Мы вас прикроем

Завод «Umbrella» встретил Леона Кеннеди в 7:45 утра промозглого понедельника. Встретил он его не как дорогого гостя — скорее как надоедливую муху, которую пора бы уже прихлопнуть. — Вы прошли три собеседования, — сказал ему вчера уставший голос в трубке. — Вы нам подходите. Леон тогда не успел уточнить для чего именно подходит. Зря. Серая бетонная коробка цеха номер три нависала над парковкой, заляпанная птичьим дерьмом и копотью. Стена была такой старой, что бетон местами облупился, обнажая ржавую арматуру, торчащую наружу, как рёбра доисторического животного. Леон заглушил двигатель, и его подержанный «форд» издал последний предсмертный кашель — такой хриплый и надрывный, что проржавевший грузовик рядом, у которого на бок покосилась дверь, как-то нервно мигнул фарами, словно боясь за то, что машина рядом испустит последний дух. — Не подведи, — прошептал Леон, погладив приборную панель. — Нам ещё отсюда уезжать. Он вылез из салона, и первое, что ударило в нос — запах. Запах был сложным коктейлем из озона, ржавчины, жареной курицы (хотя столовой поблизости не наблюдалось), машинного масла и ещё чего-то неуловимо-химического, от чего хотелось чихать, плакать и звонить маме одновременно. Леон чихнул три раза подряд, вытер нос рукавом пиджака и двинулся к КПП. Парковка была почти пустой. Штук пять машин — все старые, все в царапинах, одна с заклеенной скотчем фарой, другая — с надписью «Помойте меня» на заднем стекле, выведенной пальцем по пыли. На асфальте, в выбоинах, блестели лужи неизвестной жидкости — маслянистой, переливающейся всеми цветами радуги, как бензиновое пятно. Над проходной, мигая неоновыми трубками (одна перегорела, другая моргала с такой частотой, что могла вызвать приступ эпилепсии), висела табличка: «Umbrella — мы вас прикроем!» Леон остановился, задрал голову и задумался. «Прикроем?» — мысленно переспросил он. — «В каком смысле? От дождя? От солнца? Или… " Его взгляд упал на трубу на крыше. Из неё валил дым — не чёрный, не белый, не серый, а какой-то подозрительно-зеленоватый, с желтоватым оттенком, как у лимона, который пролежал в холодильнике три месяца. — …от последствий химической атаки? — закончил он мысль вслух. Он медленно перевёл взгляд на охранника. Мускулистый парень с выбритой под ноль головой и татуировкой дракона на шее жевал бутерброд с колбасой и смотрел на Леона с выражением человека, который уже знает, как закончится эта история. — Первый день? — спросил он. Голос был низким, сиплым — будто он курил лет двадцать, хотя выглядел не старше тридцати. — А так заметно? — криво усмехнулся Леон. — Ты пялишься на табличку дольше тридцати секунд. Обычные люди проходят мимо. Только новенькие пытаются найти в ней скрытый смысл, — охранник откусил ещё кусок. — Не ищи. Его там нет. Просто повесили лет десять назад, а снять забыли. Ну и ещё я видел как ты пытался найти вход на завод, трижды объехав его вокруг. — Не каждый день встречаю дверь, похожую на вход в карцер, и которая ничем не выделяется на фоне забора. И вообще… — Леон ещё раз посмотрел на табличку, уже с лёгким ужасом, — «Мы вас прикроем» — это вообще про что? — Про то, что тебе пора в корпус С, отдел персонала, — охранник кивнул куда-то вглубь территории, почему-то не желая отвечать правду на заданный вопрос. — А что за дым? — он кивнул на трубу, откуда всё ещё валил зеленоватый пар. — Охлаждающая жидкость, — равнодушно ответил охранник, не глядя. — Не вдыхай глубоко. И если начнётся головокружение, звони в скорую. Но сначала — в профсоюз. Они любят, когда сначала обращаются в профсоюз. — А что будет, если я вдохну? — Увидишь Бога, Санту Клауса или Снежного человека. Смотря, в кого больше всего веришь, — охранник допил кофе из термоса, вытер рот тыльной стороной ладони. — Люди приходят, работают, дышат этими испарениями и уходят. Некоторые — в горизонтальном положении. Шутка. — Он сделал паузу. — Или не шутка. В общем, не парься. Удачи, сладкий. Она тебе понадобится. Охранник развернулся, зашёл в будку, захлопнул дверь и включил радио. Из будки донёсся хриплый голос, поющий что-то про «трава у дома», и звук откупориваемой банки. В 7:50 утра. Дым из трубы становился всё зеленее. Где-то внутри цеха что-то грохнуло — похоже на падение металлической бочки, за которым последовала сочная матерная тирада. Леон постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь и шагнул через турникет (который пискнул, моргнул красным и чуть не отхватил ему штанину). Бетонная коробка завода «Umbrella» поглотила его в свою холодную, пахнущую машинным маслом пасть.

