Раскол в прекрасном

‎Панталоне. Эпитома пунктуальности и превосходства. Стук его каблуков, раздаваясь по мраморному полу дворца, заставлял рядовых солдат содрогаться, а предвестников невольно ёрзать. В руках и на полках офиса Девятого Предвестника хранилось бесчисленное множество информации. Зайдя в его архив, Вы рискуете не найти выхода. ‎ ‎Делец, помимо своей должности банкира, был прекрасным дипломатом. Он проводил переговоры с архонтами, глядя им прямо в глаза, рушил государства одним росчерком пера, манипулировал властью, оставаясь неузнанным. 'Он - бесценный самоцвет в коллекции Её Величества' - однажды отозвался о нём Пьеро. И в общем спорить с этим было сложно. ‎ ‎Но на днях...самоцвет дал едва заметную трещину. ‎

‎---

‎ ‎Заполярный дворец. Комната переговоров. Время 10:06. Собрание начинается ровно в десять. ‎ ‎Из одиннадцати обитых темным бархатом кресел, были заняты восемь. Пустовали три из них. Два - из-за смерти их обладателей, но одно...кресло Панталоне было пусто без известной причины. ‎

‎---

‎ ‎Дотторе сидел, скрестив ноги. Его лицо оставалось пустым, но в глазах пылал огонь. Он был близким другом Дельца, можно даже сказать, что Доктор находил Девятого Предвестника очень интересным собеседником (что в случае со Вторым Предвестником - большая редкость), а Панталоне в свою очередь отмечал их с ученым схожесть. ‎ ‎В воздухе комнаты переговоров повисла неестественная тишина. Арлекино, что обычно позволяла себе лёгкие колкости в адрес опоздавших, лишь задумчиво крутила в пальцах бокал. Капитано сцепил руки за спиной, его дыхание под маской стало чуть тяжелее - привычная точность распорядка дала сбой. ‎ ‎Дотторе не проронил ни слова. Он слишком хорошо знал Панталоне. Не потому, что тот был предсказуем - отнюдь. А потому, что за годы их странных, почти симбиотических отношений учёный научился читать малейшие отклонения в поведении банкира. ‎ ‎Задержка на шесть минут. Шесть. Для человека, чьи карманные часы сверяли с королевскими - это было чем-то стоящим внимания ‎ ‎Когда дверь наконец отворилась, Панталоне вошёл плавно, как всегда. Идеальный пробор. Безупречный фрак. Ни единой складки на рубашке. Он извинился коротко, сухо, сославшись на 'срочную сверку счетов в северном филиале', и тут же перевёл разговор на повестку. ‎ ‎Никто бы не заметил. Никто, кроме Дотторе. ‎ ‎Учёный наклонил голову, изучая кончики пальцев девятого, когда тот перелистывал бумаги. Подушечки. Чуть припухшие. На левой руке, на безымянном и среднем — тонкие, почти незаметные вертикальные полосы. ‎От струн. ‎ ‎Доктор моргнул раз, другой, и его губы изогнулись в подобие улыбки, которую никто не увидел под маской. Он ничего не сказал. Не спросил. Лишь чуть сдвинул стул вперёд, загораживая обзор остальным, пока Панталоне убирал руки в перчатки. ‎ ‎Позже, когда совещание закончится, Дотторе задержится в коридоре. Не чтобы шантажировать, а чтобы слушать. Сквозь стены. Зная, что в этот час, когда дворец затихает, где-то в самом сердце ледяного величия - в запретном для всех крыле банкира - раздаются аккорды. Тихие но прекрасные. ‎ ‎Секрет, который Доктор унесёт с собой в могилу. Или, наоборот, использует - но не сейчас. Сейчас же он просто вернётся в лабораторию, чувствуя странное, давно забытое тепло.

