Electrocution

      Authorised to kill, fuming with rage Urged by sexual instinct Bloodthirstiness, dismemberment Pathological satisfaction Time will come to balance the account Send you legally to hell Electric chair is reserved sure enough Your death struggle rings the bell

***

      Одноразовый фотоаппарат моргнул вспышкой за мгновение до молнии снаружи палатки. Кеннеди поморщился, вздохнул, перевернулся на другой бок, но не проснулся.       Хорошо получился. И лицо такое нежное и безмятежное, как у мертвого.       Краузер был большим и тяжёлым, но ступал так тихо, что даже ткань на полу палатки не шуршала, только ливень снаружи. Сделав два шага, он сел на колени рядом со спящим Леоном и снова посмотрел в видоискатель: темно, и только огонёк на приёмнике едва-едва светит матовым кровяным светом, но он знал, что на кадр точно попадёт, как ему растрёпанная чёлка на лоб лезет. Но не успел майор нажать на кнопку, как огонёк отразился от широко распахнутого глаза.       — Джек!.. — только и успел вскрикнуть Кеннеди, прежде чем сильная рука прижала его к спальному мешку, не давая вскочить.       — Плохо, салага, — Краузер тут же отпустил, спрятал фотоаппарат и чиркнул зажигалкой, показывая, что это и правда он, — ты должен быть всегда готов.       — Ты мне дал команду «иди там подрочи и баиньки», — Леон в своей наглой манере усмехнулся и потёр шею, — а сам уселся свой лук крутить. Я думал, ты сторожишь.       — Сторожу, — Джек встал во весь рост, насколько палатка позволяла, нахмурился и вздохнул, — Я проверял тебя.       — По первому пункту, да? — ядовито уточнил Кеннеди, зная, что майор всё равно ничего ему не сделает.       Краузер отпустил кнопку у зажигалки и снова стало темно.       Что касалось «первого пункта», у самого Джека были проблемы. Слабо и глухо, но он ещё мог это испытывать, но никогда — в присутствии живого человека. У мальчишки на его слишком миловидной морде было написано, что с девочками он только чай пьёт, и Краузер, насколько уж он одичал за почти полтора десятилетия службы, видел, что тот как-то по-эдакому на него поглядывает, но не мог и не собирался ничего делать. А фотография, особенно спящего, живым человеком не считалась. Джек смотрел на противно отблёскивающую слепыми пятнами фотобумагу, до синяков кусал свободное запястье, заставлял себя дышать так редко и неслышно, что голова кружилась. В последние секунды его как током било и он падал там, где сидел. Это было больно, больнее, чем светошумовая под ноги, будто прямо по мозгу пропустили разряд, ещё с минуту отдающий судорогами в отдельные мелкие мышцы. Но куда хуже было, что одни и те же фотографии неумолимо надоедали, а этот фотоаппарат был последним.       Джек хотел большего.

***

      Про него часто шутили, мол, хорошо быть пессимистом: ты либо всегда прав, либо всегда можешь порадоваться, что всё хорошо закончилось. Краузер всегда уверен был, что его выбросят, как отработанный материал, как только с ним что-то случится, и ему останется только шататься по улицам и просить милостыню как несчитанное количество других ветеранов, и это ещё повезёт, если останется, на чём шататься. Говорил всем, что так с ним обязательно и случится, настолько без иронии, что как сумасшедший. Настолько в это веря, что случилось.

