Свобода цвета золота с запахом моря.

      Королевство Колумбия никогда не видело такого праздника. С самого утра улицы утопали в цветах. Из каждого окна свисали гирлянды из живых роз и золотистого плюща, фонари обвивали лентами цветов королевского дома — синего и серебряного. Торговцы забросили свои лавки, рыбаки не вышли в море, даже дети нищих бегали по мостовым с деревянными мечами, разыгрывая сцены из славного прошлого Ваймаков. Весь город праздновал долгожданную свадьбу принца Кевина — единственного сына короля Ваймака. — Наконец-то! — кричали женщины, бросая лепестки под копыта лошадей королевского эскорта. — Наконец-то наш принц женится! — Да здравствует принцесса Теодора Мулдани! — вторили им мужчины, поднимая кружки с элем. — Да здравствует союз двух королевств!

***

      Король Девид Ваймак стоял у окна в своих покоях и смотрел на ликующий город. Свадебные флаги трепетали на ветру, народ плясал на мостовых, а он — могущественный король, чьё имя трепетали враги, — чувствовал, как тяжесть давит на плечи сильнее, чем когда-либо. — Сын женится, — сказал он, но в голосе не было радости. Только усталость. Только глубокая, вековая усталость отца, который уже не знает, как достучаться до собственного ребёнка.       Эбигейл Уинфилд, его старая советница и верный друг, стояла рядом, не произнося ни слова. Она знала короля слишком хорошо, чтобы перебивать его мысли. — Я волнуюсь, Эбигейл, — признался Девид, наконец поворачиваясь к ней. — Не за королевство. За него. За Кевина.       Он провёл ладонью по лицу, массируя уставшие виски. Глаза покраснели от бессонницы — он не спал уже третью ночь, все думал, всё гадал, правильно ли поступает, принуждая сына. — Я всегда хотел ему только добра, — продолжал король, и голос его дрогнул. — Учил его. Наставлял. Всегда был рядом. И Кевин… он никогда не перечил. Выполнял мои желания, мои приказы. Был послушным сыном. Примерным наследником. Он замолчал, глядя в окно, туда, где белый корабль уже отчалил от причала. — А потом вдруг встал на дыбы. Как норовистый жеребец. Не хочет жениться. Отказывается от всех невест, что я ему предлагал. И не только от Теодоры — от всех. И от приглашений на балы отказывается, и от светских вечеров у дам. Думаешь, мне легко смотреть, как другие отцы ведут дочерей под венец, а мой сын сидит в своей башне и читает книги о морских путешествиях?       Эбигейл слушала молча, не перебивая. — А ведь раньше он был другим, — голос короля стал тише, словно он говорил сам с собой. — Ходил на скачки, проигрывал целые состояния, но хохотал так, что слышно было на другой улице. Посещал постановки в театре с друзьями из академии — этими повесами, которые вечно влипают в истории. Я уж думал… — он запнулся, подбирая слова. — Думал, может, я чего-то не понимаю. Может, он… не такой, как все. — Он обычный, ваше величество, — мягко сказала Эбигейл. — Просто разборчивый. — Разборчивый, — усмехнулся король. — Это ты мягко сказала. Я боялся, что он вообще никогда не женится. Что род Ваймаков прервется на нём. Он помолчал, глядя в пол. Потом поднял глаза — и в них мелькнуло что-то тревожное, почти болезненное. — Но он не всегда был таким, Эбигейл. Раньше он не чурался женского внимания. Оно даже льстило ему. Он улыбался дамам, шутил с фрейлинами, кружил их на балах. Никто не называл его затворником или мизантропом. — Помню, — тихо сказала Эбигейл. — Четыре года назад всё было иначе. — Да.       