О черных кошках и ручных псах

***

      На том конце трубки кто-то бурчал, мурчал, вещал и размеренно капал на мозг. — Нет, но ты знал? Капля никотина убивает лошадь! Лошадь, Джинни! Бросай скорее. Затих на секунду. — Кстати, про бросания! Недавно такую анкету видел, может, тебе… Вот на этом моменте Хенджин равнодушно скинул телефон в карман кожанки. Подкурил вторую. Красиво. По влажному асфальту разметались листья отцветающей вишни. Деревянное подкосившееся нечто — неплохая лавочка в прошлом — так и подбивало присесть, уловить последние теплые лучи. Телефон снова в руке. Собеседник, кажется, не заметил, что его не слушают. — Но я не думаю, что это правда. Скупка NFT — ну очень сомнительное занятие. Там одни скамеры, люди платят… — Минхо, — перебил Хенджин, выпуская дым. — Ты че несешь? Я сейчас брошу трубку. — А вот это грубость, — без тени обиды. — Я о тебе беспокоюсь! Всегда готов же влезть в херню всякую. — Ты беспокоишься, как бы не выполнять свою работу. Пытаешься заболтать меня. — Хенджин усмехнулся, стряхнул пепел. — Как твой проект? — О, это другое дело. — Минхо оживился. — Там такие ребята собрались, расскажу сейчас… Взгляд блуждал по пустому двору — Хенджин слушал краем уха. Минхо умел говорить — быстро перескакивал с одного на другое, возвращался к уже сказанному, уходил в дебри, из которых сам же вытаскивал себя за уши. Сейчас Хенджину это даже нравилось. Можно не напрягаться, просто быть на линии. Почти достал третью, когда Минхо сделал очередной кульбит и вынырнул не там. — …я к тому, что тебе пора появляться на людях. А то вечно сливаешься. В прошлый раз сказал, что свидание. В этот опять придумаешь что-то? Ты мне-то не свисти. Хенджин поморщился. Корпоративы — отдельный круг ада. Всегда найдется альфа-тумбочка из смежного отдела. Подойдет, угостит выпивкой, сделает вид, что просто проявляет участие. — У меня правда свидание. — Опять? — Минхо присвистнул. — Ты встречаешься с кем-то? Че, на нежнятинку потянуло? Хенджин мог поклясться — друг растянул лыбу от уха до уха. Ну вот не туда вела эта морда… — Мне казалось, ты забил. — Не забил. — И что за человек? — Человек как человек. — Омега? Бета? Альфа? — любопытство в голосе. — Мне по слову вытягивать? — Альфа. Хенджин выпустил дым. Внутри раздражение поскреблось черной кошечкой — и потихоньку выпускало коготки. Не на Минхо, но на тему. — Не скажу, что удивлен. — Минхо хмыкнул. — Но после твоих экспериментов я готов был услышать что-то экзотичнее. И как оно, не заебывает? Хенджин задумался, тихо рассмеялся — скорее просипел на выдохе. — Заебывает, — сказал он. — Еще как. — А ты терпишь? — Минхо удивился — Хенджин даже представил, как взлетели чужие брови. — Ты, который на прошлой неделе послал половину столовой одной фразой? Да господин Бан до сих пор по струнке ходит. И это ты терпишь, что тебя кто-то заебывает? Хенджин смотрел на окурок, догорающий между пальцев. — Джинни, — голос Минхо стал тише, без обычной раздолбайской нотки. — Что-то случилось? Ты какой-то… — Ничего не случилось. — Помолчал. — Заебало. — Что? Хенджин сжал зубы. Не хотелось говорить. Но Минхо умел ждать — редкое качество, которое он ценил. Ну кто, блять, дернул говорить о работе? — Вот это все. — Кивнул куда-то в сторону. — На работе. Опять этот из соседнего отдела. Подошел, сказал, что если мне тяжело, он может помочь. С таким лицом, будто я инвалид. Окурок втоптан в асфальт с особой злобой. — Я че, на особо нуждающегося похож? Еще феромоны у него такие… Фу, блять! — «Омегам же тяжело, — Минхо передразнил, голос стал противно-сладким. — Им нужна помощь сильного альфы!» — Заткнись. — Беззлобно. — Блевану щас. — Не заткнусь. — Минхо вернулся к нормальному. — Ты злишься потому, что они не видят тебя. Видят омегу. А то, что ты работаешь за троих и без них прекрасно справляешься — им не усралось. Минхо затих — а что еще говорить-то? Хенджин тоже не нашелся с ответом — ну, эту правду он и так знал. Помолчали. Ли опомнился первым. Любопытная натура не позволила не разнюхать про личную жизнь друга хоть какую-то деталь. — И что, твой альфа такой же? Тоже с видом «я тут главный»? Хенджин замялся. Хотелось сказать «нет» и оборвать тему. — Нет. Не такой. — А какой? — голосок сахарно-медовый. Заискивал и не стеснялся, гад. Минхо ждал. Хенджин все еще мялся. Поднял размозженный бычок, щелчком откинул в мусорку. Трехочковый. — Не знаю. Просто… Блять! Ну не такой. Он… — запнулся. — Он не пытается быть главным. Просто делает. Не спрашивает разрешения, когда речь о том, что считает нужным. Но не лезет туда, где не просят. В трубке повисла пауза. Минхо то хер заткнешь, то хер ответа дождешься — они поговорить пытаются, или просто минуты мотают? Минхо явно хотел спросить еще, но не стал. Хван чувствовал, что сказал слишком много. — Ладно. — Минхо вздохнул. Ни раздражения, ни подкола. — Не хочешь — не говори нормально. Я не выпытываю. Просто чую, что ты какой-то не такой последнее время. И если это из-за него — то, наверное, лучше ты грузись из-за этого, чем из-за работы. Если тебя такое устраивает, конечно… Хенджин прислонился спиной к холодной стене подъезда. Подставил лицо ускользающему закатному солнцу. — Он тебя хотя бы уважает? — тихо спросил Минхо. — Уважает. — Выпалил сразу, не думая. И сам удивился, как легко это вылетело. — Ну и все, — Минхо хмыкнул, но без ехидства. — Остальное — хуйня. Серьезно. Если он тебя уважает и не пытается переделать — остаточное не важно. Даже если он не на порше, а на скейте гоняет. Главное, чтобы тебе вкатывало… Дым застрял в горле — Хенджин чуть не поперхнулся. Потом понял — Минхо просто привел пример. — С чего ты взял про скейты? — Да хуй знает. Представилось что-то. Не суть. Короче, я на линии, если что. А сейчас побежал, там этот… — на фоне хлопнула дверь, что-то зашелестело по полу. — Проект мой. Короче, не парься, Джинни. Хорошего вечера! — И от кого я это слышу… Хенджин глупо лыбился, слушая возню друга — явно не проект к нему в квартиру вломился... Но это о лирике. Перед тем как сбросить вызов, скомкано пробурчал в динамик: — Спасибо, Хо. Сунул телефон в карман. Постоял, глядя на пустой двор, на листья, липшие к мокрому асфальту. Подумал: Минхо, вечно несущий хуйню, сегодня попал в точку трижды. Про работу. Про то, что его не видят. И про то, что если уважает — остальное не важно. «Капля никотина убивает лошадь!» Хенджин фыркнул. Поправил сумку и пошел к подъезду. Третья сигарета так и осталась в пачке.