***

Коридоры завода «Umbrella» были длинными, узкими и напоминали кишки — такие же извилистые, влажные и вонючие. Леон шёл по коридору, держа перед собой бейдж с фотографией, где он выглядел как серийный убийца в день ареста. Над головой висели таблички: «Корпус А», «Корпус Б», «Склад №4», «Комната, о которой мы не говорим», «Туалет (не работает)», «Туалет (работает, но не советуем)». Дверь во вторую уборную была открыта и парень заметил приклеенный к ней листок с надписью. Она гласила «Докажи, что ты не нейросеть: найди кнопку смыва. Настоящие люди справляются с первого раза». — Атмосферно, — пробормотал Леон, сворачивая налево, где табличка «Корпус С — Отдел персонала и безопасности» была приколочена к стене ржавыми гвоздями под таким углом, что указывала скорее в пол, чем в нужную сторону. Нужная ему дверь оказалась в самом конце коридора, за поворотом, рядом с допотопным кулером, из которого вместо воды капала какая-то мутная жидкость, пахнущая болотом. Леон посмотрел на табличку с именем «Ада Вонг» и постучал. Тишина. Постучал ещё раз. — Войдите, — раздался тихий женский голос. Кабинет оказался маленьким, тесным, заваленным бумагами по самый потолок. Стопки папок лежали на столе, на стульях, на подоконнике, на полу, образуя целые бумажные горы. На стенах висели плакаты: «Техника безопасности — наше всё!», «Курение убивает (особенно на территории завода)». За столом сидела женщина. Она была прекрасна. Это была та красота, которая бьёт наповал с первого взгляда. Чёрные волосы, гладкие как шёлк. Глаза тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы. Блузка белоснежная, идеально выглаженная, с двумя верхними пуговицами расстёгнутыми ровно настолько, чтобы Леон случайно заметил красное кружево. Юбка узкая, чёрная, обтягивающая. На шее — тонкая золотая цепочка с маленьким кулоном в виде зонтика. — Садитесь, — сказала она, не глядя, что-то печатая на клавиатуре тонкими пальчиками с красным маникюром. Леон сел на стул, стоящий перед столом. Тот скрипнул, качнулся и, кажется, потерял одну ножку, потому что Леон внезапно накренился влево. — Леон Скотт Кеннеди? — наконец спросила девушка, поднимая глаза. Она посмотрела на него поверх монитора долгим, изучающим взглядом, как смотрят на подозрительную вещь на ленте багажа в аэропорту. — Да. Но можно просто Леон, мисс. — Нельзя, — отрезала Ада и. — Здесь вы — Кеннеди С. Л. Зарплатная ведомость, табель, страховка, согласие на обработку персональных данных. Всё официально. Никаких «просто». Леон открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Ада тем временем пододвинула к нему стопку бумаг высотой с небоскрёб. Они были скреплены между собой, подписаны, проштампованы и выглядели так, будто их писали на древнегреческом. — Подпишите здесь, здесь, здесь и здесь, — она ткнула пальцем в несколько мест. — Это согласие на сверхурочные. Это отказ от претензий при потере конечности. Это информированное согласие на работу с токсичными жидкостями. Это — что вы не будете подавать в суд, если у вас отвалятся ногти. Леон долго выводил свою подпись. Ручка скрипела по бумаге, пальцы немели. Он перевернул двадцать седьмой лист и наткнулся на пункт, от которого челюсть чуть не упала на пол, пробив его насквозь. — «В случае утери пальца, работодатель выплачивает компенсацию в размере пяти тысяч долларов за фалангу»? — перечитал он вслух. — Это… это вообще законно? Ада откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — На нашем заводе — да, — спокойно ответила она. — Но не волнуйтесь. Компенсация выплачивается только за три пальца. Четвёртый — бесплатно. — Это шутка? — В «Umbrella» никогда не шутят, — Ада наклонилась вперёд, и Леон непроизвольно отодвинулся назад. — Ладно, шутят. Но редко. И не смешно. Она взяла следующую папку, открыла, пробежала глазами. — Дальше: спецодежда выдается в цехе у кладовщицы. Если она скажет, что нет вашего размера — настаивайте. Не слушайте ее отговорки. В прошлый раз парень в вашей должности две недели ходил в куртке, которая полностью не закрывала его запястья. Как итог — ожог кислотой. — Кислотой? — голос Леона слегка дрогнул. — Я думал, тут делают холодильники. Вонг улыбнулась уголком губ. И эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Мы делаем очень холодные холодильники, мистер Кеннеди. Технология требует агрессивных реагентов. Ваше рабочее место — линия сборки испарителей и настройки оборудования. Восемь часов пять дней в неделю. Перерыв на обед — 30 минут. Не опаздывайте. А сейчас вам необходимо идти к мистеру Краузеру, он будет вашим сменными начальником смены. — И где мне его найти? — Идите по коридору, потом налево, потом направо, потом вниз по лестнице, потом снова налево, мимо склада с азотной кислотой, потом направо, потом прямо, пока не упрётесь в стену. Потом — налево. — Это лабиринт какой-то. — Это завод, — поправила Ада. — Добро пожаловать в «Umbrella», мистер Кеннеди. Мы вас прикроем. Она произнесла это с такой интонацией, что стало ясно: она знает, как глупо звучит этот лозунг, и ей глубоко наплевать. Ада развернулась на каблуках (туфли-лодочки, красные, идеально сочетающиеся с лаком на ногтях) и направилась к выходу, оставив после себя запах дорогих духов и лёгкого презрения.