‎---

‎ ‎На следующий день, Доктор навестил Дельца в его офисе. Панталоне был погружен в бумаги, на столе мерно отбивал ритм метроном, но взгляд гостя прикипел к черному ящику обтянутому кожей. ‎ ‎"Не обращай внимания. Там просто вещи," сухо отозвался девятый, замечая взгляд Дотторе. ‎ ‎"Уверен, Лоне? Мне кажется, я вчера слышал игру на скрипке из твоего офиса." ‎ ‎Банкир напрягся, но поднял на него глаза. "Молчи." ‎ ‎"А что? Не хочешь, чтобы другие знали? Оу, самоцвет оказывается более ограненным чем мы счита–" ‎ ‎Вместо ответа, на него направилось дуло пистолета. "Только попробуй что-то кому-то сказать, я урежу финансирование твоих экспериментов до минимума. Торе, я клянусь." ‎ ‎Ученый улыбнулся, и закрыв за собой дверь, развалился на диване. "Может сыграешь мне?" ‎ ‎Кабинет Панталоне наполнился тишиной. Тяжелой, как его собственные золотые запоры на дверях. Дотторе не двинулся с места. Он взглянул на пистолет, будто дуло было музейным экспонатом, не более. ‎ ‎"Ты не выстрелишь," спокойно сказал учёный, поправляя маску. "Во-первых, это перепачкает ковёр. Во-вторых, кому ты тогда докажешь, что я ошибался?" ‎ ‎Панталоне медленно опустил оружие. Его пальцы, дрогнули лишь на мгновение. Он щёлкнул предохранителем и убрал пистолет в ящик стола. ‎ ‎"Ты неисправим," выдохнул банкир. В его голосе не было злобы. Только усталость, которую Доктор слышал, пожалуй, впервые за все годы. ‎ ‎"Сыграй," повторил Дотторе тише. "Не для шантажа. Просто… я хочу понять." ‎ ‎"Понять что?" ‎ ‎"Что заставляет тебя, человека, который держит за горло экономику Тейвата, запираться по ночам и водить смычком по струнам, как уличный музыкант?" ‎ ‎Панталоне замер. Его профиль на фоне тёмного бархата кресел казался выточенным из слоновой кости - холодным, безупречным, мёртвым. ‎ ‎А затем он встал. ‎ ‎Медленно, почти нехотя, он подошёл к чёрному кейсу, обтянутому кожей. Щёлкнули замки. Дотторе не дышал. ‎ ‎Скрипка оказалась старинной. Её дека из тёмного дерева, покрытого лаком сливового цвета, блестела на свету. Эфы, колки, гриф - всё идеально прекрасно. И когда Панталоне взял её в руки, его осанка изменилась. ‎ ‎Исчезла надменность. Исчез банкир, делец, девятый предвестник. Остался просто человек с чувствами в сердце. ‎ ‎"Слушай," коротко бросил он. "И запомни: если это выйдет за пределы кабинета, я лично прослежу, чтобы твоя следующая лаборатория оказалась в бездне." ‎ ‎Он прижал скрипку к плечу. ‎ ‎И начал. ‎ ‎Это не была музыка для дворцовых приёмов. Не была та, что играют на балах в Снежной. Это было нечто древнее, северное - мелодия, в которой слышался треск льдов и вой ветра над бескрайними равнинами. А потом - перерыв. И полилось нечто совсем иное. Тёплое, почти болезненно-живое. То, что не должно было рождаться в руках человека, чьё сердце давно считалось замороженным по воли контрактов. ‎ ‎Дотторе закрыл глаза. ‎ ‎Когда последний аккорд растворился в воздухе, в кабинете стало тихо. Метроном на столе замер - его маятник почему-то остановился, словно сама механика признала превосходство живой музыки. ‎ ‎"Бах," тихо сказал Доктор, не открывая глаз. "Чакона. Но с твоими… изменениями." ‎ ‎"Ты разбираешься в музыке?" в голосе Панталоне мелькнуло искреннее удивление. ‎ ‎"Я разбираюсь в гениальности." Дотторе наконец посмотрел на него. За маской блеснули глаза, без обычного безумия, без насмешки. С чем-то, похожим на благоговение. "Лоне. Почему ты скрываешь это?" ‎ ‎Панталоне убрал скрипку в футляр. Движения его были бережными, почти нежными - не те, которыми он подписывает смертные приговоры государствам. ‎ ‎"Потому что," ответил он, запирая замки, "если Её Величество узнает, что у её бесценного самоцвета есть душа, она решит, что самоцвет дал трещину. А треснувшие самоцветы… их выбрасывают." ‎ ‎"Или отдают ценителям," усмехнулся Дотторе. ‎ ‎Панталоне медленно повернулся к нему. В его глазах впервые за всё время беседы Доктор увидел не холод, а живой, пугающий, человеческий блеск. ‎ ‎"Ты останешься на ужин?" спросил банкир. "Я играю лучше, когда есть благодарный слушатель." ‎ ‎Дотторе откинулся на диван, положив ногу на ногу. ‎ ‎"Я останусь. Но только если ты объяснишь мне, как в пассаже на тридцать седьмом такте ты умудряешься брать двойные ноты, не ломая строй." ‎ ‎Панталоне почти улыбнулся. ‎ ‎"Это, Торе, коммерческая тайна. Но за бокалом хорошего вина…возможно, я сделаю исключение." ‎ ‎Снаружи завывала вьюга. А внутри кабинета Девятого Предвестника впервые за долгие годы было тепло.