Белое Солнце

“Не могу остановиться, так это смешно!” “Я не могу дышать”. Луффи снова заходится в приступе хохота. Этот смех очень знаком Гарпу, он близок сердцу, но одновременно в нем слышатся какие-то сумасшедшие, истерические нотки. Он почти плачет. Он просит о помощи. Луффи перед ним смеётся до слез, но Гарпу не смешно. Жуткое, холодное, знакомое чувство скользит под его старые ребра, и он почти чувствует во рту металлический вкус крови. Он бы щедро отвесил тому оплеуху, чтобы привести в чувства, будь это обычный Луффи, потому что любые истерики недостойны мужчины. Его дети из другого теста, они не падают духом и не рыдают на полу без всякой причины. Но это был не его внук. Это был не Луффи. Белые волосы шевелятся на голове, словно живущее своей жизнью облако, черты еще юного лица растягиваются, ухмыляются. У Луффи никогда не было злобы на лице, но сейчас в его улыбке чувствуется агрессия, опасность для всех вокруг. Гарп видит знакомый оберег из огней, опоясывающий его тело, но если обычно он привык видеть этот отличительный знак пробужденных зоанов черными, то у его внука он белый. Чистый, невинный, словно облако. Но сам божок был вовсе не добрым. Боги никогда не бывают добры. Но Луффи этого не понимает. Он не понимает, что с ним происходит, он не знает, кто он, что он или где он. Гарпу известно это состояние. Он видел его уже в своем прошлом. И это болезненное чувство сопричастности заставляет его сердце сжиматься от плохого предчувствия. Вид смеющегося мальчишки, за которого назначены миллиарды белли, действует очень напряженно на его людей на корабле, Гарп слышит передергивание затворов, они отступают от пирата, как от прокаженного. Их можно понять. Он вызывает у них неподдельный страх. Но Гарп не делает от Луффи ни шагу, потому что скорее разверзнутся моря, чем его сможет испугать хоть один из его детей.

***

Луффи знает своего деда лучше всех. Он возился с ним еще с пелёнок, был его единственной фигурой отца. Луффи искал своего настоящего отца во всех — в дедушке, в Шанксе, в Рейли. Его отца не было нигде, но зато его дедушка был всегда. Поэтому неудивительно, что когда все это случилось, он рванул на поиски единственного, кто мог ему помочь, готовый ради этого пересечь хоть весь Гранд Лайн. Луффи просыпается в постели и тут же чувствует головную боль такой силы, что ему кажется, что она сейчас взорвётся. Он не узнает белые потолки над собой. Не чувствует привычной качки от волн. Он не знает, где он, и это в последнее время случается с ним так часто, что он устал удивляться. Он тянет себя за волосы, скашивает глаза к носу. Черные. От этого Луффи чувствует облегчение. Ему кажется, что даже головная боль стала поменьше. Он переворачивается на живот и утыкается лицом в чистую подушку, вдыхая запах птичьих перьев. Краем глаза он замечает белый китель на стуле у окна и видит на нем знакомый красно-черный шеврон. Он не знает, что он значит, но знает, что все другие офицеры Дозора носят что-то другое. А красно-черный — только он. — Дедушка. Значит, это не произошло в его воспаленном сознании. Он действительно его нашёл. При этой мысли он чувствует одновременно облегчение и как на глаза наворачиваются слезы.