***

      Алый берет таял ему на лицо липкой густой кровью. Солёная, ядовитая — щипала глаза и мелкие трещины в коже. В ушах стоял влажный хруст собственных хрящей, и ни одна тварь, которую он видел на этой миссии, не пугала так, как то, что он больше не мог пошевелить пальцами. Никаких сказок о выздоровлении, никакого лживого нытья про то, что всегда был выход — всё кончено.       Всё для него кончено, пока не случится какое-нибудь чёртово чудо.       А ведь он был плохим человеком, но прекрасным солдатом: Краузер не испытывал угрызений совести, убивая людей. Собранный, эффективный, идеально выполняющий задачу «устранить» — к нему никогда не было вопросов, никому не приходило в голову, почему он это делал с таким удовольствием, что во время, свободное от службы, не отдыхал, а занимался наёмничеством.       Теперь, будучи даже не наёмником, Джек не был связан никаким гуманитарным правом, что говорить о какой-то морали, но даже не чувствовал досады, что, пока был — оно никак его не защитило. Никто не защитил его, включая Леона, который, такой добрый и сострадающий, не мог позволить себе остановиться и обернуться на раненого товарища. В этом не было его вины; там, дальше, где вирус ещё угрожал человечеству, он был намного нужнее, но, сколько бы Краузер не думал о том, что это единственно правильное течение событий — ему было обидно, он злился на него, до грани полной ненависти, но так и не выкинул ни одно его фото.       Как говорил Леон, по каким-то совсем необъяснимым причинам искренне веря в собственные слова, он мог продолжать быть инструктором для новобранцев и заниматься армейской логистикой, но проще было подстроить собственную смерть, чем ждать, когда ему, немощному и ненужному, найдут занятие. После выздоровления же он нашёл себе занятие на первый взгляд необычное для человека его прошлого — связался с культом. Почему, если его могла предать его страна, он должен сам был оставаться покорным и верным? Это всё равно была бы не верность; верным мог быть только тот, кто наделён высшим сознанием, а сознания у Краузера, оставь он всё, как есть, не осталось бы. Каждый умирает один раз, и не важно, продолжает ли дальше бесцельно существовать — но Джек чудом воскрес.       Всё время до встречи с Альбертом Вескером он почти не мог спать, но не из-за болей, а потому что, засыпая, не мог отпустить себя, не мог забыть о том, что с ним случилось, что больше ничего не мог, что его жизнь закончилась. Закрывал глаза, надеялся немного расслабиться, забыться, но собственная оторванная рука, стоило было ему сделать шаг туда, где всё ещё было в порядке, вырывала его за шкирку и швыряла в кошмар, не отличимый от действительности. Его жизнь закончилась, а он какого-то чёрта продолжал существовать.       Краузер не мог спать, но окончательно сошёл с ума, когда редким исключением в паралитическое подобие сна приходило не его собственное калечное отражение, а тот, кому из этой миссии посчастливилось выбраться целым.       Леон Скотт Кеннеди занял все его мысли. И мысль о том, что он снова может его встретить, била Джека таким азартом, что ему хватило сил не покончить со всем этим.

***

      Джек молча уронил голову на бок, открывая самую крупную вену. Игла замерла в миллиметре от кожи.       — Вы уверены, мистер Краузер? — даже через толстые чёрные стёкла Джек чувствовал, насколько издевательским был взгляд Вескера. Он забирался ему под кожу, разбирал по каждой жилке, пытался залезть так глубоко в мозг, что ничего от него не останется. Краузер явно интересовал его, иначе бы с него не взяли добрые пол-литра крови и образцы всего, чего только можно. «Хорошие гены» — слышал он сквозь наркоз обрывок его разговора то ли с кем-то, то ли с самим собой. И, что иронично, именно шутка про хорошие гены, в сочетании с немецкими корнями, клеймом пристала к Джеку ещё в школе. А ведь всё правда было при нём: высокий, сильный, здоровый, если бы не шрамы — даже лицом вышел, но Вескера интересовало не это.       «Противопоказан приём НПВС» — одна практически незаметная пометка в его медицинской карте, на которую Вескер сделал ставку и не прогадал.       — Или вас что-то тяготит? — Джек увидел сдержанную надменную улыбку в отражении на выключенной медицинской панели, — Да за всё, что ты сделал, тебя должны были казнить ещё в прошлом тысячелетии, не по военному кодексу, так по гражданскому. «Насилие над несовершеннолетними с особым цинизмом»…       Джек плохо чувствовал боль. Что чужую, что свою. Злился на себя, искал какую-то грань, за какую точно не зайдёт, а Вескер искал только его анализ на мутацию в PTGS2.       «Базальный уровень простагландина E2 в плазме значительно ниже референсных значений, — Вескер ненадолго оставил Краузера с мыслями о содеянном и отвлёкся на распечатку, — фаза гипертермического отторжения вируса будет пропущена.»       Инъекция или электрический стул? Джек давно для себя решил, что выберет второе. Но выбрали за него.       Или нет?       — Ты здесь явно не чтобы мораль читать, — усмехнулся бывший майор, морщась от прикосновения холодных пальцев, похожих на щупальца.       — А ты так ждал этого, не так ли? Наконец-то очистить совесть и получить по заслугам, — Вескера быстро утомляли сухие подсчёты, и куда любопытнее было переключиться на живой образец. А к тому, что он просто органическая единица, Краузер привык ещё в армии, — Этот укол не убьёт тебя. А чтобы получить одну жизнь, нужно заплатить за неё одной смертью. Я знаю, чего ты хочешь, — он потянул Джека на пришитую руку, заставляя встать, и усадил на электрический стул. — Готовься. Ты станешь кем-то, кто лучше, чем человек, — Вескер одним касанием ввёл иглу в вену с тихим шорохом, и надавил на поршень. Краузер ничего не почувствовал. Ровно до того момента, как Альберт нажал кнопку на какой-то панели левее, и Джека дёрнуло током так, что показалось, что костный мозг шкварчит. Всё перед глазами мелькнуло, как вспышка одноразового фотоаппарата, — добро пожаловать.

