Трубочка со сгущёнкой

      Холодный влажный воздух Приморья пробирал до костей. Петя невольно сравнивал его с Балтийским ветром, таким родным сердцу и таким сейчас далёким. Солёный бриз коснулся волос. Резинка темной веревочкой натягивалась между нервных пальцев. Петя несколько раз дергался подвязать волосы привычной, ленивой гулькой, но бросил эту идею, натянул нейлон на запястье и вскинул лицо навстречу зефиру с Японского моря.       Закатное солнце красиво окрашивало прибрежные волны, создавая эффект молочных, тёплых вод. Мыс Тобизина возвышался отшельником посреди кисельных берегов и морской пучины. Красивый. Гордый. Одинокий. Волны сталкивались с мысом, танцуя древний танец со стихией. Карамельный отблеск заходящего солнца вплетался в бушующую синеву моря, безупречные краски мешались на палитре, состоящей из девственной природы.       Морис предложил присоединиться к туристической прогулке в перерыве между ледовыми шоу Этери Георгиевны Тутберидзе. Сначала компания насчитывала большее количество человек, но в последний момент Сашу и Макара задержал в отеле Мишенька, а Аделия готовилась досрочно сдавать экзамены. Так потихоньку они остались вдвоём.       Петя обрадовался этому факту. Он не хотел шумный аншлаг, и ему действительно повезло. Мир вокруг него серел. Обычная рутина фигуриста заземляла, но не спасала: сезон закончился, тренировки сменили выступления, новые постановки ещё не были обкатаны. Но сердце заполошно колотилось вовсе не из-за этого. В смятении Петя боролся с собой, желая сделать что-то по-настоящему глупое. Написать Илье.       Морис снимал блог. Петя смущался, попадая в кадр. С распущенными волосами играл приморский ветер. Пару селфи вместе. Пару фото на память. Смешная шутка, золото уходящего солнца и лучистая, счастливая улыбка. Блинчики на песчаном берегу. Грузин что-то говорил о романтике, будущем ужине и замечательно проведённом времени. Гуменник повыше поднял воротник джинсовой куртки и согласно угукнул. Слова здесь были излишни.       К вечеру команда вернулась в отель. Морис скинул фотки, и Петя решил выложить парочку. Дни рождения переставали быть радостными, но фигурист всегда с теплотой читал поздравления фанатов. Отправлено. Палец завис над директом. Там, среди нескольких десятков чатов, манил неотвеченным сообщением диалог с Малининым. Петя сделал гульку на голове. Вздохнул. Распустил волосы. Экран не гас, отражаясь светлячком в Петиных зрачках. Владивосток засыпал.       Между Прагой и сегодняшним днём прошло две недели. Всё это время Пётр боролся с остаточным джетлагом. Он избавился от пагубной привычки. Он больше не надевал водолазку. Он не искал взглядом знакомые голубые глаза.       В Питере поначалу дышалось легко, но с каждым новым рассветом Петру становилось тяжелее. Тур ледового шоу сулил новые впечатления. Петя воспринял гастроли, как возможность переключиться на механику, отключить голову и отдаться навязчивой обыденности. Просто работать. Работать так, чтобы времени, кроме как на сон, ни на что не хватало. Работать и не вспоминать раскалённые губы, требовательные руки, душащий голос и болото, в котором вязнул каждый Божий день. Забыть, наконец, Илью. Забыть?       Пете не спалось. Экран мигал новым уведомлением. Малинин настойчиво пытался пробраться назад в голову. Легкая прогулка вместо тренировки спустила с тормозов воспоминания. Петя терзал себя, с извращённой методичностью тыкал палкой в открытую рану, ранил себя снова. Тяжелый, дикий взгляд на теле, жёсткий пол под спиной, горячечный шёпот в губы: «Петя... Петечка...» Шуба без рукава, заляпанная засохшей спермой и Петиными слезами удовольствия. Илья под кожей. Хотелось бы закончить историю так.       В дверь постучали. Петя смотрел в потолок и не слышал. Мысли парня плыли далеко-далеко от Дальнего Востока. Он всё ещё грезил Прагой и Миланом, переживая незабываемые эмоциональные потрясения. Чудилось, что Илья не бездушный божок, питающийся всеобщим восхищением, а дьявол, жадный и голодный до каждой души. И Петина душа — это самый лакомый кусочек из всех на планете Земля.       