***

Сенгоку трёт лоб, прикрыв глаза. — Если бы я только был в курсе всего этого раньше, — почти рычит Гарп и не скрывает в голосе обвинения. — Может быть, ему можно было помочь. Я смог бы что-то сделать. — Я не знал, — просто отвечает Сенгоку, поднимая взгляд и смотря прямо в глаза Гарпа. В его взгляде нет секретов. Не в этот раз. Он действительно не знал, что в глупом резиновом фрукте может сидеть что-то настолько опасное. Гарпу от этой мысли немного легче. Чем выше Сенгоку поднимался от него по карьерной лестнице, тем больше между ними становилось недомолвок, правил, грифов секретности. Это горчило, но в этом не было вины Сенгоку. Гарп сам отказался идти вверх вслед за ним. — Все, что произошло с ним, случилось наихудшим для носителя мифического зоана образом. Мне жаль его. В голосе Сенгоку чувствуется сочувствие. Он вытаскивает из-под плоской гальки на плетеном столе свежую листовку с Луффи, которую колышет ветер. Они на отдаленном острове в Новом мире, но Дозор продолжает исправно присылать ему тонну документации даже теперь, когда он в отставке. Борсалино и Фуджитора топчут его порог точно так же, словно ничего в Морском Дозоре не поменялось. Акаину топчет меньше — гордость заставляет его разгребать свои проблемы главнокомандующего самостоятельно. Сенгоку не спешит ему в этом помогать. — Из-за того, что он даже не знал, что съел, он не был готов к последствиям. С одной стороны, хорошо, что этот языческий божок спал так долго и не мешал твоему внуку жить, но, с другой стороны, у него не было и шанса быть готовым морально. Мифические зоаны сами по себе очень опасны для неискушенного носителя, но когда речь о божественном варианте… Сенгоку рассматривает новую листовку Луффи. На ней улыбается уже не он, а белокурый Ника. Монки Д. Луффи ушёл в тень. Пропал из мира, словно стал лишь эхом своего фрукта. — Когда это произошло со мной, я знал, с чем мне предстоит столкнуться, — тихо говорит Сенгоку. — И я был полон решимости, что смогу с этим справиться. Ты знаешь, что произошло дальше. Ничего хорошего, думает Гарп. Не произошло ничего хорошего. Он не знает, как Сенгоку удержал свое сознание, но помнит тот жгучий страх в животе, который испытывал, когда понимал, что взгляд Сенгоку мутнеет после каждого использования способностей. Он окликал его, касался, и лишь тогда — иногда — слышал ответ. Лишь после этого взгляд Сенгоку становился вновь осмысленным. Его высшая тварь жила в своих измерениях, её не интересовали смертные вокруг. И Сенгоку приходилось судорожно искать якорь к реальности, причину возвращаться в мир настоящий, который не был интересен сущности внутри него. “Это все равно можно использовать”, — услышал он вердикт тогдашнего их главнокомандующего после того, как тот узнал о ситуации, и Гарп едва удержался, чтобы не вцепиться адмиралу в горло. С Никой все было иначе. Это существо, наоборот, невероятно интересовал окружающий мир. Для него это была веселая игрушка, с которой можно было делать что угодно. Сломать, толкнуть, согнуть, скрутить, кинуть. Гарп окликал Луффи несколько раз по дороге к суше, и не слышал ответ. Языческий божок игнорировал людей, его интересовал только сам мир. Психика носителя взрывается, даже когда туда вгрызается обычный зверь, обычный зоан, Гарп знал это. В тебя вселяется животное, имеющее свои инстинкты и потребности, которое тебе предстоит контролировать. Но если в твой мозг вклинивается что-то настолько сильное, что-то, что не просто умеет само думать и мыслить, но и творить и разрушать, у владельца начинает ехать крыша. Дальше только две дороги: сумасшествие или слияние. Кайдо был живым примером сумасшествия. Гарп трет костяшки пальцев, смотря на дверь белого дома у веранды, где они сидят. — Ты единственный, кого я вообще знаю с фруктом божества, — говорит он, переведя взгляд на Сенгоку. — Не демона, не какого-то мифического зверя, а именно бога. — Я лишь только его аспект, — поправляет Сенгоку. — Дьявольские плоды не содержат богов целиком. Луффи тоже управляет лишь воля Ники. Будь здесь настоящий бог, действительно способный взять целый мир и согнуть как резину, как было в легендах, это было бы бедствие мирового уровня. Дозор бы реагировал на пиратов Соломенной шляпы по-другому. Но Ника здесь куда слабее, чем в сказаниях Буканьеров. — Это же хорошая новость? — Для мира — да. Для Луффи — никакой разницы. Давление на его сознание оказывается все то же. — Скажи мне, что ты можешь это исправить. Что ты сможешь ему помочь. Сенгоку стучит по краю подлокотника, не отвечая. — Я учил Роси пробуждать свой фрукт. Может быть, мне удастся что-то сделать и здесь. Упоминание Росинанта — такая большая редкость, что Гарп поднимает на него глаза. Сенгоку спокоен. Он почти никогда не упоминает своего умершего приемного сына, словно боится, что слетая с губ, в нем остается меньше памяти о нем внутри него самого. Он хранит эту память где-то в глубине. Она не для посторонних. Даже не для Гарпа. — Но я не смогу дать никаких гарантий. Большую часть сделать может лишь он сам.