***

Цех встретил Леона стеной звука. Это был не просто шум — это была симфония промышленного ада, исполняемая оркестром из сумасшедших механизмов. Станки с ЧПУ визжали, как раненые животные, пневматические прессы хлопали с ритмом сердечного приступа, вентиляция гудела на такой низкой частоте, что проникала под черепную коробку. Он стоял на входе в цех, в оранжевой каске, съехавшей на левый глаз и синей светоотражающий формой, которую ему даже через полчаса бесконечных просьб выдали на два размера больше. Шкафчик для рабочей одежды ему выдали в самом углу. Пришлось пробраться через потные мужские тела, чтобы добраться переодеться. Все на него внимательно смотрели, оценивали. Скорее всего делали ставки на то, как быстро он убежит с этой работы. Он чувствовал себя заброшенным в чужой мир без карты, компаса и надежды на возвращение. Цех был огромным — таким огромным, что противоположная стена тонула в сизой дымке. Высота потолков достигала метров пятнадцати, и там, наверху, по стальным фермам ползали краны, перетаскивая тяжёлые заготовки с ленивой грацией. Пол был бетонным, в масляных пятнах, усыпанным металлической стружкой, которая хрустела под подошвами тяжёлых ботинок с железным носком, которые тоже оказались на размер больше. Вдоль стен тянулись стеллажи с заготовками — блестящими, отполированными, похожими на огромные монеты. Рабочие в оранжевых касках и засаленных синих робах сновали между станками, и все они выглядели одинаково уставшими. Никто не обратил на Леона внимания. Никто даже не поднял головы. Он был призраком. Или настолько очевидным новичком, что его решили игнорировать коллективно. — Новенький? — раздался голос сбоку. Из-за огромной катушки с проводкой вышел мужчина размером с холодильник. Нет, больше. Если бы холодильник закачал стероиды. Огромные плечи обтягивала синяя роба с именем «КРИС» на груди. Лицо Криса было квадратным, добрым, с крупными чертами и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с выражением вечной усталости. На подбородке ямочка, на лбу глубокая морщина, как будто он постоянно хмурился, но без злости, а скорее по привычке. — Крис Редфилд, — он протянул ладонь, и парень инстинктивно проверил, все ли пальцы на месте. — Десятый год тут. Ты к Краузеру? — Да, Меня Леон зовут. Леон Кеннеди. Не подскажете где его искать? — Кеннеди оглянулся вокруг и понял что цех выглядит слишком одинаково с любой стороны обзора. — Найдёшь его в бытовке, в конце цеха, рядом с его дверью будет арбалет и табличка «Посторонним вход воспрещён». — Арбалет? — Для крыс, — Крис пожал плечами. — Крупные такие крысы. Цех уже старый. Леон слегка побледнел, представляя насколько большими могут быть грызуны, если для них нужны болты арбалета. — Слушайте, Крис, — он понизил голос, оглядываясь по сторонам. — А Краузер… он какой, нормальный мужик? Крис вздохнул. Это был не простой вздох. Это был вздох человека, который видел, как приходят и уходят десятки новичков, не выдерживая и недели. Он откинулся на катушку с проволокой, и катушка жалобно скрипнула под его весом. — Сложный вопрос, — наконец сказал он, почёсывая затылок. — Он очень строгий, но справедливый. Знаешь, есть начальники, которые орут, потому что у них плохой день. А Краузер орёт, потому что ты сделал что-то не так. И он всегда прав. — Всегда? — Всегда, — подтвердил Крис. — Он лучший технолог на заводе. Знал «Umbrella» ещё при старом директоре Альберте Вескере, обучался у него только лучшему. Тогда цеха были новыми, а рабочие — живыми. Работает он как проклятый. Говорит, что станки чувствуют слабость. Если ты боишься — станок сломается. Если сомневаешься — деталь будет бракованной. В общем, если будешь работать хорошо, он станет твоим самым надёжным союзником. Если плохо — он станет твоим кошмаром. Выбор за тобой. — А что ещё я должен знать о нём? — спросил он. — Чтобы не умереть в первый же день. Крис задумался. Почесал подбородок. Посмотрел на потолок, где кран медленно тащил заготовку, покачивающуюся на тросах. — Он не любит, когда трогают его инструменты, — начал перечислять Крис, загибая пальцы. — Не любит, когда опаздывают. Не любит, когда едят на рабочем месте. Не любит, когда пьют кофе из его кружки. Не любит, когда включают радио без спроса. Не любит, когда спрашивают, сколько ему лет. — А сколько ему? — Не знаю. Никто не знает. Есть теория, что он уже был тут, когда завод только построили, и просто не стареет. Или что он заключил сделку с дьяволом. Или что он на самом деле не человек, а киборг, созданный Министерством обороны для повышения производительности труда. Крис хлопнул парня по плечу. Хлопок был такой силы, что Леон сделал шаг вперёд, едва не упав в лужу масла. — Удачи, Леон. Если потребуется, то я тебя прикрою.

***

Дверь кабинета начальника нашлась почти сразу. Он несколько раз постучал, но уже во второй раз за этот день столкнулся с игнорированием. Даже постарался открыть дверь, но ручка не поддавалась. Заперто. В какой-то момент дверь так резко открылась внутрь, что Леон, который всё ещё тянул ручку на себя, по инерции полетел вперёд. Он влетел в бытовку, споткнулся о порог, сделал три шага, пытаясь удержать равновесие, зацепился ногой за какой-то ящик, взмахнул руками, как мельница, и рухнул прямо на пол, приземлившись на четвереньки. Сверху раздался голос. Низкий, хриплый, с интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. — Ты, блядь, кто такой? Леон поднял голову. Джек Краузер стоял перед ним, уперев руки в бока, и смотрел вниз с выражением человека, который только что обнаружил таракана в своём супе. Краузер был сделан из того теста, из которого пекут не пряники, а блины для штанги. Короткие светлые волосы, зачесанеые назад. На левой щеке — шрам, тонкая белая линия, рассекающая скулу. И тело. Господи, какое тело. Не мышцы, а стальные канаты. Будто его лепили из того же бетона, что и стены этого завода. Он не выглядел опасным. Опасность так не выглядит. Опасность — это когда в руках нож. Краузер был тем человеком, которому не нужно оружие, чтобы тебя сломать. Ему достаточно просто стоять вот так, уперев руки в бока, и дышать. — Я… — Леон быстро встал, выпрямившись так, словно снова оказался в армии и встретил старшину. — Леон Кеннеди. Новый сотрудник. Меня направили к вам на инструктаж. Краузер сделал глоток из кружки, не отрывая от Леона взгляда. Глотнул. Поморщился. Поставил кружку на стол. — Кеннеди, — повторил он, пробуя имя на вкус и от него он уже не морщился. — Ты опоздал на семь минут. — Простите, сэр, я заблудился. Коридоры такие… — Не оправдывайся, — перебил его начальник. — Оправдания — это запах слабости. А слабость на моём участке не ночует. Он подошёл к вешалке, снял с крючка оранжевую каску и надел её. — Иди за мной, — сказал Джек, направляясь к выходу, — Покажу тебе твой пост. И рекомендую сразу запомнить три правила. Шагал он быстро, широко, не оглядываясь. Леон едва поспевал, то и дело огибая рабочих, которые при виде начальника мгновенно выпрямлялись и делали вид, что работают с удвоенной силой. — Правило первое, — сказал Краузер, не оборачиваясь. — Техника безопасности тут не игрушка. Увижу, что работаешь без перчаток — выгоню. Без очков — выгоню. Без каски — выгоню и найду, чтобы выгнать ещё раз. — Понял, — выдохнул Леон. — Правило второе. На моём участке никакого героизма. Если станок дымится — не пытайся его починить. Отойди и зови меня. Если деталь упала в кислотную ванну — не пытайся её достать. Отойди и зови меня. Если ты увидел, что у кого-то из рабочих случился припадок из-за вдыхания паров — не пытайся делать искусственное дыхание. Отойди и зови меня. — А если у меня самого случится припадок? Джек наконец остановился и обернулся. Посмотрел на Леона с выражением, которое можно было прочитать как «ты идиот, но пока живой». — Тогда, Кеннеди, я сделаю тебе искусственное дыхание сам, — Краузер шагнул ближе. Так близко, что Леон почувствовал запах пота, машинного масла и кофе. — Правило третье. Не путай линию сборки с местом для флирта. — Я… что? — Леон отшатнулся, ударившись спиной о какой-то станок. — Я видел по камерам, как ты пялился на Вонг, — Джек сузил глаза. — Я не пялился! — Леон почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Я просто… смотрел. Оценивал обстановку. Визуальный контакт — это часть невербальной коммуникации… — Заткнись, — беззлобно сказал мужчина. — Ты пялился. Это заметно. И если ты хочешь работать на моём участке — запомни: здесь все заняты делом. Никаких взглядов, никаких намёков, никаких «случайных» прикосновений. Понял? — Понял, — выдавил Леон, чувствуя, как его уши горят. Краузер развернулся и пошёл дальше. Леон, переваривая услышанное, двинулся следом, стараясь смотреть строго перед собой. Они подошли к рабочему месту Леона — маленькому участку у шлифовального станка, где уже лежали заготовки и инструкция, распечатанная на пожелтевшей по краям от времени бумаге. — Вот твой пост, — он кивнул на станок. — Шлифуешь зубья шестерёнок и настраиваешь оборудование. Параметры — в инструкции. Если что-то неясно — спросишь у меня. Но сначала прочитай инструкцию три раза. Потом — ещё раз. И только если после пятого раза не понял — спросишь. — Понял, — Леон взял инструкцию. Бумага была такой старой, что чуть ли не рассыпалась в пальцах. — И, Кеннеди… — Да? Джек уже собрался уходить, но замер, обернулся через плечо. Свет падал на его лицо так, что шрам стал почти серебряным. — Если ты будешь работать хорошо, мы с тобой поладим. Если нет — я сотру тебя в порошок. Буквально. У нас тут есть дробильная установка, — мужчина подождал пару секунд и когда увидел побледневшее лицо новичка, добавил: — Шутка, но все равно работай хорошо. После этого он развернулся и пошёл обратно между станками, широко, уверенно. Рабочие расступались перед ним, как море перед Моисеем.

