One Way

С того момента, как всем раскрылась правда об ориентации Уилла, Тед Уилер то и дело напоминал мне об этом.  Сначала это были лёгкие высказывания — обычное мнение, и по началу я старался не уделять этому ни капли своего внимания. С каждым днём упоминания отцом Уилла становились всё агрессивнее, нетерпимее.  Этот вечер стал последней каплей. Я не мог дальше слушать эти отравляющие душу слова, не тогда, когда сам люблю парня. Не когда я люблю Уилла Байерса, которого так презирает отец.  С грохотом вскакиваю из за стола, стул жалобно сдвигается со своего места. Тед даже не смотрит на меня, и это злит ещё больше. Мысли вихрем взмываются в голове, и слова сами вырываются изо рта, а я и не стараюсь их остановить. — Ты слышишь, о чём ты меня просишь? —выходит сухо, но от этого не менее яростно, и краем глаза я замечаю, как мама выпрямляется на своём месте. — Как ты вообще можешь предлагать такое? Как ты можешь осуждать кого-то за его чувства?! — Это не просьба, Майкл. Я действительно не хочу больше видеть мальчишку Байерсов в своём доме, и я не хочу знать, что мой сын общается с гомосексуалом. Слово вылетает с показательным презрением. Ядовитое, грязное. Это не факт — приговор. Отец спокойно возвращается к своему ужину, даже не поднимая глаз в мою сторону.  Становится тяжело дышать. Ярость затуманивает разум, и напряжение исходит из каждого угла ненавистной кухни. Карен смотрит на меня с мольбой, и я чувствую мягкое прикосновение холодных пальцев её руки. Но я не могу продолжать молчать, и она видит это в моих глазах, отсвечивающих тихой ненавистью. — И что не так? Боишься, что я заражусь? —Тед поднимает глаза, и я ухмыляюсь, готовясь нанести решающий удар. — И что, ты не думал, что я уже заразился? Не думал, что я могу быть таким же гомосексуалом? Отец дёргается, словно его только что ударили по лицу, и от этого зрелища в груди разливается жгучее чувство надвигающегося триумфа.  — Ты не можешь болтать всякую ерунду и считать, что тебе сойдёт всё это с рук. — О, что ты, папа. Это чистая правда. — меня начинает трясти. Понимаю, что после сказанного ничего не будет как раньше, но теперь не готов останавливаться. — Мне нравятся парни, я люблю парней. — я смотрю на отца, который теперь, кажется, даже не дышит. — Я люблю Уилла Байерса, и ты ничего с этим не сделаешь. Тед резко хлопает ладонями по столу, и мама охает, вздрагивая всем телом. Взгляд полон непонимания, гнева, и я лишь рад этому. Не могу даже вспомнить, когда в последний раз видел хоть какие-то эмоции на его лице, и ничего не могу сделать с растягивающейся по лицу улыбке, пусть мне совсем не весело. — Может быть ты бы заметил, если бы вообще замечал хоть что-то. Ты помнишь, сколько лет твоей младшей дочери? Или… Или ты знаешь, где сейчас учится Нэнси?! Ты ни черта не знаешь о собственных детях, потому что тебе плевать. Так было всегда и, видимо, так всегда и будет. Поэтому мне плевать, что ты думаешь о Уилле, и мне плевать на то, что ты от меня требуешь! Я выхожу из за стола, направляясь ко входной двери. Слышу короткое, тихое мамино «Майк», и выхожу из дома. Только когда прохладный ветер бьёт в лицо, я понимаю, что плачу. Слёзы наполнены гневом, обидой и сдавливающей сердце болью. Мне плевать, что теперь мой отец будет думать обо мне. Лишь бы не вредил Уиллу, лишь бы не мучил обвинениями. Мысли далеко от тела, и меня трясёт, должно быть, от холода, но я его не чувствую. Пересекаю чужой газон, не обращая внимания на то, что свернул с тротуара. Не знаю, куда я иду, даже не думаю об этом, поэтому сильно удивляюсь, когда нахожу себя на пороге твоего дома. Даже смешно.  