***

      Всю свою сознательную жизнь Хенджин слышал одно и то же. Сначала от родителей: «Ты омега, думай о будущем, выбирай хорошего альфу». Потом от учителей: «Характер надо смягчать, омеги должны быть удобными». Теперь от коллег: «С такой мордашкой — грех не найти папика». Альфа. Серьезный. Взрослый. Надежный. Чтобы на него можно было положиться. Чтобы зарабатывал миллионы. В голове сразу картинка: шкаф под два метра, костюм, портфель, лицо — утюгом проехались. И выражение: «Я знаю, как жить. Сейчас научу». Хенджина от этой картинки тошнило. Он вообще не был создан для чужих сценариев. С детства — колючий, себе на уме. В школе дрался с альфами, которые лезли с заботой — на деле же настойчиво лезли в трусы. В универе посылал нахуй кураторов, советовавших «выбрать профессию полегче, омегам же тяжко». Сворачивал горы там, где другие ломались — просто чтобы доказать, что может, несмотря на статус омеги. Он не искал кошелек. Не искал самца-ебыря. Не искал защитника. В двадцать один у Хенджина не было статного амбала с ростом под потолок, с багажом жизненного опыта, в накрахмаленном костюме и ключами от личного самолета в кармашке. У него был Феликс. Феликс, который гонял на скейте в этих ебучих джинсах на три размера больше. Вечно сползают, а ему плевать — подтянет на ходу и поедет дальше. Колени вечно разбиты — то с доски слетел, то в подъезде столкнулся с бетонной лестницей. Волосы выжжены — бездумно убивал самыми дешевыми осветлителями. Веснушки — россыпью по щекам, по носу, даже на плечах. Феликс пах кедром и клюквой — и от этого запаха развозит хлеще десятой рюмки соджу. Потому что это запах леса, свободы, чего-то дикого и неприрученного. Который не лезет в лицо, а мягко окутывает — и Хенджин злился на себя за то, как ему это нравится. По-животному, безбожно, крепко. У него был скейт, старая толстовка с дырой на локте и самый дурацкий смех, который слышно за квартал. Он не умел готовить, путал дни недели и мог забыть, что обещал написать — но помнил, как Хенджин воротит нос от кофе и что его феромоны горчат апельсиновой цедрой во время грозы. Его поцеловали солнце и свобода — а он не спешил отмываться. У Хенджина был Феликс, которому вот-вот стукнет восемнадцать.       Он зашел в комнату и застыл — пиздец. Бумага, ножницы, клей без колпачка — засохший уже, наверное. Блестки. Блестки везде — на полу, в воздухе, на мебели, в светлых волосах. Посреди этого апокалипсиса, на коленях, сидел Феликс. Склонил голову, старательно вырезал что-то ножницами — высунул язык от усердия, но вряд ли сам это замечал. На нем футболка. Огромная, свисает с левого плеча, открывая тонкую ключицу. Рукава до локтей, подол почти до колен. Хенджин узнал ее. Красивая такая, с кактусом. Купил в прошлом месяце, надел два раза — и неделю как не мог найти. «Ну конечно, — подумал он. — Где еще ей быть». Феликс поднял голову. На щеке — полоска высохшего клея. В волосах сияли блестки — застряли в прядях, отражая свет. Улыбнулся. Самой дурацкой и на то очаровательной лыбой — открытой, без капли стыда. Хенджин выдохнул. — Привет. Это что?.. «…за пиздец» осталось недосказанным. Феликс поднял свое творение — открытка. Из плотной белой бумаги, сложенная пополам. На обложке — сердечко, вырезанное из красной бумаги. Кривое, очень кривое. Внутри надпись маркером — неровными буквами, с нажимом, потому что маркер почти высох: «For Jinnie». — Привет. Открытку делаю — у нас же завтра… ну, помнишь? Два месяца, как встречаемся. Я хотел сделать что-то своими руками, а не покупать. Хенджин глупо моргал, формулируя ответ, но Ликса это только забавляло. Он смотрел на кривое сердечко, на блестки в волосах Феликса, на футболку с кактусом, которая теперь полетит в стирку. Топот по пути на кухню. Влажные салфетки на месте — между запасами риса и банкой протеина, о котором Ликс напрочь забыл. Хенджин сел перед Феликсом, носком отодвигая горку бумаги. Рука поймала подбородок — аккуратно, без резкости. Лицо повернулось к свету. Салфетка долго терла щеку — клей высох, отдирался с трудом. Феликс не двигался, только заискивающе смотрел снизу вверх — взгляд тяжелый, глубокий. Хенджин упорно делал вид, что не замечает, но в конце сдался — сжал чужой подбородок и наклонился поближе. Поцелуй Ликса легко отпечатался на губах. Когда салфетка отлетела к мусору, запястье перехватили. Поднесли к губам. Поцеловали — в мягкую раскрытую ладонь. Теплый, чуть влажный. — Ты не злишься? — Злюсь, — вышло незло. Хенджин мягко выпутал руку, — Блестки сам убирать будешь. — Феликс хотел что-то сказать, но Хенджин не дал вставить слово. — И весь оставшийся бардак тоже. Он встал — рука сама потянулась к волосам Феликса, — смахнул крупные кусочки глитера. Феликс прикрыл глаза — ну прямо ручной пес под ладонью. — Ты весь в этой дряни. — Это праздничный беспорядок, Джинни. Феликс улыбнулся, все еще жмурясь. Хенджин убрал руку, помедлил секунду-другую. Поправил сползшую футболку на плече — просто так, автоматически. Пальцы задержались на ткани дольше, чем нужно. Хотелось порезаться о фигурные ключицы, но было не к спеху. Диван. Ноутбук. Хенджин устроился, открыл крышку, застучал по клавишам. В животе кто-то печально завывал. Феликс остался на полу — собирал блестки в кучу. Иногда поднимал голову, смотрел. Хенджин чувствовал эти взгляды, но пялился в экран до последнего. — Хенджин. — М? — Ты посмотри на открытку нормально. Протянутая бумажка. Хенджин взял, постарался оценить по достоинству. Сердечко кривое. Края неровные. Надпись внутри продавлена почти насквозь. Внутри все перевернулось. — Нормально. — Нормально? — Феликс вытаращился. — Все? Я тут старался, блестками обсыпался, клеем измазался, мог ножницами порезаться, а ты — «нормально»? — А что ты хочешь? Мне пустить слезу? — Хотя бы «спасибо». Молчание. Хван гипнотизировал веснушки. — Спасибо. И, не глядя на Феликса, рука снова потянулась к светлой макушке. Убрала еще одну блестку — Господи, блять, они закончатся когда-нибудь? — заправила выбившуюся прядь за ухо. — Хен… — Ликси, займись делом. Ноутбук снова перед глазами. Уши горели. Феликс заткнулся. Тихо засмеялся и снова принялся за блестки. Потом ушел, погремел чем-то на кухне — принес зеленый чай и пару печенюшек. Экран ноутбука пустой. Хенджин сербал теплым жасминовым чаем. А настойчивое тепло в груди клубилось и пыхало. И ебаные блестки хрустели под ногой, когда он менял позу.

