа брала. Всегда брала трубку. Она вспомнила эти ночные звонки. Миранда звонила в час, в два, в три ночи — всегда с одним и тем же: «Андреа, проверьте, пожалуйста…» И дальше уже какая-нибудь мелочь, которую невозможно было не знать, которую Андреа давно выучила наизусть. Номер рейса. Имя помощника такого-то дизайнера. Цвет обложки трехмесячной давности. Андреа отвечала и ждала гудков. Но их не было. Миранда молчала в трубку, и в этой тишине было что-то, что не позволяло Андреа первой нажать «сброс». И она начинала говорить. О чем угодно. А Миранда дышала в трубку и оставалась. Она думала, что Миранда просто… не хотела оставаться одна. Что ей нужен был любой голос на другом конце провода. Любой фоновый шум, чтобы заполнить пустоту. Теперь она понимала: это был не любой голос. Это был именно ее голос. — Андреа, ты опять зависла! — рявкнула Эмили. — Кофе для Миранды через сорок минут. Она вернется к одиннадцати. Ты помнишь, какой кофе она пьет? — Caffè Latte без пены, с дополнительным шотом эспрессо, очень горячий, на обезжиренном молоке. — Слава богу, хоть что-то ты помнишь. Андреа молча встала и направилась к шкафу, чтобы одеться. Что ж, сейчас очень хорошая возможность проветрить мысли. Только выйдя из здания и направляясь к кофейне, она начала… Итак. Факты. Факт первый: она слышит мысли Миранды Пристли. Факт второй: это не галлюцинация. Слишком детально, слишком соответствует характеру, слишком… отчего-то больно. Факт третий: Миранда думает о ней. Часто. И эти мысли полны не раздражения или презрения, а какой-то странной, вывернутой наизнанку тоски. Факт четвертый: сегодня вечером у нее свидание с Брайаном. Факт пятый: она понятия не имеет, что со всем этим делать. А возвращаясь в Элиас-Кларк, Андреа смотрела на картонный стаканчик с кофе и думала о том, что ее жизнь только что стала неизмеримо сложнее.

10:14

Андреа, накручивая на палец волосы, пыталась сосредоточиться на расписании встреч, но буквы расплывались перед глазами. Эмили что-то втолковывала ей про новую систему цветокоррекции для нового номера, но ее голос доносился как сквозь толщу воды. В голове снова зазвучало:

«…и если они снова пришлют макет с этим оттенком фуксии, я лично поеду в их офис и… Господи, сегодня она уложила волосы в кудри. Ей идет. У нее всегда были хорошие волосы. Даже когда она пришла в том ужасном свитере, волосы были… Стоп! Сосредоточься. Фуксия. Декабрьский номер. Донателла ждет звонка. Почему я не могу сосредоточиться, когда она рядом? Это непрофессионально. Это недопустимо. Это…»

Мысль оборвалась. Андреа поняла, что задержала дыхание. Она медленно выдохнула и украдкой посмотрела на закрытую дверь кабинета, убирая руку от волос. — Андреа! — рявкнула Эмили. — Ты вообще слушаешь? — Фуксия, — машинально ответила Андреа. — Проблемы с оттенком. Эмили уставилась на нее с подозрением. — Откуда ты знаешь? Я еще не говорила. Андреа пожала плечами, чувствуя, как горят щеки. — Догадалась. У них всегда проблемы с фуксией… Эмили фыркнула и вернулась к своему монитору, что-то бормоча о «невыносимых всезнайках». Андреа же смотрела на дверь и думала о том, что Миранда Пристли только что назвала ее волосы идеальными. В своей голове. Где никто не должен был это услышать. Но она слышала…