Король подошёл к окну, провёл пальцем по холодному стеклу, за которым серело вечернее небо. — Его корабль потерпел крушение у восточных рифов. Шторм разнес бриг в щепки. Кевин числился пропавшим без вести целую неделю. Я послал все корабли, какие были в порту. Обыскали каждую милю. Ныряльщики спускались на дно. Думали, утонул. Думали, акулы сожрали. Я уже готов был заказывать панихиду, — голос короля дрогнул. — А этот негодник… Он усмехнулся, но в усмешке сквозила боль. — …сам приплыл. На плоту, который смастерил своими руками из обломков. Обгоревший, исцарапанный, худой как скелет. Но живой. Эбигейл опустила глаза. Она вспомнила тот день — как Кевина вытаскивали из воды, как он кашлял солёной водой, как смотрел на берег… Смотрел так, будто видел его впервые. — Тогда всё и изменилось, — сказала она. — Да, — кивнул король. — Тогда всё и изменилось. Он замолчал, массируя переносицу. — После крушения он стал другим. Замкнулся. Перестал улыбаться. Начал отказываться от балов, от невест, от всего, что раньше его радовало. И ночами… — Девид запнулся. — Эбигейл, я слышал, как он кричит во сне. Зовёт кого-то. Эбигейл подняла бровь. — Я не разобрал, — сказал король. — Но он просыпался в холодном поту и больше не засыпал до утра. С тех пор прошло четыре года, а он всё ещё… не отпустило. — Вы думаете, там, на том плоту, с ним что-то случилось? — осторожно спросила Эбигейл. — Я не знаю, — ответил Девид. — Он не говорит. И я боюсь спрашивать. Он выпрямился, одернул камзол, пряча усталость за маской королевского достоинства. — Поэтому я и хочу, чтобы он женился. Чтобы Теодора… чтобы кто-то был рядом. Чтобы он забыл. Чтобы начал новую жизнь. — Может быть, это сработает, — сказала Эбигейл. — Может быть, любовь исцеляет. Король ничего не ответил. Он знал, что любовь не всегда исцеляет. Иногда она убивает. — Идем, — сказал он. — Пора показаться гостям. Они вышли из покоев — король и его верная советница, связанные старой дружбой и общей тайной.

***

      Корабль плыл. Белые паруса, надутые попутным ветром, несли праздничное судно всё дальше от берега, туда, где на завтрашний рассвет была назначена церемония. Море вокруг сияло — закатное солнце рассыпало по волнам тысячи золотых монет, и казалось, что сам океан решил украсить себя в честь королевской свадьбы.              На палубе царило веселье. Скрипки пели, флейты вторили им, арфы добавляли в музыку ноты торжественной нежности. Пары кружились в танце, теряя счёт времени. Леди в пышных платьях из парчи и бархата напоминали райских птиц — синие, изумрудные, алые юбки мелькали среди чёрных мундиров кавалеров. Кружева, бриллианты, жемчужные нити в волосах — всё это сверкало, переливалось, дышало роскошью. Знатнейшие дома королевства собрались на этом корабле. Герцоги и графы, бароны и виконты, их жёны, дочери, сыновья — все, кто имел право присутствовать на церемонии соединения двух великих династий. Ваймаки и Мулдани. Север и Юг. — Ваше здоровье! — провозгласил кто-то из молодых лордов, поднимая бокал с шампанским. — За принца Кевина! — За прекрасную принцессу Теодору!       Толпа гостей отозвалась радостными криками. Бокалы звенели, сталкиваясь друг с другом. Кто-то уже успел выпить лишнего и теперь хохотал, опираясь на плечо соседа. Дамы прикрывали улыбки веерами, перешёптываясь о приданом, о том, правда ли невеста так прекрасна как говорят слухи, о том, каким будет первый танец молодожёнов, и не только танец, и глупо хихикали, краснея, правда, под толстым слоем белой пудры их румянец никто не мог разглядеть, чем дамы и пользовались.       Слуги разносили подносы с устрицами, паштетом из осетрины в маленьких песочных тарталетках, с крошечными пирожными, покрытыми золотой глазурью. Красное вино лилось рекой. Белое — ручьями. Шампанское искрилось в хрустале, пуская пузырьки к небу. Никто не скучал. Никто, кроме одного человека.       Кевин стоял у кормовых перил, вцепившись в дерево побелевшими пальцами. Он был далеко от всего этого — от музыки, от танцев, от смеха, от бокалов, поднимаемых в его честь. Спиной к празднику, лицом к морю. Словно хотел отделить себя невидимой стеной от той жизни, которую за него выбрали. Чёрный сюртук с высоким стоячим воротником душил его. Серебристо-голубая вышивка, такая красивая при свечах, казалась ему цепями. Парадные застёжки и цепочки на груди — кандалами. Он чувствовал себя не принцем, а узником, которого вывели на прогулку перед казнью. За его спиной играла скрипка. Кто-то звонко смеялся. Бокалы звенели, поздравления лились рекой. Кевин не слышал ни слова. Он смотрел на воду. Тёмная, глубокая, манящая. Волны ласково лизали борт корабля, будто звали, будто шептали: «Прыгай. Здесь ты будешь свободен».       