***

      Кухонный ящик заедал уже неделю. Сегодня вообще перестал открываться — дергай не дергай, ноль эмоций. Хенджин сидит перед ним на корточках, вокруг разбросаны отвертки, плоскогубцы, какой-то кривой ключ от предыдущих жильцов. Пальцы скользят по металлическим направляющим, пытаются поддеть, нажать — ящик даже не шелохнулся. — Бля, — тихо, но с чувством. Феликс на диване, наблюдает. — Помочь? — Не надо. Смотрит дальше. Еще минута возни — Хенджин почти лежа на полу, рука засунута под ящик, шарит вслепую. Что-то острое царапает палец — шипит, вытаскивает. И матерится уже громче, почти смакуя. — Там защелка, — голос Феликса спокойный такой, будто он всю жизнь только это и делал. — Сбоку. Нажать, а не дергать. Хенджин закатывает глаза. Потому что это правда — он не додумался проверить сбоку. И бесит это еще сильнее. — Я знаю, — врет. — Знаешь — тогда почему не нажал? Нет, он еще и подпездывать будет? Хенджин оборачивается — заведенный, пышет ноздрями, взгляд волчий. А Феликс сидит, поджав ноги, и смотрит — в нем ноль насмешек. Спокойно как-то. — Дай посмотрю. Феликс уже на корточках рядом. Отодвигает руку Хенджина — мягко, но уверенно. — Вот она. Пальцы лезут в щель, что-то нажимают — ящик со скрежетом-кулежом поддается. — Видишь? Защелку заклинило. — Я понял, — голос резче, чем хотелось бы. Феликс открывает ящик до конца, заглядывает внутрь, проводит пальцем по направляющим. — Еще одна сломана. С правой стороны. Погоди, это же право?.. — Получив раздраженное «Да», продолжает: — Ну вот. Поэтому и заедало. — Я знаю. Феликс поднимает взгляд. Смотрит опять снизу вверх, сука, своими глазами Бемби, и будто душу из Хенджина вытягивает. В глазах ни капли превосходства — от этого Хенджину становится вообще не по себе. — Отвертку дай. Хенджин протягивает. Молча. Потому что если откроет рот — оттуда вылетит «Я сам», а это будет ложь — пиздеть любимому в который раз уже совсем стыдно. Старая направляющая откручена, новая на месте — откуда, блять, у Феликса новая направляющая? Три минуты — и готово. — Все. Феликс закрывает ящик, открывает снова. Без звука. Плавно. — Откуда у тебя направляющая? — Хенджин смотрит на починенную вещь, пытаясь понять, что вообще только что произошло. Феликса с инструментами он видел только раз — когда тот разъебал колесико на скейте и что-то с ним мудрил. — В тумбочке лежала. Ты не видел? Там еще батарейки и какие-то провода. Не видел. Хенджин вообще не знал, что в тумбочке что-то есть, кроме старых счетов. Поднимается — ноги затекли. Феликс тоже встает, отряхивает колени. — Я бы и сам починил. — Знаю. — Феликс кивает. — Но я был рядом. Решил помочь. Это преступление? Взгляд на веснушки. На паклю волос. На руки, которые минуту назад крутили-вертели, а теперь просто висят — ни грамма победного вида. — Нет, — выдыхает Хенджин. — Не преступление. Устало тычется лбом под скулу, носом водит по голой шее, вдыхает сладкую клюкву и отголоски кедра. Феликс удовлетворенно лезет под чужую одежду, гладя тонкую талию и резные ребра. Щекочет. — Хен, ты бы справился. Просто это заняло бы часа два и кусок нервов. А я за три минуты. Есть же разница. Хочется возразить. Сказать, что дело не во времени. Что не хочется быть тем, кому нужно помогать. Что он сам. Но Феликс смотрит так, будто уже все понял — и в этом правда. — Ты не слабый, Джинни — и я бы въебал тем, кто заставил тебя так думать. Ты просто не умеешь чинить ящики. Это разные вещи. — Бить взрослых людей — некрасиво. — Ну поднасрать же им как-то можно… Хенджин крепче обвивает прямую спину. Апельсиновая горчинка в запахе ушла, осталась только сладость — та, что появляется, когда Хенджин просто позволяет себе быть. Феликс молчит, но Хенджин чувствует, как тот довольно вдыхает.