***

Луффи напрягается, когда видит Сенгоку “Будду”. Сжимает простынь, взгляд проносится по стенам и окнам, Луффи усиленно думает, как сбежать в случае необходимости. — Успокойся, — спокойно говорит Сенгоку, отодвигая стул от стола и переставляя его к кровати мальчика. — Да, мы встречались, но больше я не главнокомандующий Дозора. Луффи исподлобья смотрит на стоящего в дверях Гарпа, скрестившего на груди руки. Он доверяет деду, тот вряд ли без разговоров просто швырнул бы его в руки Морского Дозора. — На самом деле, — усаживается Сенгоку, — мы виделись ещё раньше. Но ты был слишком мал, чтобы это запомнить. Луффи кажется, что что-то шевелится в его памяти, но он не может сказать, что конкретно. Кажется, дедушка действительно возил его к кому-то. Кажется, он помнил чужие руки. — Не было ни одного Монки, что я знал, что не имел бы особенную судьбу, — говорит Сенгоку, слегка улыбаясь. — И ты даже малышом уже казался чем-то важным для всех вокруг. Удивительный вы род, Ди. — Вы были другим, — осторожно говорит Луффи. — Вероятно, меньше седины, — хмыкает Сенгоку. — И не было бороды. Но ты — почти полная копия своего дедушки в молодости. Только не с комплекцией двухметрового быка. Гарп позади фыркает, словно обижаясь. — Вы не отдадите меня Дозору? — все-таки спрашивает Луффи. — Я не обязан это делать. Это твой дедушка все ещё сохранил шеврон вице-адмирала, так что это он как обычно нарушил правила, ничего с тобой не сделав. Я же подал в отставку со снятием всех регалий. Инспектор — это почти секретарь в понятиях Дозора. Я почти гражданский. Сенгоку протягивает руку к Луффи ладонью вверх. — Дай мне свою руку, — говорит он. Ещё раз глянув на дедушку, он осторожно вкладывает свою руку в чужую. Секунда — и ладонь Сенгоку начинает светиться. Луффи ждёт, что она вот-вот сомкнется до хруста его костей и начнёт увеличиваться. Память о Маринфорде словно обглоданный кровавый остов в зыбучих песках его памяти. Сколько бы времени не проходило, как бы далеко Луффи не шел от него, он все равно оборачивался и видел острые колья разрушенного эшафота из любой точки своего сознания. Помнил он и о страшной фигуре на нем, казалось, загородившей все небо, едва он пытался спасти от нее Эйса. Но сейчас ничего не случилось: от света ладони лишь волнами исходит тепло. Разрывающая боль в голове вдруг исчезает, оставляя разум чистым, словно слеза. Сказать, что Луффи испытывает от этого дикое облегчение, это ничего не сказать. Он наконец мог думать без прикладывания для этого безумных усилий. — Я хочу знать, когда это произошло первый раз, — не отпуская его руку, говорит Сенгоку. — Я имею в виду, пробуждение твоего дьявольского фрукта. И как часто это случалось с тобой в дальнейшем. — Я не помню. — В таком случае попытайся подсчитать провалы в памяти, когда ты сам не понимал, как где-то оказался. Звериный оскал Кайдо всплывает в воспоминаниях Луффи. Искаженное уродством лицо Большой мамочки. Испуганное в своей тревоге лицо Трафальгара. Удивленное и завистливое— Кида. — Раза три, — опускает глаза Луффи. — Всего три раза это еще ничего, — бурчит у двери Гарп. — Даже три “прорыва” могут нанести непоправимый ущерб, — безжалостно отвечает Сенгоку. — Ты ни разу это не контролировал? Луффи смотрит на свою поцарапанную коленку, выглядывающую из-под покрывала. — Я осознанно его вызвал, — признается он наконец, боясь смотреть на дедушку. — Это был мой “Пятый гир”. Мне надо было стать сильнее. Слышится скрип досок, и Луффи вскидывает голову, смотря на озверевшее лицо деда: — Мне это было надо! Кайдо настоящий монстр! У меня никогда бы не получилось иначе его победить! — Тебе он и не был по зубам, идиот! — рявкает Гарп. Он источает ярость. — Чем ты думал, нападая на выродка Рокса? Вся команда Шебека до сих пор сильнейшие монстры Гранд Лайна! Ладно Линлин, она никогда не была такой уж выдающейся среди них, но, мать его, Кайдо?! — Ты всегда меня недооцениваешь! — возмущенно огрызается Луффи. — Ты хоть знаешь, скольких сильнейших парней я уже победил?! К черту было Кайдо, я обязан был набить ему морду! Разве ты сам Роксу морду не набил?! — Я сделал это когда был готов! И я сделал это не отрывая себе башку, как по факту сделал ты! Ты хоть помнишь, чем закончилось для Эйса нападение на Ньюгейта? Он стал ему поклоняться и оказался потерян для всей своей настоящей семьи навсегда! Ты хоть понимаешь, что мог сделать с тобой Кайдо? Он залил все Вано кровью и запытал подручного Гола до смерти! Куда ты полез, молокосос?! Новый мир не для тебя! Рука Луффи дергается, выскальзывая из захвата, он хочет вскочить, но боль в голове тут же возвращает его в реальность. — Ая-яй, — стонет он, и тут же ползет обратно, чтобы поскорее вернуть руку в светящуюся ладонь. — Как знакомо, — хмыкает Сенгоку, и Гарп позади ворчит. — А теперь замолчите оба, — потребовал он. Оба Ди умолкают, фырча, словно разогнанные в разные стороны псы. — И нет, Гарп, ты не был готов к Роксу, — добавляет Сенгоку. — Как и Луффи не был готов к Кайдо. Если бы все происходило в идеальные для нас моменты, люди не умирали бы, принося себя в жертву ради других. Наш мир полон несправедливостей. Сенгоку отпускает руку Луффи и касается указательным и средним пальцами его лба. — Здесь болит? — Да. — Это психосоматическая боль. Я сниму ее, ты поспишь, но она скорее всего вернется утром. С этим придется работать. Они уходят, когда он засыпает, но дедушка остается еще какое-то время рядом. Он ничего не говорит, потому что Луффи уже в полудреме, но он видит, как тот сидит, упершись локтями в колени, и кладет лоб на сцепленные руки. Это редкое чувство, которое Луффи когда-то испытывает. Но прямо сейчас он остро чувствует свою вину.