Он всматривался в глубину, туда, где солнечный свет уже не доставал, где царил полумрак и тишина. И в этой темноте ему чудились знакомые очертания. Золотистые блески чешуек на длинном, прекрасном хвосте. Золото длинных волос, струящихся в воде, как лунные дорожки на воде. Легендарное чудовище из старых сказок их народа.       Кевин затаил дыхание. Он представлял, как оно выплывет из глубины — бесшумно, грациозно, сверкая своими прекрасными карими глазами, в которых отражаются звёзды. Как поднимется к поверхности, разрезая воду острыми плавниками. Как посмотрит на него — сквозь толпу гостей, сквозь музыку, сквозь весь этот фальшивый праздник. И схватит. Сильными, холодными, перепончатыми пальцами за его запястье. Рванет вверх, перекидывая через перила. И утащит под воду — туда, где нет титулов, нет обязанностей, нет отцовских приказов и чужих невест. Только тишина. Только темнота. Только свобода. Кевин выдохнул — и понял, что задержал дыхание.       Они виделись множество раз после того первого спасения. Всегда тайно. Всегда ночью. Всегда так, чтобы никто не узнал. Кевин сбегал из замка под покровом тьмы, пробирался на пустынный берег, садился на камни у самой воды и ждал. И он всегда приходил. Бесшумно выныривал из глубины, отряхивал золотистые волосы от морской пены и смотрел на принца глазами цвета ореха — тёплыми, как осенний лес, глубокими, как само море. Они говорили. Часами. Шёпотом, чтобы никто не услышал. Русал знал человеческий язык — выучил, наблюдая за рыбаками и торговцами у причалов. Его голос был тихим, чуть хрипловатым, с необычными, певучими интонациями, которые завораживали Кевина сильнее любой придворной музыки. — Ты сегодня грустнее обычного, — сказал он однажды, касаясь прохладной ладонью щеки принца. — Отец снова нашёл мне невесту, — ответил Кевин. — Уже шестнадцатую за этот год! — в голосе юноши слышалось неподдельное возмущение. — А ты снова откажешься. — А ты снова спросишь, почему. Русал улыбнулся — уголками губ, чуть печально, чуть насмешливо. — Я знаю, почему. Ты не хочешь быть принцем. — Я хочу быть с тобой, — вырвалось у Кевина прежде, чем он успел подумать. Тишина повисла между ними. Русал отвел взгляд, уставился на луну, отражающуюся в воде. — Ты не можешь быть со мной, — сказал он тихо. — Мы из разных миров. — Мне плевать. — Твоему отцу — не плевать. Твоему королевству — не плевать. Кевин сжал кулаки. — Тогда пусть они все… — начал он, но русал приложил палец к его губам. — Не надо. Просто побудь со мной. Здесь. Сейчас. Забудь обо всём. — Ваше высочество, — раздался голос за спиной. Молодой лорд, подошел с бокалом в руке, слегка напугав Кевина, вырывая его из неги прекрасных воспоминаний. — Выпейте с нами. Хотя бы глоток. Кевин не обернулся. — Я не хочу. — Но, ваше высочество, сегодня ваш праздник. Ваша свадьба. Невеста уже наряжается. Вы должны радоваться. Кевин медленно повернул голову. В зеленых глазах, цвета молодой травы, не было злости — только усталость. Такая глубокая, будто он нёс на плечах весь этот корабль, всех этих гостей, все эти ожидания и титулы. — Должен? — переспросил он тихо. — Я ничего никому не должен. Лорд помялся, вздохнул, поднял бокал в знак тоста и отошёл. Кевин остался один.       Скрипки играли вальс. Пары кружились. Свечи в хрустальных фонарях мерцали, бросая блики на тёмную воду. Корабль покачивало на волнах, и это убаюкивающее движение было единственным, что приносило принцу хоть какое-то облегчение. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало не лицо невесты — он едва помнил ее черты. Не залы замка. Не корону, которую ему предстояло надеть.              