***

      Серо.       Сумка упала на пол тяжело, глухо, с надрывом. Даже свет в коридоре не зажег — прошел на ощупь. И запах. Апельсиновая корка — горькая, терпкая, почти гниющая. А еще табак. Пропитавший насквозь всю одежду — Хенджин, видимо, опять забыл о том, что хотел бросать. Феликс сидел на диване с ноутбуком на коленях. Не стал вскакивать, не бросился навстречу. Только прислушался. Шаги в коридоре — тяжелые, нехотя. Потом затихли. Хенджин пнул обувь в угол — это уже серьезно — обычно личина перфекционизма в Хенджине заставляла если не вымерять по сантиметру, то хотя бы обязательно аккуратно пристраивать обувь в углу полки. Прошлепал в комнату. Свет включать не стал. Проплыв мимо Феликса, даже не взглянул. Рухнул на кровать лицом в подушку — всем телом, не раздеваясь, в кожанке, которая противно скрипнула по обивке. Сжался. Феликс медленно закрыл крышку ноутбука. Отложил на столик, подвинулся ближе. — Хен? Тишина. Только дыхание в наволочку — частое, сбитое. Просто воздух с трудом проходит через горло. Феликс не стал заебывать с расспросами. Бесполезно. Положил руку на чуть оголившееся плечо — осторожно, кончиками пальцев огладил — больше сошло на щекотку. Хенджин дернулся — плечо улетело вверх, отстраняясь, — но руку не сбросил. Через пару секунд плечо опустилось обратно. Феликс убрал ладонь. Не настаивал. Сидел рядом, смотря в темное окно. За стеклом мерцал фонарь — то включится, то выключится, будто не мог решиться. Тишина затягивалась. Хорошая такая тишина — не та, где нужно что-то сказать, чтобы заполнить пустоту, а та, где можно просто быть. Запах апельсина менялся. Горчинка не уходила, но переставала быть едкой. Просто горькой. Усталой. Кровать промялась. Феликс подвинулся ближе — так, чтобы Хенджин мог уткнуться в него, если захочет, но трогать не стал. — Иди сюда. Приглашение. Хенджин не шевелился несколько секунд. Медленно повернул голову. Посмотрел на Феликса — глаза сухие, но красные. Взгляд стеклянный, отсутствующий. — Не хочу говорить. — Хрипя так, будто либо орал весь день, либо молчал с утра. — И не надо. Феликс взял его за плечи — не отрывая от подушки, просто обозначая, что собирается сделать. Приподнял, сдвинулся сам, освобождая место. Потянул к себе — медленно, давая возможность сопротивляться. Хенджин не сопротивлялся — был пластом. Голова оказалась на коленях Феликса. Тяжелая, полная забот, которые не выговорить. Волосы рассыпались по тонким шортам, закрыли лицо. Феликс убрал их — осторожно, еле касаясь. Провел по лбу, вискам, щекам. Весь сухой, горячий. Ладони зарылись в волосы на затылке — и медленно, от корней до кончиков, погладили. Снова, снова. Хенджин не двигался. Только дышал — все еще часто, отрывисто. Но плечи были уже не такими напряженными. Руки, сжатые в кулаки, постепенно разжимались. Феликс ничего не говорил. Не обещал, что все наладится; не говорил не переживать и не заверял, что абстрактное что-то пройдет. Потому что все это — правда, но не та, которая нужна сейчас. Хотелось на инстинктивном уровне просто быть рядом. И гладить по голове. Запах кедра и клюквы — спокойный, ровный — смешивался с горьким апельсином. Не перебивал, не глушил. Минута, две, пять. Дыхание Хенджина выровнялось. — Расскажешь? — тихо спросил Феликс. — Не хочу, — в сгиб чужой ноги. Глухо, еле разборчиво. — Ладно. И это «ладно» звучало не как «мне все равно». Оно кричало «я здесь и не уйду». Сжалось. Феликс продолжил гладить. Пальцы спустились к шее, ниже — прошлись по позвонкам, надавили там, где мышцы забиты в тугой узел. Хенджин чуть слышно простонал — и обмяк. Весь, сразу, внутри что-то отпустило. Феликс надавил еще — сильнее. Прошелся по плечам, по лопаткам — там, где под кожанкой скрывалось напряжение. — Ты мог бы раздеться. — Лень. — Я помогу? Хенджин все еще молчал. Феликс аккуратно приподнял его, стянул куртку — та противно скрипнула и упала на пол. Потом футболку — не снимая, просто задрал, чтобы добраться до спины. Пальцы снова нашли позвонки. Погладили, нажали, прошлись вдоль позвоночника до самого низа. Хенджин выдохнул — длинно, со свистом, будто выпуская из себя весь сегодняшний день. — Ты пахнешь грустью, — тихо сказал Феликс. Хенджин хмыкнул. Чуть сильнее прижался щекой к голой острой коленке. Апельсин больше не горчил, осталась только легкая кислинка. Хенджин неразборчиво пробурчал: — Феликс? — М? — Спасибо, что не спрашиваешь. Феликс промолчал. Провел по голове еще раз — медленно, от макушки к затылку, еще. Задержался на основании черепа, нажал — там, где Хенджин даже не знал, что у него зажато. Хрустнуло. Тот чуть слышно мурлыкнул. Феликс улыбнулся в темноту. С улицы доносились звуки — машины, чье-то шарканье, далекий разговор. В квартире было тихо. И темно. И пахло апельсином, кедром и клюквой — все перемешалось в один теплый коктейль, от которого хотелось спать. Сидя, поглаживая чужие волосы — уже для своего успокоения — Феликс смотрел в окно. Фонарь все мигал. Хенджин уже спал. Лицо спокойное, без той вечной настороженности, которая пряталась в складках между бровями. Хенджина, его точеное лицо, хотелось рисовать, трогать, воспевать, нежить и полностью присвоить себе. — Я так иногда боюсь, что ты передумаешь. Знаешь, однажды проснешься и поймешь — шепот рассекал тишину комнаты, — тебе нужен кто-то другой. Серьезнее, не знаю… умнее? Мне бы очень хотелось, чтобы такого не случилось. Феликс накрыл парня пледом, поправил, чтобы тот не свалился. Сам устроился рядом — привалился к спинке, чтобы не разбудить.

***

      В учебниках по биологии писалось, что альфа — тот, кто доминирует. В статьях про статусы — что каждому омеге стоит выбрать альфу, который сможет держать контроль. В разговорах коллег — что альфа обязан обеспечивать и защищать. Хенджин смотрел на спящего Феликса — на хрупкую спину, разбитые колени, спутанный ком волос-соломы — и понимал, что альфа — это просто тот, кто останется. Даже когда ты не говоришь ни слова. Даже когда сам не знаешь, чего хочешь. Даже когда нет сил жить и желания, чтобы тебя трогали — но рука на затылке оказывается единственным, что держит тебя на земле.