11:03

Миранда вернулась ровно в одиннадцать, как швейцарские часы. Андреа услышала стук ее каблуков по мраморному полу раньше, чем увидела ее саму. Внутренний голос молчал. То ли способность работала только на близком расстоянии, то ли Миранда сейчас была полностью сосредоточена на внешнем мире, не оставляя места для внутреннего монолога. Дверь распахнулась. Миранда, войдя в приемную, сбросила пальто на руки подоспевшей Эмили. Очки остались на месте и это было плохим знаком. Обычно она снимала их, когда была в относительно благодушном настроении. Сегодня очки сидели как влитые, скрывая выражение глаз. — Кофе, — бросила она, не глядя на Андреа. Андреа уже стояла со все еще горячим стаканчиком в руках. Миранда взяла кофе, сделала глоток. Ни слова благодарности. Ни кивка. Просто прошла дальше в кабинет и закрыла за собой дверь. Но в голове Андреа снова зазвучал голос. Тихий, почти шепот.

«Она запомнила. Конечно, она запомнила. Она всегда всё запоминает. Кроме того, что должна была уйти из моей жизни полгода назад и никогда не возвращаться. Почему она всё еще здесь? Почему я не могу заставить себя посмотреть на нее? Потому что если я посмотрю… если я действительно посмотрю… я увижу эту проклятую блузку. И эти проклятые туфли. И я захочу узнать, для кого она так оделась. И я не имею права хотеть это знать. Я не имею права«.

Андреа вернулась за свой стол, стараясь дышать ровно. Эмили печатала, не обращая на нее никакого внимания. Всё было как обычно. Но в голове снова зазвучало и на этот раз тихо, почти лениво, словно Миранда на секунду позволила себе все-таки расслабиться:

«Она смотрит в монитор, но я вижу — она не читает. Думает. О чем? О предстоящем волшебном вечере? О нем? О том, кто заслуживает ее улыбки больше, чем я? Я хочу знать. Я не имею права знать. Но я хочу. Это сводит меня с ума…!»

Андреа заставила себя не повернуть голову к двери кабинета. Она чувствовала, что Миранда смотрит. Через щель, через отражение в стекле, как-то еще. Смотрит и думает о ней.

«У нее новая ручка. Дешевый пластик, как кофе. С колпачком, который она изредка грызет, когда нервничает и думает, что я не вижу. Я должна находить это отвратительным, не так ли? Но нахожу… даже милым. Боже, я старею и вместе с тем глупею. И еще она нервничает. Сейчас. Почему она нервничает? Из-за меня? Из-за него? Я должна прекратить. Должна работать. Должна забыть о ее существовании хотя бы на час. Но я не могу…»

Андреа опустила взгляд на свою ручку. Действительно все так, как Миранда и сказала. Сакс даже не замечала, что грызет ее. А Миранда заметила. И нашла это… милым! Энди аккуратно положила ручку на стол и сцепила пальцы в замок. Внутри нее боролось два желания. Первое: ворваться в кабинет Миранды и закричать: «Я слышу вас! Господи, я слышу всё! Миранда, перестаньте же думать обо мне, если это причиняет вам боль! Или не переставайте! Я не знаю! Сделайте уже что-нибудь!» Второе: сбежать. Прямо сейчас. Уволиться. Исчезнуть из жизни этой женщины навсегда, потому что находиться рядом с ней и слышать это было невыносимо. Больно. Неправильно. Тогда, может, и правда наилучшим решением для их проблемы будет расставанием в разные точки города или страны. Чтобы не видеть друг друга, не слышать, не чувствовать. Но Андреа не сделала ни того, ни другого. Вместо этого Сакс сжала руки в кулаки, кажется, до скрипа кожи, выдохнула и открыла электронную почту, начав писать подтверждение встречи с Gucci. С двумя «с». Уже правильно. «Я просто продолжу работать. Я… я справлюсь.» — говорила она себе, выдыхая.

11:47

Андреа просматривала почту, когда голос вернулся снова. На этот раз уже резкий, раздраженный, полный того самого яда, которым Миранда славилась на весь Нью-Йорк.