***

— Сильверс Рейли учил меня развивать Королевскую волю, — говорит Луффи. — Но он не знал о фрукте. Когда у меня стало получаться, я уже тогда начал думать о том, чтобы усилить “Гиры” Волей. — Воля — мощный инструмент, — соглашается Сенгоку. Он прогуливается по небольшому саду у белого дома на берегу океана. Этот остров небольшой, и Луффи видит вдалеке крыши и мачты. Скорее всего, это был какой-то портовый городок, подконтрольный Дозору, но Луффи ничего не понимает в структуре морских военных. — Королевская воля — сильнейшая из ее трех вариантов. Она зовется так, потому что в прошлом ею владели короли, которые подчиняли ей толпу. Но она никак тебе не поможет, потому что она воздействует на твое окружение, а не на тебя самого. Для сражений и подчинения людей — да, это полезная вещь. Но Королевская воля очень неоднозначный инструмент. Подчинение людей твоим желаниям ничем не хуже рабства. Твой дедушка применял ее только в редких случаях, потому что он знал, что такое мораль. Гол же использовал Королевскую волю когда и на ком ему вздумается. На соратниках, на врагах, на случайных людях. И я сомневаюсь, что первый помощник такого человека обучал тебя ответственности, верно? — Рейли был хорошим учителем, — скуксившись, отвечает Луффи. — И да, он говорил, что Королевскую волю надо использовать с большой осторожностью. — Ну, хоть так, — вздыхает Сенгоку без особого одобрения. — А вы владеете другими видами Воли? Я подучусь и все будет в порядке? — Я владею всеми тремя, — убирает руки в карманы Сенгоку. — Но из них полезным может быть лишь Воля наблюдения, что поможет тебе предвидеть, когда Ника выходит из-под контроля. Это не путь его контроля, но тоже неплохо было бы это уметь. — Этот Ника — это человек внутри меня, верно? — Он не человек, но да. У тебя фрукт Хито-хито, подвид “Ника”. Это Бог Солнца у некоторых народностей. Их уже нет в живых, поэтому он почти забыт. Луффи рефлекторно касается своего лба. — Болит? — Да, но уже не так сильно. Я поел и стало получше. — Может быть, это твой способ ухода от проблем. Но он работает, и это главное. Сенгоку учит его справляться с собой, и его учение совсем не похоже на обучение выживанию и дракам от дедушки или Сильверса Рейли. Мир жесток, говорили они оба, и Луффи привык к тому, что на тренировках его жизнь постоянно находится в опасности, что его всегда бьют и преследуют. Но их навыки не работали во внутрь него самого. Рейли выбивал из него боль за смерть Эйса усердными тренировками и сражениями за свою жизнь. Но он не учил его справляться с горем внутри. Луффи привык прятать свои мысли от других, особенно от своей команды. Он не хотел расстраивать людей, что были ему дороги. Он боялся их потерять точно так же, как потерял Эйса. Черная дыра росла в нем, питаясь его слабостью и горечью потери. И в нее аккуратно, словно текучая белая смола, заполз Ника, обволакивая рваные края, прикипая к ним и забирая боль, сцепляя себя все крепче с чужим сознанием. Он не трогал его разум — Луффи жил своей жизнью, даже не подозревая, что что-то идет не так, но внутри что-то менялось. Его взгляды на жизнь стали злее. Его отношение к другим — проще. Он больше не привязывался к новым встречным. Джимбей стал последним пазлом его команды, которую он так лелеял в своей прошлой жизни, но едва он встал на место, Луффи перестал чувствовать необходимость в новых друзьях. Он был уверен, что это из-за смерти его брата. Конечно же, она не могла пройти в его жизни бесследно. Он начал беречь то, что имел, но старался больше не привязываться к другим. “Хороший план”, — смеялся в нем Ника, хотя Луффи думал, что это его собственные мысли. — “Давай просто веселиться. Давай вернемся на Небо”. Мысли бога были невнятны, словно вспышки света, внезапно озаряющие ни с того ни с сего самые далекие уголки его сознания. “Я хочу стать Королем Пиратов!” “Нет, это слишком мало́! В Небе нет королей! Есть лишь бог, и это я!” — Я смогу держать его на цепи, — твердо говорит Луффи, потому что в нем впервые вместо страха появилось желание сражаться за себя. — Нет. Ты не должен с ним бороться, — говорит Сенгоку, и эта мысль, словно непрошенная истина, переворачивает все в мозгу Луффи. — Но как же… Как же… Я уже не стану прежним, если он будет иметь право голоса! Сенгоку качает головой, и Луффи понимает, что это первый урок, который ему предстоит усвоить. — Ты никогда уже больше не будешь прежним. На самом деле, ты перестал быть Монки Д. Луффи еще в тот момент, когда укусил его фрукт. Твои песочные часы в этот момент перевернулись, ведя отсчет до пробуждения Ники. Первое, что ты должен сделать, это принять это. Принять ответственность за свой поступок и смириться с ним. — В его поступке виноват Шанкс, а не он, — говорит дедушка издалека. Он сидит в плетеном шезлонге и смотрит на океан. Луффи открывает было рот, прежде чем Гарп добавляет: — Он изуродовал его жизнь.