***

      В холодильнике было пусто. Совсем. Даже засохший лимон, который Хенджин клялся выкинуть еще две недели назад, куда-то исчез. На его месте обнаружилась открытая банка тунца — видимо, Феликс доел и кинул банку не туда. Хенджин постоял, смотря на эту картину, закрыл дверцу и заебанно выдохнул. — Надо в магазин, — начинается… Феликс, вышедший из ванны, поднял голову. Глаза загорелись. Буквально — как у щенка, которому сказали «гулять». — Я с тобой. — Я знаю. В голосе ни капли энтузиазма. Но Феликс уже вставал, натягивая худи — ту самую, с дырой на локте, которую Хенджин обещал выкинуть. — Ты в этом пойдешь? — А что не так? — Дырка? — Вентиляция. Хенджин закатил глаза — при сильном желании смог бы увидеть собственный затылок. Спорить не стал — бесполезно, ведь в этом был весь Феликс. Он уже понял это за два увлекательных месяца. В магазине разошлись в разные стороны. Хенджин взял тележку и пошел по списку — молоко, яйца, овощи. От рамена и риса уже воротило, надо бы глянуть цены на мясо… Феликс же ускакал в неизвестном направлении, и Хенджин понимал: это не к добру. Но останавливать его смысла не было — все равно притащит что-то, что потом будет валяться на полках неделями. Первые десять минут прошли спокойно. Хенджин почти расслабился. Как наивно. Потом он завернул за угол — и увидел Феликса. Тот засел в отделе со второсортными безделушками, где продавались брелоки, чехлы для телефонов и прочая хуйня, которая никому не нужна, но почему-то всегда привлекает людей вроде Феликса. Сейчас он крутил в руках маленький брелок-сигналку в форме черепа. Зеленый, с красными глазами и какими-то затертостями, он выглядел так, будто его переехали и не заметили. — Это что? — спросил Хенджин, подходя ближе. Устроил голову на чужом плече, приластился к горячей шее — в нос ударил свежий кедр. — Брелок, — Феликс даже не поднял голову. Продолжал вертеть череп, разглядывая его со всех сторон. — Вижу. Зачем? — На ключи хочу повесить. У меня же ключи теряются постоянно... — У тебя ключи теряются, потому что ты кидаешь их где попало, — Хенджин скрестил руки на груди и начал перечисление: — На пол, в карман куртки — твоей, моей — я до сих помню, как ты басил, наступив на них, когда обувался… Уверен, что поможет? — Поможет, — Феликс нажал кнопку. Череп замигал красным — как больной конъюнктивитом, ей-Богу. — Он будет светиться в темноте. Я положу его на видное место, и поиск ключей будет не таким мучительным. — Это идиотизм, — Хенджин поморщился. — И он уродский. — Это стиль, Хенджин, а у тебя нет вкуса. Тебя брали в твою компанию по блату? — и прикусил язык. По льду ходил — еще одна трещинка и Хенджина прорвет. — У меня есть вкус. У тебя нет мозгов, — пронесло. Сегодня Хенджин восхитительно спокоен. Феликс на секунду задумался — будто реально оценил этот аргумент. Потом пожал плечами и улыбнулся. — Мозги есть. Просто они иногда отключаются. Например, когда я вижу что-то красивое. — Ты про череп? — Хенджин не поверил своим ушам. — Про тебя, Джинни. — Феликс посмотрел на него снизу вверх. В глазах — ни капли серьезности. Длиннющими ресницами чуть ли не сдувало. Хенджин выдохнул. Почесал бровь, подумал что еще на это можно ответить. — Положи на место. Феликс положил. Но обиженно — так, что Хенджин это заметил. Вздохнул. Достал брелок из подставки — и кинул к продуктам в тележке. Дальше — по накатанной. От кружки с принтом детского мульта из двухтысячных и неожиданной полемикой Феликса насчет «заметного и необоснованного недооценивания Текны из Винкс», до восьми упаковок пудинга с ягодным миксом — это уже Хенджин не смог удержаться и поддался своей гиперфиксации. Зараза какая-то. Наверное, Минхо повлиял на эту нездоровую тягу. На кассе он расплачивался, чувствуя себя спонсором заражающейся ониомании Феликса. Тот стоял рядом, сжимал в руках пакет со всей дичью, усердно и дотошно выбранной, и выглядел так, будто выиграл в лотерею. Хенджин вышел на улицу, поставил пакеты на лавку, достал сигареты. Феликс присел рядом — не курил, просто ждал, пока Хенджин сделает несколько затяжек в тишине. — Ты сегодня какой-то молчаливый, — сказал Феликс. — Устал. — Из-за работы? — Из-за всего. Хенджин выпустил дым в сторону фонаря. Зажмурился на секунду. — Мне тут на днях сказали, — начал он и фыркнул посреди фразы. — Что я должен быть благодарен, что меня вообще взяли на эту должность. Омегам, мол, никак сюда не пробиться, а мне повезло. — Кто сказал? — Неважно. — Важно, — Феликс повернулся к нему. — Кто? — Коллега. Из соседнего отдела. — Тот, который с цветами к тебе забегал? — Ты запомнил? — Ты сам рассказывал. Сказал, что он пахнет туалетной водой и от него хочется блевать. Хенджин усмехнулся — невесело, но все же. — Память у тебя хорошая. — Когда надо — да. Да и букетик симпатичный был… Вместе посмеялись. Феликс смотрел, как Хенджин монотонно мотает ступней, задевая его носком обуви. Потом тихо сказал: — Ты не должен быть благодарен, хен. Ты просто работаешь. И работаешь лучше многих. Это не везение — просто ты ебашишь за семерых. — Откуда ты знаешь? — Я замечаю как стремительно кончаются запасы энергосов — моих, между прочим! — а я к ним не прикасался последний месяц. Еще эскизы твои где только не валяются… А в последний раз, когда я к тебе приставал, ты помнишь, что отв… Возмущенный Хенджин перебил: — Погоди, ты шаришь в моих вещах? — Я искал зарядку. — Зарядка лежала на видном месте. — Я не очень внимательный. Хенджин затянулся, посмотрел на него. Феликс сидел, поджав ноги, и смотрел куда-то вдаль. Профиль у него был красивый — резной, с этими веснушками, что к лету стали еще ярче, и четкой линией челюсти, которую хотелось трогать-кусать-целовать. — Спасибо, — Хенджин, стряхивая пепел, хмыкнул. — За что? — За то, что не говоришь, что я молодец только из-за того, что существую. Ты оцениваешь мой труд, а не статус. Это ценно. — А ты и не лютый молодец. Ты просто делаешь свою работу. — Жестко. — Честно. Хенджин докурил, элегантно затушил бычок о край урны. Поднялся, забрал пакеты. — Пошли. Ужин готовить надо. Феликс встал следом. Не помогал с пакетами — но шел рядом. И улыбался. Хенджин смотрел прямо перед собой, но краем глаза видел эту улыбку. И ничего с собой не мог поделать, потому что придурошная лыба сама собой зеркалилась на собственном лице.       