***

Первые три дня прошли в режиме «выжить любой ценой». Леон шлифовал зубья шестерёнок с утра до вечера и настраивал оборудование для сборки, принимая такие позы, в которые и не знал что может встать. К концу каждого дня его руки тряслись, спина ныла, а глаза слезились от масляного тумана. Он освоил станок, выучил инструкцию наизусть (пять раз прочитал, как велел Краузер, и ещё два — на всякий случай) и научился определять на слух, когда резец начинает тупиться. Рабочие его игнорировали. Не со зла — просто у каждого была своя работа, и никто не хотел тратить время на разговоры с новеньким, который, возможно, не протянет и недели. Крис иногда подходил, проверял, как дела. Делился крекерами из автомата. Они были твёрдыми, как гайки, и пахли ванилью — единственным приятным запахом во всём цехе. Ада появлялась редко — обычно в обед, когда проверяла, все ли выполняется по технике безопасности и нет ли каких-то прочих нарушений. Она ходила по цеху на своих красных каблуках, и стук её туфель разносился по бетонному полу, как метроном. Каска ни чуть не портила её внешний вид, скорее даже подчеркивала. Рабочие поднимали головы, провожали её взглядами, и Ада делала вид, что не замечает. Однажды, в среду, она остановилась у станка Леона. — Кеннеди, — сказала она, склонив голову набок. Прядь чёрных волос упала на щёку. — Вы ещё живы? — Вроде да, — ответил Леон, вытирая лицо рукавом. На руках уже успели образоваться мозоли, порезы и въевшиеся пятна, которые в какой-то момент перестали отмываться. — Но сомневаюсь. Ада усмехнулась. Настоящая усмешка, а не дежурная улыбка. — Краузер не жаловался? — спросила она. — Пока нет. Но он на меня вообще не смотрит. — Это хорошо, — Ада поправила воротник его робы. Жест был неожиданно интимным, и Леон замер. — Если он на тебя смотрит — значит, ты либо гений, либо идиот. Первых на этом заводе не было уже лет десять. — А я на кого похож? — На идиота, конечно, — Ада убрала руку. — Но на симпатичного. Она развернулась и ушла, оставив Леона с подозрением, что с ним только что пофлиртовали и обозвали одновременно. Джек, вопреки ожиданиям, действительно почти не замечал Леона. Он приходил по утрам, проверял станки, раздавал задания, иногда останавливался рядом, смотрел на работу Леона несколько секунд, кивал и уходил. Ни одного замечания. Ни одного «молодец». Только молчаливое присутствие. Леон ловил себя на том, что ждёт этих моментов. Что замирает, когда слышит тяжёлые шаги за спиной. Что специально работает чуть медленнее, когда Краузер рядом, чтобы тот задержался подольше. Он сам не до конца понимал зачем это делает, но остановить себя не мог. А ещё почему-то ему хотелось чтобы суровый взгляд мужчины смерился на одобрение.