***

Первый шаг к победе заключался в поражении. Луффи тяжело давалась эта мысль, тяжелее любых тренировок, которыми изматывал его несколько лет назад Рейли. Он ходил по белому песку берега туда-сюда, проходя километры до портового города и обратно до лагуны, где стоял белый дом. Он уставал так, словно Сенгоку заставил его карабкаться на Ред Лайн голыми руками. Ника есть, и он ничего не может с этим поделать. Эта мысль тянула его вниз к земле, словно камень. Может быть, он был в нем всегда, еще с момента, когда он попробовал дьявольский фрукт. Просто Луффи не замечал его в своих поступках. Он помнил как ударил Виви со всей силы и не почувствовал ни капли угрызения совести за это. Помнил искаженное болью лицо Крокодайла на полу, и помнил, какое кровавое удовольствие получил от этого. Помнил, как по-звериному несся через весь Импел Даун, готовый убить любого, кто встанет у него на пути. Помнил, как смеялся, ободряя опустошенного Ло, уверенный, что Дофламинго умер от его руки. В нем было много милосердия и сострадания, но с каждым шагом, словно песчинки в часах, они падали вниз, исчезая среди других. Это были его настоящие эмоции? Или Ники? Или их общие? Ника не мог изменить его моральный спектр, но, наверное, мог менять его чувства. Ему вдруг остро захотелось извиниться перед Виви и Ло за то, как он себя вел. Даже если они оба приняли его правоту. Принять не значит одобрить. — После того, как ты примешь себя таким, какой ты теперь есть, единственный путь для нормального вашего сосуществования — это слияние, — говорит Сенгоку. — Это и есть настоящий итог, которого может добиться любой владелец зоана. “Пробуждение” в правильном смысле этого слова не означает, что ты заставляешь зверя внутри себя стать сильнее, а то, что вы становитесь с ним единым существом. Я не буду приводить в примеры неизвестных тебе политиков, живущих в Мариджоа, но ты должен помнить бывшего командира первой дивизии Эдварда Ньюгейта. Марко. Луффи помнил его. Это был лучший друг Эйса. Он видел его после войны, и тот пережил потерю Отца и Портгаса совсем не так, как другие. Он бросил пиратство и вернулся к тому, что у него получалось лучше всего: лечению животных. Его больше не интересовали гонки Йонко, пусть Кайдо и делал все, чтобы заполучить его к себе. — Даже по дозорным отчетам было видно, как успешен он в слиянии со своим мифическим зоаном. Его боевые качества были потрясающе эффективны, он был сильнейшим среди пиратов Белоуса. — Чего-то не почувствовал я этого в Маринфорде, — внезапно хмыкает Гарп. Сенгоку и Луффи смотрят на него одинаково неодобрительно — один из-за прерывания своей речи, другой из-за чувства необходимости обидеться за лучшего друга брата. — Мы не будем включать в уравнение неконтролируемые переменные. Встреча с тобой плохая идея даже для мифического зоана. Но я желал показать тебе, Луффи, другую сторону пирата Марко. Фениксы, как существа, по своей сути бессмертны, ты ведь знаешь это? Луффи читал об этом в детстве, но ему никогда не приходило в голову сравнивать