«Ирв. Опять этот идиот Ирв. Почему этот человек всё еще дышит? «Миранда, нам нужно обсудить бюджет», «Миранда, совет директоров обеспокоен», «Миранда, вы слишком дорого обходитесь журналу». Слишком дорого? Я и есть этот журнал, дорогой. Без меня «Подиум» — просто пачка глянцевой бумаги с картинками. Он думает, что может заменить меня? Кем? Даже если есть кандидат на это место, пусть попробует. Я уничтожу его. Я уничтожу их всех. Я… Боже, я устала. Почему никто не видит, как я устала?»

Андреа замерла с пальцами над клавиатурой. В голосе Миранды, что был мысленным, неслышным никому, кроме нее, прозвучала такая глубокая, всепоглощающая усталость, что у нее защемило сердце. Она чувствовала сама эту боль и полностью ее разделяла с Мирандой. Сакс посмотрела на закрытую дверь. Вспомнила, как утром Миранда прошла мимо, не взглянув на нее. Как сама сжимала пальцами подлокотники кресла. Как та прятала глаза за очками Fendi. «Почему никто не видит, как я устала?» Андреа видела. Теперь точно видела. И от этого было только больнее. Входящее сообщение от Найджела высветилось в углу экрана. Найджел: Обед через час. У меня есть бутылка чего-то французского и сплетни о разводе Ирва Равица. Ты нужна мне, Сакс, как никогда раньше. Приходи поскорее, дорогая. Андреа улыбнулась и впервые за день искренне. Быстро напечатала ответ.

Андреа: Буду. У меня тоже есть… некоторого рода новости. И странные. Очень странные.

Найджел: Страннее, чем решение Миранды одобрить клетку в сентябрьском номере?

Андреа: Намного, Найджел.

11:52

Мысли продолжали просачиваться, короткие, рваные, как секундные вспышки.

«Кэролайн опять подралась в школе. Директор звонил. Сказал, что она ударила мальчика учебником по голове. Учебником по истории. Я должна была разозлиться. Должна была отчитать ее, как примерная мать, что такое поведение девочки недостойно. Но я… я спросила, за что она его ударила. Она сказала, что он обозвал Кэссиди. Она защищала сестру. Как я могу злиться на это? Я бы тоже ударила. И я ударяла. Много раз. Просто не учебником. Словами. Что хуже — учебник или слова? Я не знаю. Я ужасная мать. Я не знаю, как правильно. Я только знаю, что когда Кэролайн посмотрела на меня — с вызовом, готовая к возмутительному крику — а я просто сказала: «В следующий раз бей сильнее», — и она улыбнулась. Впервые за месяц. Улыбнулась. Мне. Почему это так редко случается? Почему я не умею делать так, чтобы они улыбались чаще? Андреа умела. Помню, как они смеялись над ее историями про колледж, когда она, принося Книгу, была захвачена Бобси в плен. Я стояла в дверях и слушала. Они никогда не смеются так со мной. Со мной они только ждут, когда я уйду на работу. И я ухожу. Всегда ухожу…»

Андреа прикусила губу. Она вспомнила тот вечер: она осталась с девочками, пока Миранда была на благотворительном ужине, а сама принесла для нее Книгу. Девочки за руки затащили ее внутрь пентхауса, уговорили заказать пиццу, что было, несомненно, нарушением всех диетических правил дома Пристли, и Андреа рассказывала им, как провалила свой первый экзамен по журналистике, потому что перепутала даты Гражданской войны. Кэролайн хохотала так, что подавилась газировкой, а от издаваемых ею звуков смеялись все. Кэссиди же по большей части улыбалась. Тихо, сдержанно, совсем как мать. Андреа не знала, что Миранда стояла в дверях и слушала. Теперь знала. И от осознания (и знания в том числе) этого хотелось плакать.

12:32. У Найджела.