Он представил лицо Аарона. Золотистые волосы, струящиеся по плечам, влажные после морской глубины, переливающиеся в лунном свете. Глаза цвета ореха — тёплые, глубокие, с легкой хитринкой, которые умели смотреть так, что у Кевина замирало сердце. Тонкие черты лица, острые скулы, чуть приоткрытые губы, готовые шепнуть его имя. Он вспомнил, как Аарон смеялся — тихо, почти беззвучно, запрокидывая голову, и золотистые волосы скользили по его обнажённым плечам. Как он касался прохладными пальцами щеки принца, проводя по скуле, по губам, по шее. Как шептал: — Тебе здесь так тесно. Ты должен быть в море. Со мной. Кевин чувствовал эту тоску всем телом. Она жила в нём, въелась под кожу, стала частью его существа. — Аарон, — прошептал он одними губами. — Где ты?       Ветер унёс его голос в море. Кевин посмотрел на горизонт. Золотой шар уже наполовину ушёл под воду, разрезанный линией горизонта, словно само солнце прощалось с ним, уступая место тьме. Оранжевые и багровые лучи ещё тянулись к небу, но они были последними — ещё несколько минут, и ночь накроет море, а факелы на корабле зажгутся, освещая путь к алтарю. Осталось совсем немного. Скоро будут принесены клятвы. Священник свяжет их руки лентой. Кольца скользнут на пальцы — гладкие, блестящие, красивые. И принц больше никогда не сможет взойти на корабль под паруса свободы. Никогда. Слово, которое давило тяжелее короны.       Кевин сжал перила так сильно, что костяшки пальцев побелели. В груди что-то болезненно сжалось — туго, невыносимо, будто невидимые тиски сдавили сердце. Обручальные кольца, которые они наденут с принцессой, станут его личными кандалами. Они будут мешать сделать хотя бы вдох. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда он будет смотреть на море и вспоминать о том, кого оставил на берегу. Он ждал, смотрел на воду, вглядывался в глубину, надеялся, что вот сейчас, его морской ангел покажет своё прекрасное лицо и заберет его с собой.

Пожалуйста, — шептали его губы без звука. — Пожалуйста, появись. Я не хочу этой свадьбы. Я не хочу её. Я хочу только тебя.

      Сердце билось где-то в горле. Каждая секунда тянулась вечностью. Кевин чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как песок в старых часах — и он ничего не может сделать, чтобы остановить его. Он смотрел на воду так отчаянно, так сильно, будто силой своего взгляда мог заставить море разверзнуться и выпустить на свободу того, кто стал для него смыслом. Он верил. Он надеялся. Он молился всем богам, которых знал, и тем, о которых никогда не слышал.              Но нет. Аарон так и не появился. Вода оставалась темной, спокойной, равнодушной. Волны плескались о борт с тем же безразличием, с каким время стирает города и судьбы. Ни золотистых волос. Ни ореховых глаз. Ни бледной руки, протянутой к нему.       Только ветер трепал волосы Кевина, бросая их на глаза. Только закат догорал на горизонте, остывая, как надежда. С каждой уходящей под воду искрой солнца что-то умирало в груди принца. Что-то теплое, живое, настоящее. То, что четыре года росло, питалось тайными встречами и шёпотом на берегу. То, что он называл любовью.       Оно умирало. Прямо здесь. У перил этого проклятого корабля. Кевин закрыл глаза. На секунду — последнюю секунду слабости — он позволил себе представить, что сейчас чувствует прохладные ладони на своей щеке. Услышит тихий, хрипловатый голос: «Я здесь. Я пришёл. Прыгай».       Он открыл глаза. Вода была пуста. И тогда что-то внутри него сломалось. Кевин оскалился от боли. От той невыносимой, щемящей боли, когда понимаешь, что чуда не случится. Принц отстранился от перил медленно, будто каждое движение давалось ему через силу. Будто его тело внезапно стало тяжелым, как камень, который бросают на дно. Он постоял еще секунду. Посмотрел на воду в последний раз. Прощаясь с тем мальчиком, который четыре года назад поверил, что можно быть счастливым. Что можно любить и быть любимым.