сказочных существ со страниц книг с Марко. Хотя сейчас он думает, что это было очевидно. — Их все еще можно убить, но если они выживают, они не меняются. Марко не изменился ни капли с тех пор, как на него появилась первая листовка в Эниес Лобби. Он был таким, каким ты его знаешь, еще когда съел фрукт, таким он и остался. Это было двадцать лет назад. Подобное накладывает свой отпечаток на сознание. Мысль, что ты будешь жить, пока твои близкие — стареть и умирать на твоих глазах. Если бы он не смог принять то, как влияет на него его мифический зоан, он бы не выдержал этого. “Ну”, — улыбался Марко, когда они разговаривали в последний раз. — “Я хочу доходить всех своих зверей, что сейчас у меня живут, и быть с ними рядом, пока они не покинут этот мир, а дальше подумаю, что буду делать. Не знаю, как сложится жизнь дальше, но может быть я отправлюсь по Ред Лайну в паломничество. Кажется, посещение всех святынь занимает у монахов лет пять? Неплохое времяпрепровождение на какой-то срок. Подумаю о жизни”. Луффи не знал бы, что ему делать, если бы он увидел, как Нами или Усопп стареют и умирают у него на глазах. А Чоппер? Он же олень. Сколько он должен прожить? Наверное, в глазах Марко его жизнь была бы мгновением, как жизнь его животных на ферме. И все же, он плакал над смертью Эйса. Оплакивал и Белоуса. Он остался человеком, даже став Фениксом. — Это и есть настоящее “пробуждение” фрукта. Остаться человеком, даже приняв в себя всю силу существа, что бы оно из себя не представляло. Не все с этим справляются. Кайдо так и не принял себя, и мы видим, к чему это привело. — А что если я, э-э, неправильно сольюсь? Что если Ника просто проглотит меня? — спрашивает Луффи и чувствует, как от самой этой мысли что-то дрожит у него в районе живота. — Этот процесс схож с зыбучими песками. Если ты будешь сопротивляться — ты точно утонешь в нем. Это уже с тобой происходит. Теперь тебе предстоит остановиться, чтобы они перестали тебя поглощать, и понять, как принять их и стать с ними единым. И тогда ты сможешь взять в руки горсть той силы, в которой оказался, и слепить из нее то, что захочешь. Например, лестницу. — Что, если уже поздно лепить лестницы? Что, если он уже проглотил меня, и я — не я? — задает, наверное, самый ужасный для себя вопрос Луффи. Сенгоку молчит какое-то время, раздумывая над ответом. Гарп тоже молчит, и Луффи становится страшно: ведь за дедушкой никогда раньше не заржавело бы его мнение. “Вздор!”, должен был гаркнуть дедушка, но он ничего не говорит. — Ты любишь своих друзей? — спрашивает Сенгоку. — Что? — не понимает вопроса Луффи. Он кажется ему абсурдным. — Конечно, люблю. Я готов умереть за них. — Любовь — сильное чувство. Самое сильное, что ты можешь испытать. И оно принадлежит только тебе, Ника не чувствует любви ни к твоим друзьям, ни к твоим родным. Если после всего ты все еще будешь чувствовать любовь к тем, кто тебе дорог — ты будешь знать, что с тобой все в порядке. Любовь — твой якорь в этот мир. Она помогла мне, значит, поможет и тебе.