Так не хочу обременять тебя своими проблемами, ведь даже объяснить не смогу, в чём дело. Но не могу не постучать. Ты открываешь мне дверь. Смотришь удивлённо — волосы мокрые, пряди торчат в разные стороны, и я боюсь сорваться. Готов расцеловать каждый миллиметр твоего лица, если бы только это казалось возможным.  — Майк? Что случилось? Сразу понял, что что-то не так, и я совсем не удивлён. Всегда понимаешь меня лучше остальных, и от этого становится ещё больнее.  — Господи, почему ты раздетый?! Заходи, боже…  Комната как обычно завалена холстами и красками, в воздухе витает привычный маслянистый запах.  Взгляд сразу падает на недорисованный портрет в углу комнаты. Я прекрасно помню, как ты позвал меня к себе, как предложил нарисовать меня. Я считал, что умру под этим внимательным взглядом, что не смогу посмотреть на работу, потому что не способен оторваться от твоего лица.  Не могу даже вспомнить, почему ты бросил этот портрет. Всё навалилось так внезапно, и я не виню тебя. — Кровать. Одеяло. Майк, как ты мог додуматься прийти сюда в одних футболке и шортах? Ты тяжело вздыхаешь и садишься рядом. Только сейчас понимаю, как же нуждался в тебе все эти дни, как нуждаюсь даже сейчас, когда ты сидишь рядом со мной. Слёзы вновь скапливаются в уголках глаз, и я подаюсь вперёд, крепко сжимая тебя в объятиях. Весь напрягаешься от неожиданности, но быстро смягчаешься, прижимаясь в ответ.  — Я скучал по тебе, — «Скучал» — мягко сказано, пусть мы и не виделись каких-то жалких три дня. Эти три дня оказались настоящим адом.   — Я тоже скучал, Майк, но… Что происходит? Что случилось, объясни мне.  Лишь сильнее утыкаюсь носом в твою шею, вдыхая едва уловимый запах яблочного геля для душа. Так близко, так мучительно далеко. Последнее, чего я хочу — чтобы ты волновался из-за меня, но я не смогу объяснить тебе всего, поэтому стараюсь говорить как можно более размыто.  — Небольшая ссора с родителями. Мне можно остаться у тебя сегодня? Я могу чувствовать, как бешено бьётся твой пульс под кожей на шее. Растворяюсь в ощущениях, когда твои пальцы ласково вплетаются в мои неряшливые кудри. Даже странно, что они смогли пробиться через них.  — Конечно, Майк, зачем ты спрашиваешь? Хоппера с мамой сегодня не будет, кто мог бы быть против? Я приготовлю тебе диван в гостиной. Новый дом, купленный совместными усилиями семьи Байерс и Хоппера, не такой уж большой, но от этого не менее уютный. Джонатан уже в Нью-Йорке, а Уилл уедет  буквально через несколько месяцев, и необходимость в большом количестве комнат пропала. Сердце рвёт на части от мысли, что мне придётся спать не под твоим боком. Чувствую себя сторожевым псом, и от этой мысли хочется смеяться и плакать одновременно. — Я хочу лечь с тобой. Так можно?  Не успеваю остановить вопрос, мольбой вставший в голове. Я поднимаю на тебя взгляд, и ты мягко мне улыбаешься. Пусть ничего больше в мире не существует. Лишь эта улыбка.  — Можно, Майк, конечно, можно. Ты задаёшь глупые вопросы. Ничего глупого. В последний раз мы спали в одной постели в пятом или шестом классе. Но я не хочу проводить ни секунды без тебя.  Так добр, так ласков ко мне, и становится так паршиво, будто я тебя обманываю. Ты так ценишь меня и нашу дружбу, а я вместо этого безбожно в тебя влюблён. — Как твоё портфолио? Расскажи мне.  Откидываешься на кровать, подкладывая под голову руки, и я вижу блеск в твоих глазах, вызванный неизменной любовью к своему делу.  — Пополняю, как и всегда. У меня ещё много времени, я думаю, что к моменту подачи документов уже всё будет готово. Надеюсь, мы оба поступим в Нью-Йорк… Разве может быть иначе? Я все усилия для этого приложу, из кожи вон вылезу, но поеду за тобой. Так и говорю тебе, но ты от чего-то вновь хмуришься.  — Из за чего ты поссорился с родителями? Только не опять, прошу тебя. Вместо ответа глупо жмусь к тебе, как ребёнок, обхватывая по рукам и ногам, будто бы ты мог сейчас куда-то уйти. Всегда искал близости, когда было паршиво, но не позволял себе большего, как сейчас.  Насколько может быть плохо человеку, который лишь полгода назад понял свою многолетнюю влюблённость в лучшего друга, являясь при этом сыном мужчины, ненавидящих геев?  Ты точно удивлён такой тактильности, но отстраниться не просишь — напротив, кладёшь ладони мне на спину, медленно поглаживая. Представить трудно, как хорошо мне в твоих руках. Так хотел бы признаться во всём, но я слишком боюсь потерять тебя, чтобы осмелиться. Я даже не могу вспомнить, в какой момент так сильно стал зависеть от тебя. Каждое прикосновение разливается теплом под кожей, и я ощущаю жар твоих ладоней даже через футболку.  Меня начинает клонить в сон, и я перестаю отдавать отчёт своим действиям. Помню, ты рассказывал мне, как смешно я начинаю бредить, когда засыпаю.  — Ты всё, что у меня осталось, Уилл. Ты знаешь это? — Не говори так… Ты засыпаешь?  — Это правда, — обрывисто вздыхаю, подтягиваясь ближе к твоему плечу. Носом безуспешно стараюсь оттянуть ворот футболки, и, сдаваясь, раздражённо тычусь носом в складку шеи. — Хочу всегда быть рядом.  Руки замирают на моей спине, и, кажется, я серьёзно облажался, но сейчас мне всё равно. Ты что-то мне говоришь, но я больше не слушаю, засыпая в твоих объятиях.                              

***

Так не хотелось уходить. Не хотелось вновь оставаться один на один со своими мыслями и со своим же отцом, который теперь знает больше, чем должен. Не только он, разумеется, но от матери разочарования я не жду. Провожая, Уилл взял с меня обещание объяснить ему всё максимально подробно позже и постараться помириться с родителями.  Вряд ли я смогу выполнить хоть одно из этих обещаний.  И вот я снова на пороге родного дома. Страшно заходить. Я почти уверен, что он сейчас, как и обычно, сидит в своём кресле, лениво переключая наскучившие каналы.  Крадусь вверх по лестнице, словно вор в собственном доме, и прошагав лишь пару ступеней, слышу настойчивый голос с гостиной. — Где ты был? Ругаюсь мысленно, прикрывая глаза, и стараюсь изобразить на лице максимальное спокойствие, пока спускаюсь обратно в коридор.  — В гостях. Ты что, заметил, что я уходил? Беззаботно складываю руки на груди и опираюсь на ближайшую стену. От беззаботности здесь одно слово, потому что я, блять, сейчас распадусь здесь от страха.  Отец пропускает мимо ушей брошенную колкость, настаивая на своём. — У кого? Байерса? От допроса меня спасает появление мамы. Она выходит с кухни, закидывая полотенце себе на плечо, и мягко улыбается. — О, Майк, дорогой! Идём на кухню, поможешь мне с посудой.  Карен Уилер, ты просто чудо. Я в последний раз бросаю взгляд на недовольного отца и следую за мамой.  — Ты голодный? Мы недавно позавтракали, я оставила тебе яичницу.  Отрешённо качаю головой, протирая влажную посуду. Не доверяю сейчас своему голосу и боюсь, что если начну говорить, могу запросто заплакать. Лишь сейчас замечаю скованность маминых действий и уже не так уверен, что она меня поймёт.  — Ты был у Уилла, да? Теперь мне ясно, что ни хрена это не было спасением. Лишь смена обстановки.  — Да, у него.  Она молча продолжает мыть посуду, но я вижу, что вопросы так и рвутся наружу. Самая тяжёлая часть ещё даже не началась, но ладони уже потеют от нервов, плотным узлом завязавшихся где-то в груди.  — Майк… Тебе не стоило говорить так вчера, отец… — Мне плевать, что он думает, — лучшая защита — нападение, правда ведь? — К тому же я сказал правду. Или ты тоже собралась меня ненавидеть? Мама оставляет посуду, ошарашено глядя на меня. Даже выглядит немного оскорблённой, но я стараюсь отбросить эту мысль. — Сынок, я… Разве может мать ненавидеть своего ребёнка? Даже думать так не смей! — А отец? Она печально сводит брови, то открывая, то закрывая рот, и подходит ближе, осторожно обхватывая моё предплечье.  — Майк… Он не ненавидит тебя, просто… Он удивлён.  Я горько усмехаюсь. Господи, мама, да ты ведь сама не веришь в то, что сейчас говоришь! Это видно по тому, как отчаянно ты стараешься внушить это мне.  — Он ненавидит Уилла за то, что ему нравятся парни. Почему бы отцу не начать ненавидеть меня, если мне они тоже нравятся?  Тебе нечего мне ответить. Я медленно киваю сам себе и откладываю полотенце. Чего, собственно, я ожидал? На что надеялся? Глупо было полагать, что сейчас ты сможешь объяснить поведение Теда, когда всё и без того очевидно.  Оказывается, всё гораздо проще, когда твоему отцу плевать на тебя.                           

***

Тед не обращает на меня внимания весь оставшийся день. Не то чтобы я часто выхожу из своей комнаты, однако радует, что он не попытался ворваться ко мне и устроить скандал. Конечно, для этого же нужно встать со своего блядского кресла.  Солнце за окном опускается всё ниже к горизонту, и я включаю настольную лампу, чтобы продолжить рисовать. Мне показалось, что рисование поможет мне почувствовать себя ближе к Уиллу сейчас. Боже, какой же я влюблённый идиот. Получается, конечно, скверно, но я не сдаюсь. Просто вырисовываю разные предметы из своей комнаты, крепко сжимая карандаш в руке. На одном листе изображены кружка с недопитым чаем, давно брошенная гитара и знак “One Way” над изголовьем кровати.  Отодвигаюсь немного от бумаги, осматривая рисунок. Ну, если прищуриться, то выглядит недурно. Для первого раза. Скорее всего, последнего. В дверь стучатся, и я слышу голос мамы. — Майк, ты идёшь ужинать? Боже, она звучит такой уставшей. Возможно, отец промывал ей целый день мозги вместо того, чтобы донимать меня. Даже смотреть на меня не хочет, наверное.  Я киваю, но быстро понимаю, что Карен этого не видит. — Иду, ма.  Я решаю не показывать слабости перед отцом, лишь поэтому соглашаюсь спуститься. В нос тут же бьёт приятный аромат с кухни: запечённая курица с картофелем. О, конечно, любимый ужин Теда. Надо же его как-то задобрить.  Холли уже уплетает свою порцию, не ощущая осевшего вокруг напряжения.  — Майк, куда ты ходил вчера? — говорит она с набитым ртом, что раздражает и умиляет одновременно.  Я коротко смотрю на маму и, чтобы поберечь её нервы и не накалять ситуацию ещё больше, стараюсь не вдаваться в подробности.  — Я был в гостях, Холли. Жуй давай.  Садясь за стол, я стараюсь не обращать никакого внимания на отца, но он первый нарушает сложившуюся тишину, громко втягивая воздух в лёгкие.  — И что он здесь делает? — вопрос задан не напрямую, Тед обращается к маме.  Холли недоуменно хмурит брови, замирая с вилкой во рту, пока внутри меня всё сжимается, предвещая неприятности. — Может быть, опустим это? Здесь Холли, давайте просто… Карен не успевает договорить. Он резко обрывает её, разрезая воздух одной фразой: — Я не хочу видеть его за нашим семейным столом.  Серьёзно? Он, блять, сейчас серьёзно? Что-то внутри меня разбивается, мелкими осколками стремительно направляясь к сердцу.  