Прощай, — подумал он. — Прощай, Аарон. Прощай, моя любовь. Прощай, моя свобода.

      Повернулся и пошёл под арку из настоящих белоснежных роз, где его уже ждал священник. Где его ждала чужая женщина. Где его ждала смерть в белом свадебном платье. Розы пахли сладко, приторно, почти душно. Их белые лепестки падали на плечи Кевина, как снег, как саван, как прощальный поцелуй весны. Он не чувствовал их аромата, только, как уходит под воду последний луч солнца. И как что-то теплое, живое, настоящее остаётся там, у перил, навсегда.              Кевин шёл по живому коридору из гостей, и каждый шаг давался ему так, будто он нес на плечах весь мир. Взгляды знати скользили по нему — любопытные, оценивающие, радостные. Никто не видел его боли. Никто не замечал, как побелели его пальцы, сжатые в кулаки. Никто не слышал, как тихо, едва слышно, скрипят его зубы. — Какой красивый жених! — прошептала какая-то дама в пышном изумрудном платье. — Говорят, он долго не соглашался, — ответила ей соседка. — Но король настоял. — Мужчины всегда упрямятся перед свадьбой. Это пройдёт. Кевин слышал каждое слово. Они впивались в него, как мелкие иглы. Пройдёт. Ничего не пройдёт. Никогда.       Он остановился перед священником. Старый седой монах, уже открыл молитвенник, но слова пока не произносил — ждал главного действа. Он проводил обряды венчания сорок лет. Его добрые морщинистые глаза то и дело поглядывали на принца с лёгкой тревогой. Он видел много женихов за свою долгую жизнь — счастливых, взволнованных, испуганных, даже пьяных. Но такого пустого взгляда, каким смотрел сейчас Кевин, он не помнил. — Держитесь, ваше высочество, — тихо сказал монах, наклоняясь к принцу. — Всё скоро закончится.       Кевин не ответил. Он смотрел на проход между гостями, устланный белыми лепестками роз. Там, в конце этого живого коридора, должна была появиться она. Гости затихли.       Шёпот стих. Кашлянье прекратилось. Даже ветер, казалось, замер, чтобы не нарушить торжественность момента. Музыканты заиграли свадебную мелодию — тягучую, красивую, полную обещаний и надежд. И тогда в проходе показалась она. Принцесса Теодора Мулдани.       Кевин смотрел на неё, но не видел. Не её лицо, не её платье, не её улыбку. Он смотрел сквозь неё — туда, где за бортом плескалось море, где в глубине ждал тот, кого здесь не было. Но гости видели только красоту.       Ахнули дамы. Замерли кавалеры. Даже старый священник перестал перелистывать молитвенник и залюбовался. Теодора шла медленно, величественно, как корабль под всеми парусами. Каждый её шаг был плавным, выверенным, словно она репетировала этот момент всю жизнь. Белоснежное платье струилось за ней длинным шлейфом, который несли две юные служанки в голубых платьях. Жемчуг — крупный и мелкий — покрывал лиф и юбку густой сетью, мерцая в свете свечей, как звёзды на ночном небе. Каждый камень был вшит вручную, каждый блестел, переливался, притягивал взгляды. Говорили, что на это платье ушёл весь жемчуг, который добыли за десять лет в южных морях. Плотный лиф из последних сил держал её необъятные груди, готовые вырваться из плена ткани при каждом шаге. Декольте было смелым даже по меркам столичных модниц — глубоким, откровенным, манящим. Старые герцогини осуждающе поджали губы, но молодые лорды смотрели с откровенным восхищением.       Тёмная кожа Теодоры на фоне белого платья смотрелась словно ночь, на которую выпал первый снег. Контраст был почти пугающим — и в то же время завораживающим. Она была красива той самой красотой, о которой слагают легенды и из-за которой начинают войны. Чёрные кудри, уложенные в замысловатую прическу, были усыпаны мелкими бриллиантами — они сверкали при каждом её движении, рассыпая по лицу тысячи крошечных бликов. Длинные серьги с бриллиантами покачивались в такт шагам. На губах играла улыбка — нежная, счастливая, чуть застенчивая. Она смотрела на Кевина с таким обожанием, с такой верой, что у старого священника защипало в глазах. — Какая красота! — прошептала какая-то дама в первом ряду. — Боги благословили этот союз, — ответил ей мужской голос. Теодора приближалась. Пять шагов. Четыре. Три. Кевин стоял неподвижно, как изваяние. Его лицо не выражало ровным счётом ничего — ни радости, ни волнения, ни даже обычной вежливой улыбки, которую ждут от жениха. Он смотрел на неё. На чужую женщину, которая через минуту станет его женой. Два шага. Один.       