***

Луффи страшно, когда он впервые садится в одиночестве на кровати, чтобы попытаться нащупать что-то внутри себя, что не является им самим. Но он чувствует, что готов. Белый хвост ускользает в его сознании, когда он хватается за самый его кончик. Ника всегда в движении, всегда в настроении играть, а вовсе не вести беседы: хвост тянется прочь из его рук, но Луффи крепко его держит. “Хватит”, — говорит он ему раздраженно. — “Ты не живешь отдельно от меня. Ты лишь фрукт. И теперь ты — часть меня”. Луффи почти слышит, как Ника смеется. Хвост в руке испаряется, и белое бесформенное нечто окружает все его сознание, обволакивая. “Я что, твоя нога? Или рука? Хвост?” — Нике весело, он воспринимает все как шутку. “Скорее, как сердце”, — отвечает Луффи, подключая воображение. — “Оно не должно бегать отдельно. Или решать, куда побегут ноги. Это буду решать только я”. Он протягивает руку, и ему кажется, что он проходит Нику насквозь. Но белое облако вьется, обвивая его руку. “И куда мы побежим?” “Я не буду говорить тебе”. “Как тогда я пойму, нравится мне это или нет?” “Потому что это понравится мне. Если мне будет весело — тебе тоже будет”. Ника задумывается. “Если мне будет грустно — тебе тоже будет”. “Ха, я не умею грустить. Мне никогда не бывает грустно!” “Разве не хочешь попробовать? Теперь ты будешь уметь и такое”. Ника думает вновь. Он думает, и Луффи понимает, что маленький божок не осознает, что его белое облако уже впитывается в протянутую ему руку, растворяясь в нем. Луффи чувствует невероятную силу, которая белой кровью начинает течь по его венам. “Если я буду злиться — ты тоже будешь”, — продолжает Луффи, еле шевеля пальцами. “Ха! Тебе не понравится то, как я буду злиться”. “Это в первую очередь не понравится моим врагам. А значит, мне подходит”. “Если все это не будет весело, пеняй на себя”. “Тебе будет. Потому что будет мне”. Луффи открывает глаза, и солнце, льющееся из окон, слепит его, и он щурится. Он поднимает покалывающую руку и смотрит на свою ладонь. Остатки белого облака, лишь клочки по сравнению с тем, каким был Ника, остаются обвитыми вокруг его предплечья, слабо шевелясь. Он сжимает кулак, и чувствует, как остатки белых струек впитываются в его кожу. Он чувствует щекотку. Его распирает сила. Невероятная. Мощная. Неудержимая. Он способен, кажется, оббежать весь этот остров по кругу ни разу не вздохнув, но он никуда не бежит. Его сознание кристально чистое. Он никуда не бежит, потому что этого не хочет. И лишь тогда он чувствует, как ожерелье из белых огней зажигается над ним, загораясь огоньками один за одним. И все они враз вспыхивают, становясь яркими, словно Солнце.