***

В четверг случилось то, что перевернул все. Это был обычный день. Леон шлифовал и настраивал с хирургической точностью, сотрудники работали, станки гудели, Краузер ходил между рядами с кружкой кофе и вечно недовольным лицом. А потом Кеннеди услышал звук. Это было шипение — тонкое, настойчивое, как змея, которая решила напомнить о себе. Он поднял голову, огляделся. Оно шло откуда-то сверху, прямо над линией Леона. Он подошёл ближе. Шипение становилось громче, и теперь к нему добавился запах — резкий, удушающий. Глаза защипало. Горло сжалось невидимой хваткой. Руки, которыми он пытался закрыть лицо начало жечь так, словно на них полыхал огонь. — У нас утечка! — заорал кто-то сзади, спасая себя в первую очередь. И начался ад. Он не помнил, как оказался на полу. Кажется, он упал, когда рванул в сторону, но ноги подкосились, и он приземлился на колени, кашляя и задыхаясь. Вокруг творилось что-то невообразимое — рабочие бежали к выходу, кто-то кричал, Гул станков, которые никто не выключил, превратился в басовитый гул ада. Кто-то пробежал мимо, наступив ему на руку. Леон услышал хруст, но боли не почувствовал — только глухую пульсацию по всему телу. Металлическая стружка на полу впивалась в ладони, царапала кожу. В глазах троилось. Он видел, как рабочие бежали к выходу, сбивая друг друга с ног. Кто-то полз, закрыв лицо руками, кого-то тошнило, а кто-то просто забился в угол от паники и не знал что делать, так как дым шел уже отовсюду и выхода почти не было видно. А потом рядом оказался Краузер. Он вырос перед Леоном, как стена. Схватил его за шкирку и буквально дотащил его, швырнув в сторону аварийного душа. Парень ударился спиной о холодную сталь, и над головой включились форсунки, поливая его ледяной водой. Обожженные руки защипало с новой силой, с них словно спадала кожа. Мужчина надел на себя противогаз и защитный комбинезон одним лёгким движением, словно делал это уже тысячу раз. — Сиди! — рявкнул он. Его голос перекрыл и сирену, и гул станков, и собственный кашель Леона. Джек развернулся и побежал — прямо в облако белого химического газа. Туда, где шипел повреждённый трубопровод. Леон, ослепший от собственных слёз, видел только его силуэт — широкие плечи, напряжённая спина, руки, которые крутили вентили с такой силой, будто от этого зависели чьи-то жизни. И они, чёрт возьми, зависели. Через три минуты, которые показались вечностью, шипение стихло. Сирена замолчала. Вентиляция заработала на полную мощность, высасывая газ из цеха. Краузер вышел из облака, кашляя, вытирая лицо рукавом, и направился к Леону. — Ты как? — спросил он, нависая над Леоном, который все еще сидел в душе. На некоторых местах его кожи уже начали видеться небольшие химические ожоги, но серьёзных повреждений мужчина не увидел. Значит вовремя успел. — Жив, — выдавил Леон. — Только… ноги не слушаются. Джек опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с Леоном. Теперь Леон видел его лицо вблизи — покрасневшие глаза, обветренные губы, капли пота на лбу. — Дурак, — беззлобно сказал Краузер. — Надо было сразу бежать, не ждать когда ебанет. — А вы не убежали, — возразил Леон. — Я — другое дело. Я знаю предел своих возможностей и делаю подобное не в первый раз. А ты — новенький. Он протянул руку. Леон взял её — мозолистую, тёплую, сильную. Рывком поднял его на ноги. Парень пошатнулся, упав прямо на грудь Краузера. На секунду он почувствовал, как твёрдые мышцы напряглись под его весом, и как рука мужчины легла на поясницу, удерживая от падения. — Тяжёлый, — прокомментировал он, отстраняя Леона, но не отпуская. — И мокрый. Как утопленник. Джек ослабил хватку, но не убрал руку, давая парню время на то, чтобы голова перестала кружиться, а ноги окрепли. — Спасибо. Вы спасли меня. И всех. Краузер молчал несколько секунд. Его взгляд изменился — жёсткость куда-то ушла, осталась только усталость. — Не благодари, — наконец сказал он, отпуская Леона. — Это моя работа. Он развернулся и ушёл, но на полпути обернулся: — В пятницу задержишься. Покажу, как правильно менять ленту на трубопроводе и что делать при утечке. Чтобы в следующий раз ты сам мог перекрыть вентиль, а не сидеть под душем, как мокрая курица. Леон смотрел ему вслед, и сердце колотилось где-то в горле. После случившегося его отпустили, но заставили писать длинный отчёт по поводу произошедшего. Медсестра лениво спрашивала о самочувствии и дала чёрный уголь, говоря, что это панацея от всего.

***

В пятницу завод затих к пяти вечера. Смена закончилась, рабочие разошлись, станки замолчали, и только вентиляция тихо гудела, поддерживая жизнь в пустом цехе. Где-то наверху, под стеклянной крышей, возились голуби — единственные живые существа, кроме них двоих. Леон стоял у станка, перебирая инструменты и смотрел на огромный циферблат часов наверху. Краузер сказал прийти в бытовку к шести. Леон успел переодеться, умыться, причесаться (вода в цехе была ледяной, но он хотя бы смыл масло с лица) «Почему я нервничаю? — думал он, вертя в руках разводной ключ. — Это просто инструктаж. Он покажет, как менять ленту на трубопроводе. Ничего личного. Рабочий момент. Просто мы останемся вдвоём в его бытовке. В тишине. При тусклом свете. Без свидетелей. И он будет стоять рядом, и его голос будет таким низким, что по спине проходят мурашки» Он замечал всё. Как Краузер хмурился, когда проверял качество деталей. Как его грубые пальцы держали кружку с кофе. Как он наклонялся над станком, и футболка натягивалась на плечах, обрисовывая мышцы. Как его взгляд — тот самый, тяжёлый, иногда задерживался на Леоне чуть дольше, чем требовалось для проверки работы. Сначала Кеннеди думал, что ему кажется. Что он просто хочет, чтобы это было правдой. Что его разбитое сердце (последние отношения закончились так плохо, что он поклялся не влюбляться как минимум вечность) просто ищет, за что зацепиться. Но потом он заметил закономерность. Джек проверял его детали тщательнее, чем у других. Никогда не критиковал — только кивал и уходил. Однажды он поправил на нём каску, когда та съехала на глаза — и его пальцы задержались на затылке Леона на секунду дольше, чем нужно. Напряжение в воздухе, статическое электричество, предгрозовое затишье — Леон чувствовал всё это каждый раз, когда мужчина оказывался рядом