Найджел сидел в своем кресле, скрестив ноги, и смотрел на Андреа с выражением лица человека, который только что узнал, что инопланетяне существуют и они работают в отделе рекламы, что был кабинетом в офисе по соседству с Киплингом. — Итак, — сказал он медленно, — давай подведем итоги. Ты утверждаешь, что с сегодняшнего утра слышишь мысли Миранды Пристли. Не чьи-то еще. Только ее. — Да. — И она думает о тебе. В романтическом контексте или около того. — Я не знаю, романтический ли это контекст. Это… сложно. Она думает обо мне с какой-то… болью. И тоской. Надеждой. Может, даже трепетом. Найджел откинулся на спинку кресла и сделал большой глоток вина прямо из горла бутылки. Потом протянул бутылку Андреа. — Пей. Тебе это понадобится. Она послушно сделала глоток, повторяя за Найджелом. Вино было теплым и терпким, совсем не подходящим для обеденного перерыва. — Знаешь, — задумчиво произнес Найджел, — когда я говорил, что она занимает всё пространство в твоей черепной коробке, я не имел в виду буквально… — Очень смешно. — Я не шучу. Это самый безумный поворот в моей карьере в «Подиуме» за все эти 18 лет. А я видел, поверь, многое. Андреа закрыла лицо руками, но аккуратно, чтобы не стереть макияж. — Что мне делать, Найджел? — Для начала — расскажи мне, что именно ты слышала. Она рассказала. Всё. Про отвратительный напиток. Про ключицу. Про «я в ярости». Про ночные звонки и «почему она не ушла». И про последнюю мысль «я не имею права». Когда она закончила, Найджел молчал целую минуту. Потом снял очки, протер их краем рубашки и снова надел. — Хорошо, — сказал он. — У меня есть теория. — Я вся внимание. — Миранда Пристли — самая закрытая женщина в Нью-Йорке. Она построила карьеру на том, что никто не знает, о чем она думает. Она уничтожает людей, которые пытаются залезть ей в голову. И при этом — при всем этом — она шесть месяцев не может перестать думать о своей второй ассистентке, которая однажды не ушла вопреки всему, когда должна была именно это и сделать. Андреа уже открыла рот, чтобы ответить, когда голос ворвался снова, вновь резкий, громкий, полный такого отчаяния, что она аж вздрогнула, сидя в удобном кресле.

«Она ушла обедать с Найджелом. Я слышала, как она предупредила об этом Эмили. Хорошо. Это хорошо. У нее должен быть кто-то, с кем можно поговорить. Кто-то, кто не я. Найджел хороший. Он заслуживает ее дружбы. Он заслуживает всего, чего я ему не дала. Я должна была повысить его. Должна была бороться за него, когда Ирв… Но я не боролась. Я никогда не борюсь за людей. Только за себя. Почему я такая? Почему я не могу просто… Просто быть человеком, за которого не будет стыдно?»

— Сакс? — Найджел помахал рукой перед ее лицом. — Ты опять зависла. Что на этот раз? Андреа медленно перевела на него взгляд. Он смотрел с настоящим, не наигранным беспокойством. — Она думает о тебе, — сказала Андреа тихо и слабо улыбнулась. — Что? — Миранда. Она сейчас думает о том, что ты заслуживаешь всего, чего она тебе не дала. И что ей стыдно, что она не боролась за тебя перед Ирвом. Найджел замер. Бутылка вина в его руке дрогнула. — Она… правда так думает? — Да. Я только что слышала. Он медленно поставил бутылку на стол. Отвернулся к окну. Молчал долго. Целую минуту, а, может, и чуть больше. — Черт, — сказал он наконец. — Черт, черт, черт. — Найджел… — Я работаю на нее 18 лет, не меньше, Сакс. Восемнадцать. И никогда — ни разу — она не сказала мне ничего подобного. Ни «спасибо», ни «ты хороший», ни «мне жаль». Ничего. А теперь ты говоришь мне, что она думает это. В своей голове. Где никто ее, казалось бы, не слышит. — Я слышу, — прошептала Андреа. — Да. — он повернулся к ней, и в его глазах блестело что-то, чего она никогда раньше не видела. — Ты слышишь. И это меняет всё, да? — Всё, — согласилась она, поджав губы.