Но выдуманные мотивы и приукрашенные в голове слова и поступки меркли перед неутешительной правдой. Илья был звездой, яркой и непостоянной, склонной к порокам. А Петя всего лишь заурядный поклонник, что прикоснулся к прекрасному и сгорел в обжигающем, но таком равнодушном огне Малинина, оседая серым пеплом в неизвестности.       Настойчивый стук повторился. Петя сполз с кресла и расправил задравшуюся футболку. В руке вибрировал телефон с последним сообщением от Ильи. Гуменник не успел его смахнуть, читая уведомление. Всего несколько слов: «Открой. Это я». Пётр наткнулся на невидимую стену, телефон с глухим стуком встретился с полом. За дверью тихий голос с акцентом звал Петю.       — Открой, пожалуйста, — из-за преграды голос доносился тише. Уткнувшись лбом в дверь, Петя впитывал Илью и не решался сделать первый шаг.       — Я знаю, ты здесь, Петя, — Малинин поскреб поверхность ногтями на уровне Петиного сердца. Гуменник зеркально прикоснулся ладонью к двери, мысленно соединяя руки вместе.       — Я скучал... — Петя зажмурился. Нет, это не правда. Не скучал. По нему не скучал. Не скучал же? — Когда увидел твои фото, лишь убедился в правильности приезда сюда. Петь, открой.       Гуменник не знал, что ему делать. В душе шла борьба. Свет сражался с тьмой, и в каждом уголке, в каждой клеточке существовал Илья. Только Илья. Он был для Пети всем: ангелом и демоном, змеем-искусителем и агнцем Божьим, хищником и жертвой. Пальцы открыли замок. Холод металла выскользнул из-под кожи, и дверь открылась.       Илья стоял на пороге номера с сумкой на плече и капюшоном на чуть отросших с Праги волосах. Петя жадно цеплялся взглядом. Он точно скучал, хоть и старался не показывать этого. В голове роились сотни вопросов. У Ильи тур. У Ильи откуда-то появилась виза. Илья как-то узнал, где Петя остановился. Илья здесь... Ради чего?       — Впустишь? — Малинин стоял там, за порогом номера во Владивостоке. Спрашивает Петю, можно ли войти. Спрашивает. Гуменник уже ничего не понимает.       — Я написал тебе, но не дождался ответа. — Илья встал рядом с Петей, который так и маячил в проходе. Обычно всё всегда начиналось здесь: в прихожей, возле двери, на полу. Малинин обжег Петину шею горячим дыханием, но сдержался и не перешёл сразу в наступление. — А потом в ленте появились видео из вашего тура.       Петя слегка разочаровался, глубоко вдохнул, чтобы не чувствовать шлейф парфюма, не впускать ядовитый аромат внутрь. Илья не говорил про Мориса. В его интонациях звучало собственничество, но он находился на нехарактерном для себя подъёме и лишь тихо делал комплименты. Не хватал и не пытался растерзать. Он скучал. С дикой нежностью говорил, какая у Пети красивая улыбка. Илья не выдержал, взял билет из Токио, и прилетел.       Одержимость вытеснило что-то по-настоящему тёплое, нужное. Пете снова невероятно тяжело давалась вера. Они недолго задержались в коридоре. В номере было темно, ночник у кровати слабо освещал комнату, но видеть глаза Ильи Пете ничего не мешало. Стоящий рядом Малинин избавился от сумки и мешковатой толстовки. Гуменник с придыханием скользил по его профилю, по предплечьям с тонкой кожей, по магнитному ожерелью. Силы, которые Петя берег, которые старательно аккумулировал в себе для борьбы с нездоровой привязанностью к Илье Малинину, иссякли.       — Почему ты прилетел? — в самый последний момент Петя остановил Илью касанием руки. Ему надо было услышать. Пусть это будет ложь. Пусть будет всё, что угодно. Пете надо это услышать.       — Я соскучился. Я хочу тебя. — Илья накрыл ладонь на груди, погладил длинные пальцы и приблизился. — Твои свидания на закате с тем парнем... Я понял, что не могу не приехать.       Петя — добыча, кусок мяса без чувств. Рядом с другим хищником он снова заинтересовал Малинина. Собственник внутри Ильи проснулся и сделал рывок. Не решись Петя на пост в инстаграме - не было бы здесь Ильи и его: «Я скучал». Он скучал не по Пете, а по желанию обладать. Поматросить, как собака — игрушку-жевалку, и бросить в дальний угол до следующего международного сезона.       — Раздевайся, ложись, раз пришёл, — он не сможет сказать: «Нет». В Пете что-то умерло, захлопнувшись с оглушительным криком. Всё будет на его условиях.       