***

Джек Краузер не был человеком, который легко поддавался чувствам. Он вообще не был человеком, который имел чувства, ведь они были признаком слабости. Десять лет на заводе, три года в армии до этого, ноль друзей и фикус, который он поливал раз в месяц, когда вспоминал. Он привык, что мир состоит из деталей, которые либо подходят, либо нет. Из людей, которые либо работают, либо уходят. А потом пришёл Кеннеди. Сначала Джек не обратил на него внимания. Очередной новенький с дипломом, который не умеет держать в руках микрометр. Такие приходили и уходили — через неделю, через месяц, через испытательный срок. Они смотрели на станки с ужасом, на Краузера — со страхом, и это было правильно. Страх — хороший мотиватор. Но Кеннеди не боялся. Он не испугался его даже в первый день, когда упал на четвереньки прямо у его ног, словно решив сразу приклониться перед начальством, извиняюсь за свои будущие косяки. В нем было что-то другое. Любопытство. Интерес. Краузер видел, как Леон смотрит на него — не как на монстра, не как на начальника, а как на… человека. Это было непривычно. Джек начал замечать его чаще, чем следовало. Он искал взглядом золотистую макушку среди станков. Он подходил к его рабочему месту чаще, чем требовалось. Он запомнил, как Кеннеди улыбается — кривовато, с ямочкой на левой щеке. Ловил себя на том, что хочет увидеть эту улыбку снова. Это было опасно. Глупо. Он погряз в этом парне, словно в трясине и каждое резкое движение засасывало все глубже. Он хотел его защитить. Не как очередного новенького. А как… Краузер не знал, как. Он не умел называть такие вещи. В пятницу он пришёл в бытовку на час раньше, хотя обычно никогда не задерживался. Переоделся. Умылся. Посмотрел в зеркало на свой шрам, на жёсткие складки у рта, на глаза, которые видели слишком много дерьма за эту жизнь. Он достал из холодильника две банки пива. Поставил их на стол. Переставил на другое место. Снова переставил. Потом выругался, убрал одну банку обратно в холодильник — две выглядели слишком подозрительно, словно он ждали их встречи и готовился. Потом снова достал.