14:03. Приемная.

Андреа вернулась от Найджела с легким головокружением — то ли от выпитого вина, то ли от свалившейся на нее информации. Она села за стол и попыталась сосредоточиться на работе. Она заметила сосредоточенно разговаривающую Пристли с сотрудниками. Энди открыла ящик стола, достала упаковку любимого печенья Миранды, того самого, которое всегда должно было лежать в определенном месте на случай, если женщина пропустит обед — и тихо положила его на край своего стола. Поближе к двери кабинета. Через двадцать минут дверь приоткрылась. Рука Миранды (только рука) с идеальным маникюром и часами Cartier — появилась в проеме, нащупала печенье и также почти незаметно исчезла. Дверь закрылась. А в голове Андреа прозвучало тихое, почти неслышное:

«Помнит. Почему? Почему она всё еще здесь? Почему я не могу просто сказать ей… простое спасибо. Два слова. Почему это так сложно?»

Андреа села за стол и вновь открыла почту. Писем было много — обычный поток запросов, подтверждений, правок. Она начала методично разбирать их, когда голос зазвучал снова. На этот раз усталый, раздраженный, без всякой романтики.

«Эмили. Она смотрит на меня как на божество. Раньше мне это даже нравилось. Сейчас же утомляет. Я не божество. Просто женщина, которая знает, чего хочет, и не боится требовать. Почему это воспринимается как что-то сверхъестественное? Почему мужчина с такими же качествами — «лидер», а я — «дьявол»? Смешно.»

Андреа бросила быстрый взгляд на Эмили. Та сидела с идеальной осанкой и печатала с такой скоростью, будто от этого зависела ее жизнь. В ее глазах действительно было что-то похожее на поклонение. Она все также «любит свою работу».

«Найджел сегодня смотрел на меня иначе. Мягче. Как будто знал что-то. Что он знает? Что ему рассказала Андреа? Они обсуждают меня за моей спиной? Я должна злиться. Но я не злюсь. Я просто… завидую. У них есть то, чего у меня никогда не было. Дружба. Настоящая. Без выгоды, без страха, без расчета. Просто два человека, которые могут поговорить и выпить вина в обед. Я знаю. Я же никогда этого не умела».

Андреа перестала печатать. Она посмотрела на дверь кабинета и вдруг остро, до боли, захотелось оказаться там — не как ассистентка, а как… кто-то еще. Кто-то, с кем Миранда могла бы просто поговорить и выпить вина. Быть ближе к ней, подругой, девушкой. Просто ближе.

16:47

Вторая половина дня тянулась бесконечно. Андреа выполняла поручения на автопилоте, но каждая минута была наполнена напряженным ожиданием. Когда зазвучит снова? Что она услышит в следующий раз? Голос приходил волнами. Короткие вспышки мыслей, прорывающиеся сквозь тишину.

«Нужно позвонить Донателле. Нет, не сейчас. Она в Милане. Разница во времени. Почему я не могу запомнить разницу во времени? Потому что мне всегда это делала Андреа. Стоп. Хватит. Хватит думать о ней. Она просто ассистентка. Просто. Ассистентка. Просто девочка, которая не ушла. Просто…»

Тишина.

Через час.

