Внутренний эрмитаж

Апрель в Петербурге того года — то ли восемнадцатого, то ли девятнадцатого, когда время еще не превратилось в липкий кисель — был прозрачен и остр, как свежевымытое стекло. На кухне, в этом теплом коконе из света настольной лампы и пара от недорогого чая, вечер застыл в каком-то предвкушении. Мирон сидел, вцепившись пальцами в край стола, и его взгляд, обычно цепкий, сейчас казался затуманенным, обращенным куда-то внутрь. — «Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», — выдал он вдруг, и эти слова Достоевского повисли в воздухе тяжелыми каплями ртути. — Знаешь, Слава, я ведь правда чувствую эту «широту» как дефект. Как лишний вес. Мне иногда кажется, что если бы я смог себя соскрести, сжать до одной понятной идеи, до одного четкого вектора — я бы наконец-то перестал рассыпаться. Эта многовекторность — она же убивает. Слава, закинувший ноги на соседний стул и лениво ковыряющий зажигалкой край блюдца, даже не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его глазах мелькнула та самая смесь издевки и какой-то пугающей прозорливости, которая всегда выбивала Мирона из колеи. — Опять ты завел свою шарманку, — хмыкнул Слава. Его голос был сухим, но лишенным привычного яда. — Ты, Мирон, даже в классике умудряешься найти инструкцию по сборке самого себя. Но ты же извратил смысл в угоду своему диагнозу. Фёдор Михайлович не про «удобство управления» писал, а про то, что ты — это и то, и другое сразу, и нехер тут выбирать. Ты хочешь «сузить», потому что боишься быть некрасивым. Боишься, что если перестанешь быть сложным интеллектуальным пазлом, то окажется, что внутри — просто обычный, испуганный парень, который любит чай и тупые шутки. Мирон дернулся, хотел что-то вставить, но Слава перебил его, подавшись вперед. Золотистый свет лампы подчеркнул острые скулы и странную, почти нежную серьезность в его взгляде. — Не надо сужать. В твоей этой «широте» и есть весь прикол. Ты же мазохист, тебе нравится этот внутренний Эрмитаж, где в одном зале молятся, а в другом — крысы доедают кусок хлеба. И итог тут один: либо ты принимаешь весь этот балаган целиком, либо ты просто функция. А я с функциями чай не пью. Мирон замолчал. В этой тишине было слышно, как остывает чайник. Надо же, слова этого вездесущего и дурацкого Славы, вдруг выбили почву из ног точнее, чем любой сеанс психотерапии. Весь этот накопленный за день панцирь из цитат и смыслов начал трескаться, обнажая нечто подлинное и теплое. — Ты невыносим, — тихо произнес Мирон, и на его губах наконец появилась слабая, настоящая улыбка. — Я реалист, — отрезал Слава, вставая и бесцеремонно кладя руку Мирону на затылок, притягивая его ближе к себе и целуя в висок. — Пойдем уже, философ. Великая русская литература подождет до утра, а твоя подушка — нет. В спальне пахло пылью и свежим апрельским ветром. И когда они улеглись, и город за окном превратился в едва уловимое гудение, и Мирон наконец почувствовал, что «широта» — это действительно не вес. Это пространство, в котором, если повезет, можно просто быть.