***

      Инъекция или электрический стул? А может, ни то, ни другое? Чем лечить его, и потом ещё уговаривать воспалённое паранойей сознание, что лечение помогло, проще было бы просто пристрелить его. Пулю в голову — и готово. И всем легче.       И кто-то, кого он не знал, хотел ему помочь, об этом не догадываясь.       Тяжело преклоняя колено перед владыкой культа, Краузер затылком чувствовал знакомую щекотку чужого прицела, и это чувство не подводило его ни разу с самой первой операции. И ровно за момент до того, как он выпустил мутировавшую руку костями наружу вместо щита, Вескеру стало жаль вложенных сил и в него перестали целиться.       Он спас его.       Знай майор, как всё было там на башне, стоило было про себя сказать спасибо, но Краузер, поднимаясь, не выпускал из головы озлобленную ярость на всякого, кому в голову придёт делать что-то из жалости к нему.

***

      Джеку стало страшно тогда, когда он понял, что помимо ярости, парализации и ожидания опасности мог чувствовать что-то ещё. Что-то тревожное и покалывающее, но настолько тёплое, что не хотелось от этого избавляться. Что переживает за своего салагу, что ему не всё равно, что с ним, что хочется его защитить.       Разрубить бы ему глаза топором в одну чёрную рану, чтобы кости хрустели. У мальчишки были тонкие запястья, он хорошо помнил, он знал, он предвкушал, с каким звуком они сломаются. Гибкие, как ивовая ветка. Он упадёт на спину от удара, из его лица хлынет кровь, он будет беспомощно шарить руками вокруг и кричать, будет хотеть заплакать, а нечем.       Леон, пока никто не смотрел на них, был очень внимательным, и даже, несвойственно не то, что солдату — обычному мужчине, ласковым. Лепил ему пластыри на каждую царапину, будто они не были ерундой, всегда ловил моменты, когда он начинал выходить из себя, и даже отдавал ему свою воду на дальних переходах. У него были такие добрые и ясные глаза, что сердце щемило: он всем хотел помочь, даже после того, как увидел, как погиб целый город.       Джеку бы хватило сил вырвать ему сустав прямо голыми руками. Даже тогда, когда у него они были живые. Не просто заломить руки за спину, уже показывая своё превосходство и силу, а неестественно свернуть, чтобы локти наружу гнулись, болтаясь на одной только синей от разорвавшихся сосудов коже. Потом вскрыть ножом набухшую за сутки гематому и отнять ему конечность, едва-едва потянув, как лист с осеннего дерева.       Хотелось сделать ему что-то хорошее, да хоть мороженым угостить — а больше ничего из гражданской жизни Джек особо не запомнил. Как-то раз в шутку посадил Леона себе на плечи, подняв на вытянутых руках, как щенка. Мальчишка растерялся, засмеялся и что-то сказал про то, что если они увидятся через лет пять — всё будет наоборот. И так горько было, что они разойдутся и не останется ничего, кроме тех жутковатых испачканных снимков и хороших воспоминаний, что Краузер хотел его убить.       Он был одержим им, но так ничего ему не сделал.