«Она поправила и без того идеально уложенные волосы. Может, она нервничает. Из-за вечера. Из-за него. Кто он? Я могла бы узнать. Один звонок — и я знала бы всё. Где он работает, сколько зарабатывает, есть ли у него судимости. Я не буду звонить. Я не имею права. Я не…»

И снова тишина. Андреа сжимала ручку так, что побелели костяшки. Она хотела закричать. Хотела встать, подойти к двери кабинета Миранды и постучать. Просто чтобы посмотреть ей в глаза и увидеть там что-то, кроме отражения собственного отчаяния. Но она не двигалась. Она продолжала работать.

18:22. А офис почти опустел.

Эмили ушла ровно в шесть вечера, бросив на Андреа последний уничтожающий взгляд и напомнив, что завтра «никаких опозданий, никаких ошибок, никаких блузок с вырезом до пупа». Хотя последнее было явным преувеличением, ха-ха. Андреа осталась одна в приемной. Миранда всё еще была в кабинете. Свет горел, слышался тихий стук клавиатуры и редкие вздохи. Обычно Энди задерживалась допоздна, разбирая почту, которую не успела прочитать за день. Но сегодня нужно было уйти пораньше. Переодеться перед свиданием она уже не успевала — только подправить макияж и освежить духи. В принципе на это и был расчет, потому Сакс пыталась сохранить опрятность своего наряда на протяжении всего рабочего дня. Она встала, собрала сумку, проверила телефон. Брайан прислал сообщение: «Жду с нетерпением! Заказал нам столик у окна ;)» Смайлик. Он использовал смайлик. Андреа почувствовала укол раздражения и тут же одернула себя. Он милый. Он нормальный. Он не Миранда Пристли, и это главное. Она уже направилась к лифту, когда голос ударил снова. На этот раз — громче. Отчетливее. Почти крик.

«Она уходит. Сейчас. Я слышу ее шаги. Она идет к нему. К тому, кто заслуживает ее улыбки. К тому, кто не разрушал ее жизнь. Я должна отпустить. Должна. Я всегда всех отпускаю. Майка. Хантера. Стивена. Друзей. Почти Бобси. Всех. Почему с ней так больно? Почему я не могу просто закрыть глаза и представить, что она идет ко мне? Что эта чертова блузка надета для меня? Что я имею право… хоть раз в жизни… иметь право…»

Андреа остановилась как вкопанная. Двери лифта открылись перед ней. Пустая кабина, как и всегда. Неприятно гудящая лампа в тишине этих четырех стен. Двери лифта открыты как приглашение уехать. Сакс стояла на пороге, одной ногой в лифте, одной — в приемной. Я могу уйти. Прямо сейчас. Поехать в ресторан. Выпить еще вина. Посмеяться над шутками про биткоин, ха-ха. Послушать о его милом псе. И сделать вид, что ничего не было. Или… Она вышла из лифта. Двери закрылись за ее спиной с тихим шипением. Андреа повернулась и посмотрела на дверь кабинета Миранды. Закрытую. Такую же неприступную, как и ее хозяйка. Холодную. В голове звенела последняя услышанная фраза: «Иметь право». Энди глубоко вдохнула, поправила блузку и сделала шаг вперед.

Итак, 18:29

Андреа стояла перед дверью сначала в приемную, и ее сердце колотилось где-то в горле. Она уже подняла руку, чтобы открыть, когда голос ударил снова — на этот раз такой громкий и отчетливый, словно Миранда кричала ей прямо в ухо.

«Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я знаю, что не имею права просить. Я знаю, что ты заслуживаешь кого-то лучше. Кого-то, кто не разрушает всё, к чему прикасается. Кого-то, кто может сказать «доброе утро» без того, чтобы это звучало как какой-то приговор. Кого-то, кто умеет любить, не превращая любовь в прах. Но, боже, как я хочу, чтобы ты осталась. Не ради работы. Не ради «Подиума». Просто… останься. Со мной. Еще раз. Я не знаю, как попросить. Я разучилась просить много лет назад. Я даже не знаю, слышишь ли ты меня. Просто не уходи к нему. Не сегодня. Пожалуйста».