Во мне больше нет желания сохранять лицо перед отцом, нет желания спорить или защищаться. Острая боль от брошенных слов отдаёт физической болью в груди.  Как бы я не уверял себя, что слова отца не имеют для меня никакого значение, сейчас я убедился в обратном.  Мама испуганно смотрит на Теда, не до конца веря в то, что услышала. Холли, находящаяся всё это время в неведении, глупо переводит взгляд с отца на меня, но не решается задавать вопросы.  Слёзы постепенно начинают застилать зрение, и я медленно встаю из за стола, направляясь к выходу. Навязчивое чувство дежавю тут же всплывает в голове, пусть и сегодня всё иначе.  Нет никакой ярости или вовлечённости, одна пустота. Как если бы тебя только что выгнали из родного дома.  Последнее, что я слышу, перед тем как уйти — разъярённый голос матери: — Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Это твой сын, ты помнишь, что у тебя есть сын? Я не понимаю тебя, Тед. Ты останешься один, ты точно останешься один…                 

***

Листья дерева глухо шелестят под моими пальцами, когда я забираюсь по нему вверх к окну Уилла. Раз за разом я соскальзываю ладонями по неровной коре, отчего нещадно щиплет пальцы, и, раздражённо фыркнув, я понимаю, насколько же жалок.  От холода трясёт, но я стараюсь не зацикливаться на этом. Добравшись, цепляюсь за оконную раму, и тут же начинаю сомневаться в своем решении. Как будто, блять, я причинил ему мало боли.  За шторами ничего не разглядеть, и я рвано вздыхаю, наконец стуча по стеклу. Выходит слишком тихо, и я стучусь ещё раз — теперь более настойчиво.  Шторы резко раздвигаются, и я вижу растерянное лицо Уилла. Боже, какой же он красивый.  Уилл заспанно протирает глаза и, когда понимает, что видит перед собой, лицо делается таким удивлённым, что я с трудом сдерживаю смешок.  — Какого чёрта, Майкл?! — шипишь в пол голоса, впуская меня в комнату.  — Ты что, спал? Время детское, Уилл. Ты не заболел? — Я много рисовал сегодня, и… — замираешь на полуслове, раздражённо вскидывая голову. — Какая вообще разница?! Майк, ты сведёшь меня с ума!  Тянешь меня к кровати, закутывая в плед, и принимаешься растирать мои плечи. Снова заботишься, и от этого жеста сердце заходится во внезапном приливе нежности.  Как же я тебя люблю. Тишина комнаты окутывает с головой, и я прижимаюсь к твоему плечу, ластясь всё ближе, ближе. Мы сидим так ещё какое-то время: в комнате прохладно, или мне так только кажется. Вдыхаю такой родной запах - твой - и прикрываю глаза, цепляясь за ощущение безмерного спокойствия.  Тёплая рука мягко ложится на лицо, побуждая поднять глаза:  — Майк… Пожалуйста, объясни мне, что случилось? — говоришь с беспокойным лицом, и сердце болит от печального излома твоих бровей. — Я поссорился с родителями. С отцом.  — Я помню, ты это говорил. Я имею ввиду, почему вы поссорились? Как, блять, сказать тебе всё это? Как объяснить? Я тычусь лицом в чужую футболку, сжимая пальцами ткань на боках.  Очень по-дружески.  — Майк, я прошу тебя, — ты отстраняешься, вновь заглядывая в глаза. — Поделись со мной.  Я сдаюсь. Всегда сдаюсь, когда ты так просишь, когда искренне переживаешь. Полностью отпускаю тебя, садясь параллельно напротив. Заламываю пальцы, хрустя ими — дурацкая привычка.  — Уилл, мы же друзья, так? — смотрю, как твои глаза мгновенно расширяются. Голова нервно дёргается и я вновь отвожу взгляд. — Что бы ни случилось? Потому что я, кажется, полный мудак, и испортил нашу дружбу. Предал.  От такой формулировки подташнивает, и я сутулюсь, теряясь в мыслях.  