Гуменник отвел взгляд. Просто не мог сейчас смотреть на Илью. Сердце сковал холод, который не облегчал невыносимую боль. Пальцы тряслись, когда он стянул футболку, тряслись, когда шнуровка пижамных штанов не хотела поддаваться неровным движениям, тряслись, когда маленький серебряный крестик завернулся и Петя поправил его, возвращая на место.       Прежде Илья не нуждался в приглашении. Обычно наглые руки сами раздевали Петю, а грязные, вызывающие дрожь слова запускали цепную реакцию и заставляли упасть в омут с головой. Петя с остервенением стащил штаны и уставился мимо Малинина. Почему он бездействовал? Почему до сих пор не подмял под себя, не сделал своим и не вылетел к чертовой матери в Японию или в Америку. Вон из его грёбаной жизни.       Внутри клокотала незнакомая, тёмная энергия. Петя паниковал. Воздух судорожно выталкивался из лёгких и с большим трудом возвращался обратно. Илья вторгся в пространство, но Гуменник, мазнув взглядом мимо лица, уцепился за реальность, за плечи перед собой. Малинин прижался крепко, близко и, успокаивая, дотронулся до Петиного лица.       — Что?       — Ты же этого хочешь?       — Петя, я не понимаю.       — Бери, всё твоё. Бери, раз пришёл.       Непонимание и лёгкая тревога отразились на лице Ильи. Петя дернул шлевки, расстегнул бляшку. Острые грани впивались в пальцы, но Гуменник с маниакальной одержимостью разоблачал Малинина, гладил крепкие мышцы и зарывался в волосы на затылке. Сердце на донышке, там, где-то глубоко, содрогалось в предсмертных конвульсиях. Скоро всё закончится.       Петя наклонился за поцелуем, но в последний момент руки Ильи нашли узкую талию, и Гуменник вздрогнул. Импульсивный порыв утих. Губы холодила чужая, чуть колкая щека. Пете бы выплыть из омута, но он шёл тяжёлым камнем на дно. Теплое тело оплелось вокруг, не давая сбежать, но парень уже давно передумал: он жаждал Илью. Давно и прочно. Зависел от него вопреки всему.       Пётр воинственно толкнул Малинина на кровать, подталкивая к изголовью. Он заправил упавшую на лицо прядь, пока копался в ящике тумбочки. Там точно лежала смазка.       — Петь, иди ко мне. — Илья сидел позади, такой красивый. Маленький тюбик упал между паурбэнком и пакетом сушёных бананов, существенно затрудняя воссоединение.       В свете ночника Илья выглядел мерцающим миражом. Казалось, Пете чудится идеальное тело, блеск глаз, сильное взаимное желание. Бросив смазку на простыни, он оседлал мускулистые бедра Малинина. Илья был возбужден. Ладони опустились на талию, отчего по коже пробежали мурашки предвкушения. Петю слегка потряхивало. Волосы рассыпались по спине, когда он запрокинул голову.       — Какой ты красивый... — Илья поцеловал кадык. Пальцы сжались на теле Петра. Вездесущий нос Малинина добрался до каждого участка. Петя с трудом соображал и концентрировался на глупых словах.       — Перестань, — Гуменник прикусил чужой подбородок и потянулся к смазке. Заведомо ошибочное действие. Илья мягко отвел его ладонь и закинул её себе на плечо. Твёрдые мышцы играли под Петиной рукой. Волосы на висках Ильи слиплись, влажные и пахнущие им особенно сильно.       — Что перестать? Петя? — Малинин сомкнул кулак, кожа встретилась с кожей, когда Илья неторопливо подрочил два члена вместе. — Что мне сделать?       — Перестань говорить всякую фигню. Боже... — Петя впервые захотел вцепиться зубами в чужое плечо. Сладкая судорога взяла начало на кончиках пальцев Ильи и пустила сумасшедший ток по всему телу.       — Я говорю правду, ты очень красивый, всегда красивый. Но сейчас, со мной особенно. Петя, слышишь? — Илья собрал языком капли пота на шее, ласково пересчитал удары пульса, реакции и желания. О, Петя всё слышал.       — Илья! — Петя вцепился в Малинина. Губы сменились нежным, мучительным движениям языка на шее. Жадный рот двинулся дальше, пока не достиг того, что жаждал больше всего на свете. Петя почувствовал ласковые поглаживания между ягодиц и тихо всхлипнул в поцелуй.       Илья знал, как нравится, постоянно трогал и нежил. Ощутимая хватка на теле уже не казалась механической, в попытках получить разрядку сквозило желание доставить удовольствие. Петя понял: Малинин запоминал, подмечал, чтобы точно знать, как сделать хорошо, как показать звезды.       