Рука Андреа зависла в воздухе. Она стояла и слушала эту безмолвную мольбу — самую честную, самую обнаженную вещь, которую Миранда Пристли когда-либо «произносила». И понимала, что больше не может притворяться. Она слышит. Она всегда слышала. Просто раньше у нее не было доказательств. Она глубоко вдохнула, открыла дверь в приемную и вмиг оказалась у двери в кабинет Миранды, постучала.

Тук. Тук. Тук…

Три удара. Как сердцебиение. Тишина. Долгая. Мучительная. Потом — голос Миранды, на этот раз не в голове, а в реальности. Холодный. Ровный. — Войдите.

18:31

Миранда сидела за столом, спиной к окну, за которым догорал нью-йоркский закат. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака ее лицо, что выглядело усталым, но безупречным, как всегда. Очки лежали на стопке журналов и Книги. Без них глаза казались больше, беззащитнее. И человечнее. Она не подняла взгляд, когда Андреа вошла. Просто продолжала смотреть в монитор, хотя Андреа была почти уверена, что никакой работы там уже не было, это просто предлог не смотреть на вошедшую, но желанную гостью. — Андреа. — голос ровный, лишенный эмоций. — Ваш рабочий день окончен. Вы свободны. Андреа не двинулась с места. Она только закрыла за собой дверь и пыталась ровно дышать. — Я сказала: вы свободны, — повторила Миранда, и в голосе появилась та самая сталь, которой Андреа боялась больше всего на свете. Но, конечно, не сейчас. Не с тем, что она знает, что чувствует, чего хочет. И Андреа ничего не ответила. Она просто пошла вперед. Миранда подняла глаза — в них мелькнуло недоумение, смешанное с всего лишь ноткой раздражения. — Андреа, вы… Она не договорила. Андреа сорвалась с места, так быстро, бесповоротно, чтобы не давать себе времени передумать, отчего Миранда не успела и глазом моргнуть, как, кажется, в ту же секунду почуствовала почти ледяные чужие руки на щеках, а губы… Эти пухлые мягкие губы, с остервенением коснувшиеся губ Миранды, теперь аккуратно, нежно сминали их, без зазрения совести пробуя вкус, текстуру. Пробуя новое чувство — поцелуя с женщиной. Несмотря на начало, поцелуй все равно оставался отчасти диким. Потому что именно после недолгих (а хотелось бы, разумеется, противоположного: долгих) минут, руки Энди перешли с пылающих щек Пристли на шею, плечи, беспардонно касаясь кожи, зоны декольте, сонной артерии. Губы начали дерзать другие, послышались сдавленные стоны. Миранда охотно отвечала. Здесь даже разумно написать, что она никак не могла противиться этому действу, ведь мы с вами знаем, она этого хотела не меньше. У Андреа подкашивались ноги. Пальцы Миранды вцепились в шелк ее блузки, притягивая еще ближе, и стул с тихим скрипом отъехал назад. Он на колесиках. Интересно, что за сила заставила его скрипеть…? Книга упала со стола, но никто и не заметил. Где-то далеко гудел город, но здесь, в кабинете, не было ничего, кроме этого: поглощающего желания, растущего с геометрической прогрессией, вкуса соли, кофе, стаканчик от которого стоял очень удобно у стены, и чего-то, чему Андреа не могла подобрать название, кроме как «наконец-то». Неужели их тайные желания исполнятся? Когда они отстранились, спустя, кажется, вечность или спустя одно мгновение, обе тяжело дышали. Миранда смотрела на нее расширенными глазами. Идеальная укладка была далеко уже не идеальной — там, где пальцы Андреа запутались в волосах, она выглядела потрепанной. Впервые за всё время, что Андреа ее знала, Миранда Пристли выглядела… потерянной. — Что… — голос Миранды