Комната сжимается до размера обувной коробки, и мне кажется, что в эту же секунду потеряю сознание, но твой голос заземляет, когда ты наконец отвечаешь, выходя из ступора: — Майк, что ты говоришь? — голос тихий, почти умоляющий. — Как это связано с отцом? Я не понимаю…  — Он оскорблял тебя, — я резко поднимаю глаза, наполненные оголенной, ещё свежей яростью. — В конце-концов, он сказал, что не хочет, чтобы мы с тобой общались. Сказал…  Я не могу сказать этого вслух, зная, как слова могут ранить. Крышу сносит от нервов окончательно, и я впиваюсь ногтями в раскрытую ладонь, стараясь держать голос ровным:  — Я сказал ему, что плевал на его идиотское мнение. Сказал, что буду общаться, с кем захочу. Сказал, что он ничего не сможет поменять, уже нет, потому что я итак люблю тебя.  Тяжёлый, прерывистый выдох вырывается из груди. Я поднимаю глаза, неуверенный в том, что ты вообще разобрал мои слова — тараторил я так, словно старался обогнать самого дьявола.  Блять, ты нечитаем. Смотришь на меня своими медовыми глазами, и непонятно, что вообще творится в голове. Я не выдерживаю, отводя взгляд. — Уилл?..  В ушах звенит, и я смотрю на свою ладонь, покрытую красными от ногтей следами. За окном громко вскрикивает птица, нарушая тишину, и мы оба вздрагиваем.  — Майк, эм… Ты не должен был так говорить, ты ведь понимаешь?  — Почему?  Смотрю на тебя, как побитая собака. Слова ранят больше, чем того хотелось бы, и я теряю короткую нить этого диалога, искренне недоумевая, что ты хотел этим сказать.  — Ну… Этой ложью ты сделал только хуже, разве нет? Что-то надламывается внутри. Лицо искажается в такой гримасе, словно секундой ранее я залпом осушил бокал с виски — Я… Я не врал, Уилл, — шепчу я дрожащим голосом. — Прости, я знаю, как это звучит, просто… Чёрт, я такой мудак. Слова прерываются жалким всхлипом, и я опускаю голову достаточно низко, чтобы скрыть глаза за спадающими волосами.  Я в очередной раз вздрагиваю, когда твои пальцы обхватывают мои запястья — мягко, но настойчиво. До боли прикусываю нижнюю губу, и ты медленно сдвигаешься вперёд, поднимая одну руку и убирая волосы с моего лица.  Переступая через себя, поднимаю глаза к твоему лицу, и сердце пропускает удар: ты мягко улыбаешься, встречая меня своим взглядом. Рука аккуратно перемещается со лба к моей щеке, и я не успеваю ничего спросить, когда мягкие губы встречаются с моими собственными. Ты целуешь меня: неуверенно, неумело, и я замираю на долгое мгновение, даже не прикрывая глаз, прежде чем наконец ответить на поцелуй. Я тянусь вперёд, и ты валишься спиной вниз, тихо посмеиваясь в мои губы.  Я целую жадно, и ты отвечаешь тем же, медленно набираясь такой нужной сейчас уверенности. Руки исследуют шелковистые волосы, шею, спускаясь к ключицам. Я отстраняюсь, взволнованно заглядывая в твои глаза, но все сомнения пропадают, когда я читаю в них те же эмоции, ту же надежду.  — Майк… Ты это серьёзно?  Глупо улыбаюсь, принимаясь расцеловывать твоё лицо короткими поцелуями. Тихо хихикаешь, изо всех сил стараясь увернуться от моих губ.  Слегка отстраняюсь, и не могу оторвать взгляда — такой ты красивый, со своими сияющими глазами, слегка опухшими губами и такой нежной улыбкой.  — Я очень люблю тебя, Уилл Байерс. — шепчу я, в миг становясь серьёзным.  Притягиваешь к себе, и я укладываю голову на твоей груди, обнимая так крепко, словно если отпущу — ты тут же исчезнешь.  — Я тоже люблю тебя, Майк. Всегда любил… — размеренно гладишь по волосам, время от времени запуская пальцы в запутанные пряди. — И, Майк… Помирись с отцом, хорошо? Обязательно помирись с ним.  Я медленно киваю, зная, что пойду на всё, чтобы сделать именно это. Потому что ты так попросил.