Теодора остановилась рядом. Аромат её духов — сладкий, цветочный, с нотками ванили — ударил в нос, и Кевина чуть не стошнило. Не от запаха — от осознания того, что этот запах будет сопровождать его теперь каждый день. Священник поднял руки к небу. — Возлюбленные во имя семи богов…       Кевин перестал слушать. Он смотрел на жемчуг на её платье и думал о золотистой чешуе, которая мерцала под водой. На ее темную кожу и думал о бледных, прохладных руках, которые когда-то обнимали его. На счастливую улыбку невесты и думал об ореховых глазах, в которых утонул еще четыре года назад. — Принцесса Теодора, — сказал священник. — Согласны ли вы… Теодора кивнула, не дослушав. — Да, — сказала она звонко. — Да, да, да. Гости засмеялись — трогательно, умиленно. Такая нетерпеливая невеста. Кевин не улыбнулся. Он смотрел на золотое кольцо на бархатной подушке, которое служка уже нёс к ним. Они несли ему кандалы.       И тут…       Среди плеска волн, среди тихого шепота гостей, среди мерного голоса священника — он услышал это. Голос. Сладкий и такой тоскливый, что у Кевина перехватило дыхание. Он звучал откуда-то издалека, из-за борта. Мелодия, не имевшая слов, но полная такой боли, такой тоски, такой отчаянной любви, что у принца мгновенно защипало в глазах. Он узнал этот голос. Среди тысяч голосов. Среди шума волн и ветра. Среди всего мира. Аарон.       Зелёные глаза принца, потухнувшие с последним лучом солнца, загорелись мгновенно. Они вспыхнули, как факелы в ночи, как звёзды на чёрном небе, как надежда — та самая, которую он похоронил у перил несколько минут назад. Кевин дёрнул головой. Забегал глазами по сторонам, пытаясь понять — откуда?! Где?! Где этот голос?! Слева — гости, улыбающиеся, ничего не подозревающие. Справа — невеста, смотрящая на него с недоумением. Впереди — священник, замерший с поднятой рукой. Позади… Кевин резко обернулся. Море тёмное, бескрайнее, мерцающее в свете свечей. Волны плескались о борт, ветер трепал белые розы на арке. — Ваше высочество? — голос священника прозвучал обеспокоенно. — С вами всё в порядке?       Но Кевин не слышал. Он всматривался в воду, в темноту, в глубину. Искал. Надеялся. Голос стих. Или ветер унес его? Или показалось? Или безумие, которое он так долго сдерживал, наконец прорвало плотину? — Кевин? — теперь уже Теодора коснулась его руки. — Ты побледнел. Что случилось?       Он посмотрел на неё. На чужую женщину, которая держала его за руку. И в этот миг голос вернулся. Громче. Отчетливее. Совсем близко Кевин поднял глаза и посмотрел вперёд, на нос корабля, на каменные рифы, торчащие из воды, словно пальцы окаменевшего гиганта. Они были острыми, чёрными, опасными — но принц смотрел не на них. Его ослепило. Лишь на секунду. Золотистой вспышкой. Аарон.       Он был там.       Сидел на самом высоком рифе, возвышаясь над водой, как древний морской бог, сошедший с полотен старых мастеров. Золотистые волосы струились по плечам, переливаясь в свете свечей с корабля — этот тёплый, живой огонь играл на них, превращая в расплавленное золото. Хвост, мощный и длинный, серебристо-золотистый, свешивался в воду, касаясь волн кончиком.       Он пел.       Песнь о них. О любви. О той связи, которую не разорвать ни клятвами, ни кольцами, ни королевской волей. Его голос был сладким, как мёд, и тоскливым, как прощание навсегда. Он плыл над водой, проникал в самую душу, заставлял сердца биться быстрее, а глаза — наполняться слезами. И руки его были протянуты к кораблю. К нему. К Кевину. Вдруг всё стало таким бессмысленным. Таким ненужным.