На кухне пахло чесноком и еще чем-то, что Феликс не умел определять, но от чего живот сводило даже после того, как из холодильника было стащено пару протеиновых батончиков. Может, стоило бы пожалеть ту банку протеина из дальнего ящика и наконец обратить на нее внимание… Но об этом Феликс предпочитал не думать. Хенджин стоял у плиты, помешивая овощи в сковороде. На нем кофта — мягкая, серая, с длинными рукавами, которые он постоянно натягивал на пальцы, когда мерз. Сейчас рукава были закатаны до локтей, открывая тонкие запястья. Целовательные. Феликс заметил, что Хенджин последние пару дней двигается как-то иначе — плавнее, что ли. И пахнет от него слаще. Обычный апельсин, но теперь его словно только что сорвали на какой-нибудь плантации с Чеджу, и теперь упорно тыкают в нос. Феликс не спрашивал — догадывался. Сидел на барном стуле, подперев голову рукой, и смотрел. Хенджин чувствовал этот взгляд — спиной, затылком, каждой клеткой. Молчал, только иногда постукивая ложкой о край сковороды. — Ты так и будешь пялиться? — спросил наконец. — А что мне еще делать? Ты не даешь мне помогать. — Потому что прошлая твоя готовка закончилась жженым рисом и покупкой новой кастрюльки. — Злопамятность — очень плохая черта, Джинни. Почему бы не дать мне шанс на реабилитацию репутации в области кулинарии? — Дома свои навыки совершенствуй, а у меня больше ты не готовишь. — Ну так я тут чаще чем дома бываю. И менять это мне не хо-очется…— получилось как-то слишком сентиментально, поэтому конец фразы оборвался зевком. Феликс смущенно бегал взглядом по столешнице. Хенджин смотрел на него. Взгляд усталый, но в уголках глаз пряталось что-то теплое — то, что Феликс научился замечать не сразу, а только через месяц после их первой встречи. Хенджин не улыбался губами, но он всегда улыбался этими кошачьими глазами, когда был рядом с Феликсом. Интересно, он сам-то замечал? — Ты невыносимый, — сказал Хенджин. — Вперед ногами, так-то, все выносимые. — Феликс улыбнулся — открыто, насмешливо. — Но да, я знаю. Ты мне это говоришь каждый день. — Потому что каждый день это правда. — Знаешь, каждый день ты мог бы говорить мне более сентиментальные, но все также правдивые вещи… Хенджин вдруг поставил ложку, накрыл шипящее нечто крышкой и подошел к Феликсу. Не спеша — как по воде. Так крадутся нелюдимые кошки, желая получить долю ласки от хозяина. Остановился в шаге, взял его за запястье — мягко, но так, что не вырваться. — Ты чувствуешь? — спросил тихо. — Что? — Запах. Феликс вдохнул. Пахло кедром и клюквой — это он сам. И апельсином — это Хенджин. Но сегодня апельсин точно был не таким, как обычно. Не горьким, не терпким, а сладким — практически приторным, как в тот раз, когда они первый раз поцеловались. Феликс в тот день вспахал пару метров асфальта своим телом, падая со скейта, но колени почему-то дрожали у Хенджина. — Чувствую, — сказал Феликс. Голос просел. — И что это значит? — У тебя скоро течка, и… — Да, — Хенджин не дал ему договорить. — И я хочу, чтобы ты был рядом. Не потому, что мне нужна помощь. А потому, что я хочу, чтобы ты, — палец свободной руки уткнулся в лоб. — был тут. Со мной. — он отпустил запястье, но не отошел. — Достаточно сентиментально? Остался стоять близко — так, что Феликс чувствовал тепло его тела через тонкую ткань футболки. — Ты редко так говоришь, — тихо сказал Феликс. — Я редко так чувствую. Хенджин уткнулся носом в макушку Феликса. Вдохнул — глубоко, будто пытался запомнить этот запах навсегда. Руки легли на плечи, скользнули вниз, обхватили талию — просто в желании уместить их куда-нибудь. — Ты пахнешь кедром, — сказал Хенджин в волосы. — И клюквой. Мне не нравятся кислые ягоды. — Врешь. — Немного. Феликс поднял руки, обнял его в ответ. Прижался щекой к груди, услышал, как бьется сердце — ровные, спокойные удары. — Ты боишься? — спросил Феликс. — Чего? — Течки. — Нет, — Хенджин помолчал. — Боюсь, что ты испугаешься, не поймешь, не вывезешь. — Я не испугаюсь. — Ты уверен? — Я в себе никогда полностью не уверен. А в тебе — да. Хенджин отстранился. Прижался лбом ко лбу, долго смотрел в глаза — внимательно, почти дотошно пытаясь найти в них подвох. Но Феликс смотрел в ответ — глазами самой верной и любящей псинки. Завораживал своей искренностью. — Хорошо, — смирился с этой безоговорочной любовью и честностью. И отвернулся к плите. Феликсу не сиделось. Секунду помедлил, наблюдая, как Хенджин снова берет ложку, как напряжены его плечи — будто еще ждет чего-то. Дошоркал до него — остановился вплотную за спиной. Прижался грудью к чужим лопаткам, обнял за талию — сначала осторожно, спрашивая разрешения. Хенджин выдохнул — и обмяк. Феликс уткнулся носом между прядей волос, холодным кончиком водил по горячей шее. Вдохнул — апельсин, табак, и то, что не умещается в слова. Тепло чужого тела сквозь тонкую ткань одежды. Пальцы скользнули по чужому животу, приподнимая края кофты — ладони уместились чуть ниже пупка. — Я будто на Чеджу на рынке каком-то, такой кайф… Хенджин усмехнулся — одними уголками губ, но Феликс это почувствовал. По тому, как он чуть отклонился назад, разрешая прижиматься сильнее. — Мешаешь, — сказал Хенджин без злости. — Ну, бывает. — Кстати, на Чеджу, по-моему, апельсинов нет особо… — даже взгляд поднял от плиты, задумался. — Халлабоны и мандарины в основном, не? — Джинни, я в душе не ебу, что там есть — потому что меня там не было никогда. Вот как съездим — узнаем. Хенджин ничего не ответил. Просто продолжал скрести по дну сковородки, а Феликс стоял за спиной, обнимал, пыхал в макушку. Так и стояли, пока не доготовили.