***

      Или не помнил.       Или ему приснилось?       — Хочу порезать тебя, — Джек наклонился к Леону так близко, что слышал, как у него пульс на виске бьётся. Перехватил нож молниеносным движением и прижал лезвием к щеке. Слащавый как девчонка, весь неуверенный за этими своими шуточками… У него даже щетина ещё нормально не росла, а его уже бросили в самое пекло.       — Джек! Отпусти меня!       Схватиться было не за что, у него не было ни миллиметра для манёвра. Вздохнёт, дёрнется — и его порежет.       «Не бойся подходить к противнику ближе, — Краузер всегда его этому учил, — Тебя не ударят, если нет места замахнуться.»       Леона крепко прижимало к казарменной койке тяжёлым горячим телом. Джек шумно и угрожающе дышал, разглядывая его лицо и шею, каждую мелкую родинку и приставшую на тренировке пылинку.       — Такой ловкий, — Краузер на долю секунды ослабил хватку и тут же больно наступил коленом в жёсткой защите ему на бедро, — мне интересно, как ты будешь двигаться… — Джек одним касанием рассёк плечо Леона вместе с футболкой и прижался к порезу лицом, пачкаясь в его крови. Тот дёрнулся, — если я отрежу тебе ноги?       — Отстань! — он бился, пытался выбраться, отворачивал лицо, лишь бы не смотреть Джеку в глаза, но всё без толку, — псих!       Краузер перевёл руку с ножом ближе к уху Леона и укусил его за шею. Нож подрагивал, оставляя мелкие воспалённые точки, и майору огромных усилий стоило не вогнать в него лезвие по самую рукоять. У Джека слюни текли от извращённой ярости и желания наброситься на него, пустить ему кровь и сделать так больно, чтобы сознание потерял, но надо было держаться. Надо было делать всё, чтобы салага оставался живым.       — Пусти меня! — Короткие ногти цеплялись Краузеру за кривые шрамы на предплечьях, Леон мотал головой, безуспешно пытался его скинуть, и казалось, что жался ещё ближе.       В какой-то случайный момент Джек просто отпустил его и ушёл. Они забыли об этом, потому что на операции была проблема куда серьёзнее, чем секундная слабость. По крайней мере, сделали вид. Джек знал, что за такое не останется безнаказанным. Его всё-таки уже должны были посадить на электрический стул.

***

      — Я погиб два года назад… Так тебе сказали, салага? — Джек, видя Леона не впервые за сегодня, не мог сдержать кривую улыбку, чёрт знает, что выражающую, но Леон догадываться, что — ничего хорошего.       — Повторяешься, майор, — Кеннеди спрятался за нож и вскинул руку с пистолетом, — и повторишь свой перфоманс на бис, если не отпустишь девчонку.       — Ничему не научился, — Краузер взмахнул рукой и из неё с влажным хрустом ломающихся хрящей вылезла кривая клетка из костей, обтянутых рыхлым мутировавшим мясом, — щенок.       Краузер дрался без тактики, без каких-то машинальных прикидок о боевой ситуации, въевшихся ему в голову за столько лет службы — чистая ярость, которую не туманили ни вирус в крови, ни лас Плагас. Салага Кеннеди так и не вырос, и не смог бы никак простить того, кто поступил как предатель и не брезговал ничем, желая достичь своей цели. Целью Джека было снова оказаться в удушливой горячей сырости бразильских джунглей — чтобы всё было, как тогда.       И всё было. И снова был Леон. И, расторможенный паразитом, безо всяких приказов и задач, он хотел его уничтожить и мог дать себе волю, не думая о том, что он куда более хрупкий, чем могло показаться.       И Леон был. Пара ударов в обмен на ножевые, не приносящие Краузеру даже боли, и салага, ломая собой деревянные бочки, покатился кубарем.       — Стой… — Леон поднялся, схватился за бок и резко начал прихрамывать, — я тебе верю, Джек… Давай договоримся по-хорошему!       Леон стал хитрее. Но точно так же, как сам Джек, не научился прощать, пускай и уверен был, что это и есть благородство. А у Джека не было причин на это не повестись. Он уже сделал всё, что мог, и понимал, глядя в его до отвратительного честные глаза, что того, что хотел — не сделает уже никогда.       — Что, салага, не учишься на ошибках? — Краузер потерял бдительность и сделал шаг вперёд, — я всегда говорил тебе, что тебе лучше… — не дожидаясь очередного сального комментария про свою внешность, Леон в одно мгновение оказался за спиной у Джека и спустил курок дробовика.       Последний глаз лопнул, звуки вокруг слились в оглушительный визг и пропали, и снова перед глазами Краузера мелькнула яркая болезненная вспышка, как от одноразового фотоаппарата.       Всё-таки, Вескер дал ему многое. Многое показал и дал подтверждение самым старым и навязчивым его мыслям. Оказавшись единственным в мире выжившим после электрического стула, Краузер мог сказать, что третья его смерть ощущалась точно так же.