«Не надо, — пела мелодия без слов. — Не надо, Кевин. Я здесь. Я рядом. Не отдавай им то, что принадлежит мне».

      Слёзы покатились по щекам принца. Тёплые, солёные, настоящие. Первые слёзы, которые он позволил себе за эти четыре года — не в одиночестве на берегу, не в подушку по ночам, а здесь, при всех. Гости зашептались. Кто-то ахнул. Священник растерянно переглянулся со служкой. — Ваше высочество, — сказал монах тихо. — Вы согласны взять в жёны… — Нет.       Одно слово. Резкое, как удар ножа. Громкое, как выстрел пушки в тихой гавани. Кевин поднял голову. Его глаза — от тёплой и мягкой зелени, какой они были, когда он смотрел на рифы, — сменились на холодный, твёрдый, почти чёрный цвет земли, когда принц взглянул на ни в чем не виноватую девушку.В них не было сомнений. Не было страха. Не было сожалений. Он обвел взглядом прекрасную невесту, чьё лицо вытянулось от удивления. Священника, замершего с открытым ртом. Гостей, чьи улыбки сползли, сменившись шоком. Глубоко вздохнул полной грудью. Но сюртук мешал. Душил. Сдавливал горло и грудь, не давая сделать этот самый важный вдох в его жизни. Кевин с рыком поднял руки и рванул полу верхней одежды. Ткань затрещала. Пуговицы — серебряные, с королевским гербом — посыпались на деревянные доски корабля, звеня, как мелкие монетки, как кандалы, которые наконец-то сбросили. Гости ахнули. Кто-то вскрикнул. Старая герцогиня в первом ряду схватилась за сердце. Теодора отшатнулась, будто принц ударил её. Её глаза, ещё минуту назад полные счастья, наполнились слезами и непониманием. — Кевин? — прошептала она. — Что ты делаешь? Но принц не смотрел на неё. Он смотрел на рифы. На золотистую фигуру, сидящую на камне. На любимое лицо, которое теперь не пряталось в тени, а было открыто всем — прекрасное, бледное, с ореховыми глазами, полными слез и надежды. Аарон не переставал петь, смотрел на Кевина. Ждал. — Я не женюсь на ней, — сказал Кевин. Голос его звучал твердо, но в нем дрожала слеза. — Я не женюсь ни на ком. Потому что моё сердце уже занято. Четыре года назад. Тем, кто спас меня от смерти. Тем, кто никогда не просил меня быть принцем. Тем, кто любил меня просто так. Без титулов. Без королевств. Теодора побледнела. — Кевин, что за чушь? — прошипел кто-то из знатных лордов. — Опомнись! Но принц уже не слушал. Он сделал широкий шаг к борту. Потом второй. — Ваше высочество, — воскликнул священник. — Остановитесь! Кевин обернулся. Посмотрел на священника — и вдруг улыбнулся. Легко, свободно, как не улыбался много лет. — Простите меня, отец. Я не могу. — КЕВИН! — закричала Теодора.       Но принц уже перелезал через перила. Чёрная вода приняла его холодными объятиями, сомкнулась над головой, заглушила крики, музыку, шум праздника — всё, что осталось там, наверху, в мире, который он только что отверг.       Одновременно с падением Кевина в холодные воды моря раздался ещё один всплеск. Тихий. Почти незаметный на фоне паники, поднявшейся на корабле. Никто из гостей не заметил его — все смотрели на пустые перила, на белые розы, на побледневшую невесту, которая рухнула в обморок на руки служанок. Никто не видел, как золотистый хвост мелькнул в темноте.       Под водой было тихо. Он не пытался всплыть. Не боролся. Не хватал ртом воздух, которого уже не хватало. Он просто закрыл глаза и позволил воде забрать его. Быстрым, мощным взмахом хвоста Аарон рассек воду, приближаясь к телу своего принца. Сильные бледные руки сомкнулись вокруг его пояса, прижали к чужой груди, к прохладной коже, к сердцу, которое билось где-то совсем рядом.       Кевин открыл глаза и увидел его.       