Губы соединились. Илья толкнулся языком, и Петя принял его. Между телами скопилось болезненное возбуждение. Пётр подался к пальцам внутри себя, поглаживая член Ильи. Он привык быстро, на грани грубости, без прелюдии, но что-то в словах, сказанных сегодня, в глазах напротив было по-другому. Малинин, которого Петя встретил и узнал в Милане, незримо изменился.       Гуменник откинулся назад, разрывая поцелуй. Илья под ним светился изнутри. Малиновые губы блестели в свете ночника. Иронично, не правда ли? Пальцы прошлись по бедрам и сомкнулись. Петя застонал. Это было выше его сил. Рукой парень помог себе, направляя головку между ягодиц. Обняв за талию, Илья поцеловал солнечное сплетение и не дал соскользнуть.       Петя повел бёдрами насаживаясь глубже. Илья облепил его собой, не разрешая двигаться быстрее. Прикосновения обострили чувствительность. Петра наполнял его шёпот, низкий гром посреди ночного неба, успокаивающий и доводящий до сладких спазмов в паху. Малинин ласкал внутреннюю сторону бедра, переключаясь на сухие мышцы живота, на бисеринки темных сосков, вырывая из Пети Гуменника лишь просящие не останавливаться стоны.       Ягодицы достигли бёдер, касаясь волнующе и остро. Густой, щемящий комок внутри нарастал. Илья целовал грудь Петра, посасывая кожу ареол, пальцы сильно сжимались на талии, и скользили туда, в место их единения. Петя приподнялся, совсем чуть-чуть и опустился снова, шумно, сладко сжимаясь всем телом. Чужие стоны лились с красивых губ, неаккуратные, жадные поцелуи дарили в ответ, скользкие пальцы сжимались между тел.       Илья поставил засос на плече и двинул бёдрами. Движения стали легче, тело приноровилось, толчки участились. Влажные от пота тела вплавлялись друг в друга. Темп нарастал. Каждое прикосновение разжигало в Петре пожар. Кожа стала очень чувствительной, приближая пик.       — Боже, ты прекрасен... — Илья шептал на ухо слащавую белиберду, заставляя Петю сильнее сжиматься. Мурашки снова покрыли кожу. Бедра сделали круговое движение. Петя приблизился и, приподнявшись, склонился над распаленным, расхристанным Ильей, огладил его скулы и губы. Пальцев касался богохульный язык Малинина. Первый раз в жизни он позволил себе отпустить себя. С больной влюблённостью Гуменник прикоснулся к желанному рту. Будь, что будет.       Потом Илья перехватил дрожащее тело и перевернул Петю на простыни. Потом отчаянно кусал губы, полные стонов, и доводил Петю движением бедер до оргазма. Потом смотрел на Петю лежа на боку, преступно близко, рядом. Очень тепло и тихо. Всё это было потом. Потом.

***

      — Забыл совсем, — Малинин слез с разворошенной прошлой ночью кровати, не заботясь об одежде или хотя бы о простыне. Мышцы красиво перекатывались на спине, под лопатками и на бледных ягодицах остались следы от Петиных ногтей. У основания шеи алел маленький укус. Его метки. В сумке, у входной двери, вжикнула молния, и Илья что-то достал.       — Это тебе, — на бумажном пакете Петя увидел эмблему питерской пекарни. Илья откуда-то привёз целый пакет сладостей для Пети. Ступая на зыбкую почву болотистого берега под названием «Илья Малинин», Петя Гуменник отчаянно рисковал.       — Малинин?..       — Ты с таким удовольствием ел ту трубочку, что я подумал... — Илья потер шею и отвёл взгляд.       — Ты сделал что? — Петя неверяще уставился на пакет в чужих руках. На Илью. Свалился с кровати, путаясь длинными ногами в одеяле, закутался в него, а после схватил пакет и сунул туда нос. Там действительно лежали трубочки. Много трубочек со сгущёнкой. Ультрамариновые топи гостеприимно ласкали Петины конечности.       — Мне захотелось сделать тебе приятное... — Малинин приблизился. — Тебе разве не нравятся такие?       — Захотел сделать приятное... Мне... — почти шёпотом произнёс Петр. На руках оказались пальцы Ильи: чуть светлее, чуть энергичнее, чуть меньше по размеру. Шестерёнки в голове крутились с натужным скрипом, вызывая лёгкую головную боль и массу противоречивых сигналов в мозг. Петя боялся поднять взгляд. Болото затягивало Петра, вязкими щупальцами оплетая сердце, которое только что снова начало биться.       — Петь? — Илья знакомым, собственническим, идеальным жестом накрыл Петину поясницу, огладил нежную кожу. Над головой вместо мутного болотного ила сомкнулась чистая лазурь, когда Пётр посмотрел на Илью. Тот продолжил: — Всегда хотел их попробовать. Позволишь?