***

      Феликс таскал в школу огромный рюкзак, путал дни недели, любил природу, отказывался ночевать дома у родителей и регулярно падал со скейта. А еще каждый раз трахал как в последний. Неясно, откуда в таком молодом, хрупком теле столько силы и неутомляемости, но Хенджин давно перестал задаваться этим вопросом. Просто гнулся под ним самой блядской мартовской кошкой — и не жаловался. Течка постучала в адекватную жизнь оповещением календаря и нежеланием существовать. Утром Хенджин проснулся от ощущения липнущей к заднице простыни. Член, стоящий колом, молебно жался к плоскому прессу, а низ живота тянуло тугим узлом. Запах апельсина ударил в нос — приторный, вязкий — до тошноты. До этого Хенджин проводил течки в одиночестве. Брал вещи Феликса — тот дурниной орал-просил возможности остаться, но входная дверь неизменно хлопала перед носом, — зарывался в них лицом и сходил с ума от запаха кедра и клюквы. Этого хватало, чтобы заглушить остроту. Чтобы не разбить голову о стену. Но не хватало, чтобы почувствовать себя живым. Теперь Феликс был рядом. Не вещью или призрачным запахом — собой — живой, горячий, осязаемый. И Хенджин боялся. Думал-загонялся, что что-то пойдет не так. Что Феликс испугается его — мокрого, кажется, насквозь, готового молить, почти невменяемого; что увидит не того сильного, независимого Хенджина, а просто омегу, который скулит и просится в чужие крепкие руки. Но внутри теплилось другое — надежда, что все-таки сделал правильный выбор. Что Феликс останется, отлюбит как надо и влюбится еще сильнее. Поворот набок. Хенджин прижался щекой к чужому плечу, повел носом по ключице — глубоко и жадно вдохнул. Кедр, клюква, немного пота со сна. Голова закружилась. Феликс заворочался, открыл глаза — те мутные, совсем сонные. Край одеяла, из-за копошения, стек по плоской груди и оголил торс. — Хенджин? Хенджин молчал. Вместо этого потянулся к его шее — языком провел по бьющейся венке, прикусил. Не сильно, так — поиграться. Феликс напрягся. Втянул носом воздух. — Какое доброе утро… — Угу. Ближе к делу? Взгляд в чернющие глаза. Запах кедра стал резче — почти дымный. — Ты дрожишь. — Я в порядке. — Врешь. Хенджин не спорил. Вместо этого приластился, прилип влажной кожей — вжался всем телом, потерся пахом о чужое бедро. Феликс выдохнул — шумно, с присвистом. Бесцеремонно перехватил за талию, перевернул его на спину. Накрыл сверху, вдавил в матрас. Кедр и клюква ударили в нос — дымно, горько, до дрожи в коленях. — Я нервничаю, — шепнул Феликс в губы. — Это обычный секс, Ликси. Просто сегодня я более… нуждающийся? — Знаю. Но я все равно буду осторожен. — Не надо, — Хенджин обхватил его лицо ладонями, вгляделся в глаза. Судорожно, но убедительно помахал головой в стороны. — Осторожно не надо. Сейчас мне нужен весь твой запал. Усмешка Феликса впечаталась в чужие губы. Поцелуй был голодным, мокрым — с языком, зубами и борьбой за первенство, которое Хенджин передал в руки Ликса. Застонал ему в рот, запустил пальцы в спутанные волосы, потянул. Феликс шипел — и вжимался в горячее тело сильнее, коленом раздвигая чужие ноги. — Ты пахнешь… — прошептал он в шею. — Боже, как ты пахнешь. Я с ума схожу, Хенджин. Хрустнуло. Хенджин выгнулся, когда Феликс впился зубами в ключицу. Тихо, жалобно заскулил, и сам ужаснулся этому звуку. Но Феликсу, кажется, понравилось. — Еще, — прохрипел он. Закушенная губа, вкус металла на языке. Феликс спустился ниже, по груди и животу, оставляя мокрые дорожки. Пальцы вцепились в резинку чужих штанов, стянули одним рывком. Холодный воздух коснулся паха — и тут же горячий рот накрыл член. Внутри Ликса как в аду — слишком горячо. Хенджин вцепился в простыни, снова выгнулся дугой. Быть грешником хотелось как никогда, лишь бы после смерти его персональный ад ощущался именно так. Феликс работал ртом — глубоко, ритмично, плотно сжимая губы у самого основания. Заводил за щеку, любовно целовал головку, обводил языком каждую венку. Пальцы одной руки сжимали внутреннюю сторону бедра, другой — гладили, бегали по плоскому животу, очерчивая пупок и косые мышцы. Многострадальная простынь мялась в крепких кулаках. Хенджин чувствовал, как внутри нарастает оргазм — туго, горячо, неизбежно. И когда Феликс, прервав эти бесконечно пошлые хлюпанья, насадился полностью, носом касаясь лобка, и замер — Хенджин кончил с тихим воем и громким матом. Задрожал, прикрыв глаза, вслепую нашел чужую голову и почесал за ухом — к руке приластились. Дьявол в этой личной преисподне был божественно красив: покрасневшие губы, отливающие золотом пряди в солнечном свете, шоколадная крошка, просыпавшаяся на нежные щеки и острые плечи. Феликс поднял голову. Губы блестели, глаза — почти черные, и если бы Хван был в состоянии, точно разглядел бы на дне пляшущих чертят. — Вкусно, — сказал он. — Ты не всегда такой сладкий. — Ли-икс! — Хенджин смущенно скрыл лицо в ладонях. Феликс убрал чужие руки, поцеловал — теперь медленно, почти тягуче-нежно. Хенджин чувствовал свой вкус на его губах. Мозг вот-вот и начал бы вытекать от плавящих ощущений. — Повернись, — шепнул Феликс. — И на колени. Еще горсть поцелуев. Прицел — куда глаза глядят. В кончик носа, румяную скулу, губы-бантики. Хенджин цеплял нижнюю, тянул на себя. Не мог оторваться, проходя языком по кромке зубов. Напоследок — чмокнул в соленую от пота шею. Только теперь послушался. Пока Феликс стягивал с себя остатки одежды, он