Золотистые волосы струились в воде, как живое пламя, окутывая их обоих прозрачной вуалью. Ореховые глаза смотрели на него с такой нежностью, с такой болью, с таким облегчением, что у принца перехватило дыхание — и не только от нехватки воздуха. Ладони Кевина, дрожащие, холодные, поднялись к лицу русала. Он обхватил его щёки — тонкие пальцы коснулись бледной кожи, скул, губ, которые были так близко.       Они смотрели друг на друга. Аарон улыбнулся в ответ и прижал Кевина к себе крепче, перебирая хвостом, удерживая их обоих на плаву. Его перепончатые пальцы скользнули по спине принца, по мокрым волосам, по щеке — стирая слезы, которых не было видно под водой. Кевин смотрел в ореховые глаза своей первой настоящей, искренней любви, и тонул в них снова и снова. Аарон наклонился ближе, соприкасаясь лбами. — Я здесь, — прошептал русал одними губами. — Я здесь. Я забрал тебя. Навсегда.       Кевин закрыл глаза и выдохнул последние пузырьки воздуха, которые держали его в мире людей. Вы когда-нибудь слышали легенду о поцелуе русалки, что дарит вам способность дышать под водой? Кевин не думал тогда об этом.       Лёгкие горели. Грудную клетку сдавливало, требуя воздуха, которого не было. Сознание угасало, картинка распадалась на тёмные и светлые пятна. Он знал, что тонет. Знал, что вода вот-вот заберёт его — окончательно, бесповоротно. А потом Аарон прижался к его губам.       Прохладные, чуть солёные, мягкие. Русал обхватил лицо принца перепончатыми пальцами, не давая отстраниться, не давая уйти. Его золотистые волосы окутали их обоих, как шёлковый саван, скрывая от всего мира. Кевин почувствовал, как чужие губы раскрывают его собственные. Как в лёгкие хлынул воздух. Не тот, которым дышат люди на земле — не тёплый, не пахнущий цветами и вином. Другой. Солёный. Прохладный. Живой. Он наполнил грудь, разлился по венам, прогнал темноту из глаз.       Принц не мог не ответить на поцелуй. Он обхватил Аарона за плечи, притянул ближе, вцепился в мокрые золотистые волосы, боясь отпустить, боясь, что это сон, что сейчас он проснётся на том проклятом корабле, с кольцом на пальце и мёртвым сердцем в груди.       Аарон ответил.       Его поцелуй был жадным, отчаянным, полным четырёх лет тоски и надежды. Он целовал Кевина так, будто хотел передать ему всю свою душу — ту самую, которую люди считали мифом, ту самую, которой, по легендам, у русалок не было. Спасительный воздух хлынул в легкие снова. Поцелуй становился только жарче. Вода вокруг них перестала быть холодной. Или Кевин перестал ее чувствовать? Он не знал. Не хотел знать. В мире существовали только эти губы, эти руки, этот поцелуй, от которого кружилась голова и плавилось сердце.       Длинный золотой хвост русала медленно обвился вокруг ног принца. Чешуя скользнула по голени, по коленям, по бедрам — прохладная, гладкая, живая. Аарон прижал Кевина к себе ещё крепче, переплетая их тела в единое целое. И начал медленно тянуть их вниз.       Кевин не сопротивлялся. Он открыл глаза — и увидел, как лунный свет, пробивающийся сквозь толщу воды, играет на золотистых волосах Аарона, превращая их в сияющий ореол. Как ореховые глаза смотрят на него с нежностью и обещанием. Он чувствовал, как вода принимает его, как становится родной, как легкие работают иначе. Они опускались всё ниже, мимо стайки серебристых рыб, шарахающихся в стороны. Мимо обломков затонувших кораблей, поросших кораллами. Мимо скал, на которых спали огромные спруты, даже не шевеля щупальцами. Тьма сгущалась, а свет с поверхности почти погас. Рядом с Аароном Кевин не боялся ничего. Русал отстранился от поцелуя — только на мгновение, чтобы посмотреть в глаза принцу. — Ты мой, — сказал он. Беззвучно, одними губами. Но Кевин услышал. — Теперь навсегда. — Навсегда, — повторил принц.       Золотой хвост обвился вокруг ног крепче. Аарон улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Кевина замирало сердце. И они скрылись во тьме.