***

Ровно в шесть Леон негромко постучал в дверь бытовки. — Заходи, — раздался голос по ту сторону двери и парень вошёл внутрь. Джек переоделся — вместо засаленной футболки на нём была чёрная флисовая кофта с высоким воротом, джинсы и массивные берцы. Волосы были влажными — видимо, тоже мылся. Без каски и защитных очков он выглядел почти… нормально. Почти по-человечески. Краузер взял со стола пиво. Одну банку протянул Леону, вторую открыл себе, сразу сделав жадный глоток. — Садись, — кивнул на диван. Леон сел. Диван скрипнул, прогнулся под его весом, но оказался на удивление удобным. Мужчина опустился рядом. Достаточно близко, чтобы Леон чувствовал тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы можно было делать вид, что ничего особенного не происходит. — Ты проработал уже неделю. Ты ужасен, но я вижу твои старания. — Это комплимент? — Это прелюдия, — он сделал очередной глоток пива. — Скажи, чего ты добиваешься? — вдруг спросил Краузер. — В смысле? — На заводе. В жизни. Здесь, — он обвёл рукой бытовку. — Ты каждый день на меня смотришь. Я думал, ты просто боишься. Все новенькие боятся. А потом я понял. — Что понял? — голос Леона дрогнул. — Что это не страх, — Джек повернулся к нему всем телом, и теперь они сидели лицом к лицу. Расстояние — вытянутая рука. Меньше, — Ты смотришь на меня как на человека, которого хотят. — А если и так? — спросил он, глядя прямо в голубые глаза Краузера. — Что тогда? Краузер посмотрел на него. Долго. Внимательно. Так, будто проверял деталь на брак — щупальцем, микроскопом, всем своим существом. Каждая секунда растянулась в вечность. Леон видел, как напряглись желваки на его лице, как дёрнулся шрам на щеке, как пальцы впились в колено до побелевших костяшек. А потом Джек двинулся. Это было не медленное, нежное движение — это был рывок. Он схватил парня за затылок — грубо, резко, пальцы впились в волосы, потянули назад, заставляя запрокинуть голову. Леон не успел ни вздохнуть, ни испугаться — только почувствовал, как его припечатали к спинке дивана, а потом губы Краузера врезались в его губы. Поцелуй был жестоким. Не нежным, не осторожным — злым, голодным, как у человека, который слишком долго себя сдерживал и наконец сорвал поводок. Краузер целовал так, будто хотел сломать его, подчинить, выпить до дна. Зубы впились в нижнюю губу до крови, до солёного вкуса. Язык ворвался в рот без спроса, грубо, требовательно, и Леон застонал. От боли, от неожиданности. От того, что это было именно то, чего он хотел. Джек оторвался от его губ только когда обоим уже не хватало воздуха. Его глаза были почти чёрными, зрачки расширены, губы припухли, на нижней — капелька крови. Он смотрел на Леона сверху вниз, как хищник на добычу. — Уверен? Я не останавливаюсь на половине пути, так что от твоего ответа зависит все, — спросил он. Голос сел, стал низким, почти неузнаваемым. — А вы? — выдохнул Леон, чувствуя, как дрожит тело от предвкушения. Вместо ответа он снова поцеловал его — чуть медленнее, но не менее жадно. Парень не уловил того момента, когда оказался сверху, на коленях мужчины. Руки Джека скользнули под футболку, сжали талию, прижали ближе. Так близко, что Леон почувствовал, как твёрдый член упирается в его живот через тонкую ткань одежды. Краузер зарычал прямо в поцелуй — низко, хрипло, вибрирующе — и этот звук прошёл сквозь Леона, заставляя всё внутри сжаться и тут же разжаться в болезненном, сладком предвкушении. Они повалились на диван. Губы — горячие, сухие прошлись по тонкой коже от уха до ключицы. Леон выгнулся от неожиданности, вцепившись пальцами в плечи мужчины, и услышал собственный стон, которого не смог сдержать. Он чувствовал себя каким-то девственником, который от первого поцелуя чуть ли не кончает. Джек в ответ на стон сжал зубами его ключицу — не сильно, но ощутимо, оставляя след, который будет гореть ещё несколько минут. — Тихо, — прошептал он в горячую кожу. — Сварщики в ночной смене. Стены тонкие. — Тогда не делайте так, — простонал Леон, когда язык прошёлся по укушенному месту, зализывая боль. — Не могу, — признался Краузер, поднимая голову. В его глазах плясало что-то дикое, голодное. — Ты слишком… слишком. С парня сняли футболку и она улетела куда-то в угол комнаты. Теперь губы мужчины были везде — на сосках, на рёбрах, на животе. Он целовал, кусал, облизывал, оставляя за собой влажный след, и Леон извивался под ним, не в силах справиться с этим количеством ощущений. Руки — такие грубые, такие умелые — скользили по его телу, сжимали бёдра, гладили внутреннюю сторону ног, подбираясь всё ближе к тому месту, где Леон уже был твёрдым, болезненно напряжённым, истекающим предэякулятом, который пропитал ткань трусов. Джек стянул с себя кофту. Теперь он сидел на Леоне верхом, обнажённый по пояс, и при тусклом свете лампы его тело выглядело как карта боёв. Шрамы — старые, белые, тонкие — пересекали рёбра, плечи, живот. На правом предплечье — татуировка, выцветшая, размытая. Леон потянулся вверх, провёл пальцами по шраму на щеке. Тот замер, прикрыл глаза — на секунду, всего на секунду, — и Леон увидел то, что скрывалось за маской жёсткости. Не уязвимость — нет, Краузер не был уязвимым. Скорее… разрешение. Он разрешал Леону смотреть. Разрешал трогать. Разрешал приближаться к тому, что никто не видел годами. Джинсы упали на пол. Трусы полетели следом. Член мужчины оказался больше, чем парень себе представлял. Длинным, толстым, с идеально очерченной головкой, уже мокрый от возбуждения. Леон сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении и лёгком страхе. Судя по всему будет больно. Он почувствовал, как напряглись ягодицы, как непроизвольно сжались бёдра, будто пытаясь закрыться. «Это не войдёт», — отстранённо подумал он. — «Это просто физически не войдёт». Мужчина потянулся к ящику стола, не отпуская запястья Леона. Нашарил тюбик с надписью «для узких мест». Леон увидел и всхлипнул от смеха, который смешался со стоном, потому что Краузер одновременно открыл тюбик и сжал его член в кулаке. — Ты серьёзно? — выдохнул Леон. — Абсолютно, — он выдавил смазку на пальцы. — В этом месте всё серьёзно. Мужчина опустил руки ниже, раздвигая ноги парню. Леон почувствовал, как холодная, скользкая смазка коснулась ануса, и замер, вцепившись в брезент дивана. — Дыши, — приказал Краузер, и его палец начал медленно проникать внутрь, растягивая тугие стенки. Леон выдохнул, стараясь расслабиться. Это было странное ощущение — чужое тело внутри, чужое тепло, чужое присутствие в самом интимном месте. Не больно, но тесно. Непривычно. — Второй? — спросил он, когда Кеннеди немного привык. Парень лишь кивнул. Второй палец вошёл тяжелее. Боль появилась пульсациями, но быстро начала уходить на второй план. Джек двигался медленно, растягивая его, находя угол, ища ту самую точку, которая заставит Леона забыть даже о своем имени. Когда он её нашёл, Леон выгнулся дугой, застонав в кулак, стараясь не делать этого громко. Краузер замер, надавил ещё раз — и Леона накрыло волной чистого, животного наслаждения, от которого потемнело в глазах. Мужчина добавил третий палец, растягивая его шире, подготавливая к тому, что будет дальше. Леон чувствовал, как горит кожа, как мышцы пульсируют вокруг чужих пальцев, как по животу растекается жар, предвещая скорый оргазм. Он закрыл глаза и сжал чужую руку, вцепившись в неё ногтями. — Не сейчас. Не смей кончать без меня. Он убрал пальцы. Навис сверху, приставил головку члена к растянутому, пульсирующему входу и посмотрел парню в глаза. — Смотри на меня, — приказал он. — Всё время смотри на меня. Отведёшь взгляд — накажу. Леон послушался. Краузер вошёл. Медленно. Дюйм за дюймом. Леон чувствовал, как его тело раскрывается, принимает, как стенки сжимаются вокруг члена, такого горячего, такого твёрдого, такого живого. Тупая боль прошибла тело. — Всё? — выдохнул Краузер, когда вошёл до конца и дал ему время привыкнуть. — Всё, — выдохнул Леон, чувствуя, как