перевернулся, встал на четвереньки, прогнулся в спине — низко, касаясь грудью сбитой простыни. Расставил колени пошире и призывно повилял задом. Рука Феликса скользнула к тумбочке, нашарила ленту презервативов — привычное движение, отточенное за месяцы отношений. Но Хенджин перехватил его запястье, пробубнил в наволочку: — Не надо. Хочу чувствовать все. Пальцы застыли в сантиметре от упаковки. — Ого… Это на тебя так гормоны действуют? — попытка в юмор. Проебано. — Ладно… Ты уверен? — Уверен. Только вытащи вовремя. Новая порция смазки потекла по дрожащим в предвкушении бедрам — Феликс замер у Хенджина за спиной. Смотрел на это блядство и восхищался. Огладил оба полушария, повел выше, к напряженной спине. Шершавой ладонью собрал с бедра капли и распределил по длине. Медлил — ощущал огромную ответственность, несмотря на мнимое спокойствие Джинни. Вошел. Плавно — с чувством, глубоко, до упора. Замер, ожидая реакции. Хенджин, непредупрежденный, шумно выдохнул — от неожиданной, но долгожданной полноты. Сцепил пальцами подушку, перевел дыхание и прогнулся сильнее, подставляясь: — Давай, — прошептал он. — Не останавливайся. Больше Феликс не останавливался. Сначала двигался медленно, с оттяжкой и ровной амплитудой, почти лежа на Хенджине — его от этой плавности вело, поэтому пришлось обнять, поперек живота, прижимая к себе. Феликса вело не меньше — тыкался носом во все подряд: влажная спина, волосы на макушке, гладкая щека. Наконец уткнулся в шею — апельсин задурманил еще сильнее — и начал набирать скорость. Двигался все еще ритмично, но иногда сбиваясь на совсем короткие резкие толчки — когда Хенджин сжимался вокруг особенно сильно. Потные ладони скользили по груди, животу, шее — слегка придушивали. Губы прижались к краснеющему уху: — Так нравится? — Да, блять. Еще. Феликс позволил Хенджину упасть на простынь — сцепил пальцы на бедренных косточках, ускорился. Жестко, почти грубо — вбиваясь с такой силой, что каждый раз Хенджин сдвигался вверх по простыне. Комната полнилась звуками — влажными хлопками кожи, стонами, сбитым дыханием. Феликс рычал, Хенджин, совсем себя отпустивший, скулил. Пальцы вплелись в волосы на затылке, оттянули, отдирая от подушки — Хенджин застонал, запрокинув голову. — Я сейчас, — выдохнул Феликс. — Джинни… — На меня, — прохрипел Хенджин. Соленые дорожки на щеках блестели. — Кончи на меня. Руки сместились на талию, начиная натягивать на себя в бешенном темпе. Хенджин плакал, стонал в мокрую ткань постели, Феликс — хрипел, пытаясь полноценно вдохнуть. Потянулся к чужому члену, прижатому к животу, потер головку и сделал пару поступательных — почувствовал, как обмякло тело в его руках, — Хенджин кончил второй раз, крупно содрогаясь. Феликс, теперь гонящийся только за собственным оргазмом, перешел на совсем мелкие быстрые толчки. На последнем — резко выскользнул из него, прогремел рыком. Крупные капли растекались по пояснице. Хенджин чувствовал, как тягуче они спускались к бедрам. Густо, влажно, почти обжигающе. Феликс тяжело дышал у него за спиной. Придя в себя, опустился рядом, провел большим пальцем по ложбинке копчика — собрал белую каплю. Хенджин, наблюдавший за ним краем глаза, заинтересованно повел бровью. Подушечка большого пальца поднеслась к губам Хенджина, коснулась нижней. Шершаво. — Слижешь? — ухмылялся Феликс. И ждал ответа с каким-то детским восторгом. Хенджин сверкнул кошачьим прищуром — и принял игру. Повел языком по подушечке — медленно, собирая все до капли. Смотрел глаза в глаза. Соленое, терпкое, с кислинкой клюквы и далекой смолой кедра. Взял палец в рот полностью, растягивая пухлые губы вокруг, и прикусил у основания. Взгляд Ликса забавно сменился с игривого на удивленный — таким Хенджина он не видел никогда. Тот подмигнул, выпустил палец, напоследок чмокнув в подушечку, и приглашающе похлопал по второй стороне кровати. Феликс рухнул на подушку, притягивая Хенджина к себе. Тот уткнулся носом в чужую шею, вдохнул — кедр, клюква, пот, секс. Все — в одном пьянящем месиве. — Нормально? — спросил Феликс. — Более чем, — ответил Хенджин. — Не больно? — Нет. Хорошо, Ликс, — чуть помялся, обдумывал. Прервал тишину похоронным: — Мне всегда хорошо с тобой. Я очень люблю тебя. Феликс гладил его по спине и слушал с замирающим сердцем — с таким мужиком, блять, и инфаркт словить можно, — то хер от него доброго слова добьешься, то он говорит такое. Так и лежали — переплетенные, мокрые, уставшие до костей. Залюбленные. Хенджин прижимался к чужому теплу, чувствовал, как под щекой вздымается грудь. Дыхание Феликса выравнивалось, становилось глубже — уже почти спал. — Феликс. — М? — Я рад, что именно ты стал моим. Феликс не ответил. Только придвинулся ближе, обнял крепче, уткнулся носом в затылок. Хенджин закрыл глаза. В голове сейчас была почти звенящая, приятная пустота. Наконец-то. Не было мыслей о завтрашнем дне и том, что нужно быть сильным. О том, как отшить очередного альфу с цветами и том, что все ждут от него какой-то другой жизни — с серьезным, взрослым, богатым. Все было таким далеким, ненужным. Чужим.       Потому что у Хенджина был Феликс.       Его Ликс. Поцелованный солнцем и свободой, пахнущий кедром и клюквой, с вечно разбитыми коленями и громким смехом. Который не умел готовить, путал дни недели — и любил так, что все эти трехметровые альфа самцы могли катиться нахуй — со скейтом Феликс, так уж и быть, поможет.