сорвался. Она сглотнула и попыталась снова. — Что это было? Андреа всё еще стояла, наклонившись над ней, и ее руки слегка дрожали, упираясь в подлокотники кресла по обе стороны от Миранды. — Я слышу тебя, — сказала она тихо. — Весь день. С самого утра. Я слышу всё, о чем ты думаешь. Это было почти невыносимо… Миранда замерла. Ее лицо, только что открытое и уязвимое, быстро поменялось. Снова стена. Снова холодность. — Это невозможно, — произнесла она ледяным тоном. — Вы переутомились. Я рекомендую вам… — «Боже, какая гадость», — перебила Андреа, цитируя утреннюю Миранду. Пристли замолчала. — Сегодня утром. Я заваривала кофе. И ты подумала, что это первое — недоразумение, второе — в этом есть нечто бунтарское… В глазах Миранды что-то мелькнуло. Страх. Узнавание. — Вы не могли этого знать, — прошептала она, поджимая губы. — Я знаю. И это еще не всё. Андреа выпрямилась, но не отошла. Она стояла перед Мирандой всего лишь в двух шагах, но ближе, чем когда-либо за последние полгода. — Ты увидела меня утром и подумала о моих ключицах, что тебе видеть и думать о ревности непозволительно. Ты в ярости, — очень наигранно произнесла Сакс, взмахнув руками. Миранда медленно протерла глаза. Ее руки заметно дрожали. — Ты думала обо мне весь день, — продолжала Андреа, и голос ее тоже дрожал, но она не отводила взгляда от женщины, — О Париже. О том, почему я не ушла. О том, что я всегда брала трубку, когда ты звонила ночью. О том… о том, что не имеешь права хотеть, чтобы эта блузка была надета именно для тебя. Миранда встала. Медленно, как во сне. Чуть качнувшись в сторону. Она смотрела на Андреа, и в ее глазах больше не было льда. Только обнаженная, дрожащая, невозможная уязвимость, которой она позволила показаться только тогда, в Париже. — Как? — спросила она, голос прозвучал глухо. — Я не знаю. Я проснулась сегодня, и это просто… случилось. Я не просила. Я не хотела вторгаться в твое личное пространство. Но я услышала, и более не могла сделать вид, что не слышу. Не после того, что я услышала. И что ты чувствуешь. — И что же вы услышали? Андреа облизнула пересохшие губы. Она совсем малость засмущалась. — Боль. Одиночество. И… меня. Миранда закрыла глаза. — Ты должна уйти, — сказала она почти беззвучно. — Пожалуйста. — Нет. — Андреа… — Нет. — она сделала шаг вперед и взяла Миранду за руку. Пальцы у той были теплыми. — Я ушла в Париже. Почти ушла. И вернулась не потому, что боялась, и не потому, что хотела карьеру. Я вернулась, потому что не могла уйти от тебя. Я это поняла до конца, кажется, только сегодня, никак не думая о том, что будет дальше. Миранда открыла глаза и посмотрела на нее. Впервые за полгода глаза в глаза. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь, — сказала она. — Мои браки. Моих Бобси. Моих сотрудников. Я не умею иначе. Ты знаешь. — Я знаю. — Андреа улыбнулась дрожащей улыбкой. — Я работаю на тебя достаточно, чтобы знать. — И ты всё равно… — Да. Миранда отчаянно и совершенно неверяще всхлипнула. Один раз. Короткий, сдавленный звук, который она тут же попыталась подавить. Но было уже поздно, ведь плотина рухнула чуть раньше. Она подалась вперед и уткнулась лбом в плечо Андреа, дрожа всем телом. Энди обняла ее так осторожно, словно боялась спугнуть или сделать больно этой женщине, которая в душе была ранимее и более хрупкой, чем любой хрусталь. Миранда Пристли, самая могущественная женщина Нью-Йорка, стояла теперь в ее объятиях, совсем как маленькая и беззащитная, и плакала беззвучно. От счастья.