головка упирается куда-то глубоко внутрь. Джек начал двигаться. Сначала медленно — длинные, глубокие толчки, которые вышибали дыхание. Кеннеди чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждую пульсацию члена внутри себя. Он вцепился в спину мужчины, царапая её короткими ногтями, оставляя красные полосы на шрамированной коже. — Быстрее, — попросил он, понимая, что от медленного темпа крышу сносит только быстрее. Краузер ускорился. Теперь это было не медленное раскачивание — это было жёсткое, ритмичное вторжение, от которого диван скрипел, пружины жалобно выли, а голуби на крыше вспорхнули и зашумели крыльями. Джек вбивался в него с силой, которая могла сломать, но не ломала — только подчиняла, только напоминала, кто здесь главный. Леон кончил бы от одного этого зрелища — Краузер сверху, потный, с закушенной губой, с диким блеском в глазах, сжимающий его бёдра так, что завтра останутся синяки. Он схватил член Кеннеди в кулак и начал двигать в такт своим толчкам — грубо, быстро, без нежности, которым обоим была не нужна. Парень в какой-то момент забылся и оторвал зрительный контакт. И тут же почувствовал, как Джек остановился. Член замер внутри, не двигаясь, и волна оргазма, уже готовая разбиться о берег, откатилась назад, оставляя после себя пульсирующее, мучительно напряжение. — Я сказал, — голос был ледяным, хотя всё тело горело, — смотреть на меня. Леон открыл глаза. Краузер нависал над ним, и в его взгляде не было злости. Лишь какое-то опасное предвкушение. Он убрал руку с бедра парня и медленно, очень медленно провёл ею по его животу, вверх, к груди, к шее. Остановился на горле слегка сжимая. Не так, чтобы перекрыть кислород, но так, чтобы обозначить своё главенство. — Ты нарушил правило. А я не бросаю слов на ветер. Он вышел из Леона — медленно, дразняще, заставляя мышцы сжиматься вокруг пустоты. — Повернись, — приказал Джек. — На живот. Парень послушался. Дрожащими руками и ватными ногами он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в брезент дивана. Мужчина приподнял его бёдра, заставляя встать на колени, и Леон почувствовал себя открытым, уязвимым, полностью отданным во власть. — Будешь считать, — голос Краузера раздался прямо над ухом. — И не вздумай пропустить. Первый удар ладонью пришёлся на правую ягодицу — звонкий, жёсткий, но не до боли. Скорее до жара, который разлился по коже. Леон вздрогнул от неожиданности, вцепившись в брезент. — Раз, — выдохнул он. Второй удар — на левую ягодицу, симметрично. — Два. Третий — ниже, почти на бедро, и Леон почувствовал, как кровь приливает к коже, как тело начинает гореть. — Три. — Хорошо, — голос был низким, хриплым, с нотками удовольствия. — Продолжим. Четвёртый удар был сильнее — ладонь опустилась с размаху, и Леон вскрикнул, но не от боли, а от того, как это отозвалось в паху, как член дёрнулся, становясь твёрже, как влага выступила на головке. — Четыре, — простонал он. Пятый — и Краузер задержал ладонь на горячей коже, погладил, сжал, будто оценивая свою работу. — Пять. — Ещё? — спросил он, заранее зная ответ. — Да, — выдохнул парень, и это прозвучало как мольба. Шестой удар был самым сильным. Парень застонал, выгибаясь, чувствуя, как оргазм, отложенный, накопленный, наконец настигнет его. Он кончил, не касаясь себя — просто от жара в коже, от унижения, от того, как Краузер держал его за бёдра. — Шесть, — прошептал он, обессиленный. Мужчина наклонился, поцеловал его в горящую ягодицу — нежно, почти ласково, в отличие от всего, что было до этого. — Молодец, — сказал он. — А теперь — моя очередь. Джек замер на секунду, глядя на него сверху вниз. Растрёпанный, красный, со следами его пальцев на бёдрах, со следами шлепков на ягодицах, с влажными дорожками слёз на щеках, которые он пытался скрыть. Он выпрямился, откинулся на спинку дивана, широко расставив ноги. Член его всё ещё был твёрдым, влажным от смазки. Джек посмотрел на Леона сверху вниз, и в этом взгляде не было вопроса. Был приказ. — На колени, — сказал он. Кеннеди замер на секунду, переваривая. Потом он медленно сполз с дивана и опустился на колени прямо на холодный бетонный пол. Между ног мужчины. — Умница, — Краузер протянул руку, взял его за подбородок, запрокинул его голову. Большой палец провёл по нижней губе, надавил, заставляя рот приоткрыться. — Ты знаешь, что делать? — Да, — выдохнул Леон, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Тогда делай. Леон наклонился и взял член в рот. Это было не аккуратно. Не нежно. Леон не умел делать это красиво — но он умел делать это жадно. Он взял глубоко, насколько мог, чувствуя, как головка упирается в нёбо, как член заполняет рот целиком, как слёзы выступают на глазах от напряжения. Он застонал — вибрирующе, низко — и почувствовал, как член Краузера дёрнулся на языке. — Правила не менялись. Смотри на меня, — голос сел до хрипоты. Парень поднял глаза. Смотреть снизу вверх на Джека, с членом во рту, со слезами на щеках, с размазанной по подбородку слюной — это было унизительно. И это было самое возбуждающее, что Леон когда-либо чувствовал. — Хорошо, — протянул Краузер, наблюдая за ним. — Очень хорошо. Он не трогал Леона. Не направлял. Не толкал. Просто сидел, смотрел и позволял Леону делать всё самому. И это было страшнее, чем если бы он вцепился в затылок и начал трахать его горло. Потому что теперь Леон сам выбирал — как глубоко, в каком темпе, как долго. Он облизывал головку круговыми движениями, втягивал её в рот, и снова брал глубоко, до рвотного рефлекса, до слёз, которые текли по щекам и смешивались со слюной. Слюна текла по подбородку, капала на грудь, на пол. — Теперь не останавливайся, — голос Краузера стал ниже, хриплее. Его пальцы все же впились в светлые волосы, заставляя принять его глубже. — Я хочу кончить тебе в рот. Хочу смотреть, как ты глотаешь. Леон послушался. Он взял так глубоко, как никогда не брал — до тех пор, пока нос не уткнулся в лобок, пока член не заполнил горло целиком, пока не стало трудно дышать. И тогда он замер, просто держа, просто чувствуя, как пульсирует внутри него чужое тело. Краузер кончил — горячо, обильно, с рыком, который разнёсся по бытовке и, наверное, по всему цеху. Леон чувствовал, как сперма заливает горло. Он захлёбывается, кашляет, но не выпускает член, продолжая посасывать, вылизывать, собирать каждую каплю, потому что ему сказали «глотать». Когда Джек закончил, Леон медленно, с чавкающим звуком, выпустил член изо рта. Но все так же смиренно смотрел, не отводил взгляда. Мужчина смотрел на него так, будто видел впервые. В его глазах не было жёсткости — только изумление и удовлетворение. — Иди сюда, — сказал он хрипло и потянул Леона на диван. Мужчина лёг, заполни собой весь диван, Кеннеди лёг сверху. Они тяжело дышали, покрытые потом и смазкой, в тишине, нарушаемой только гулом вентиляции и воркованием голубей. — Вы говорили, что накажете, — прошептал парень. — Но не сказали, что мне это понравится. — А это и не было наказанием, — ответил мужчина, утыкаясь носом ему в шею. — Это была проверка. — На что? — На то, останешься ли ты. Леон улыбнулся в брезент дивана. — Останусь, — сказал он. — Куда я денусь. Краузер приподнялся нас локтях, посмотрел на него сверху вниз — растрёпанный, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. И улыбнулся — устало, довольно, почти нежно. — Я думал, вы тут холодильники делаете, — пробормотал Леон в его шею. — А вы, оказывается, тут… сотрудников шлифуете. С двух сторон. Джек замер, потом хрипло рассмеялся: — Холодильники — это побочный продукт. Основное производство — вынос мозгов новеньким. — И не только мозгов, — вздохнул Леон, потирая ноющие ягодицы. — У меня теперь ассортимент: ожоги, гематомы на заднице и сперма во рту. Это повышение квалификации? — Это аттестация на прочность. Ты прошёл. Поздравляю. Добро пожаловать в «Umbrella», Кеннеди, — сказал он. — Мы вас прикроем. И нагнем, если хорошо себя вести будешь.