Смерть в человеческом обличье

Музан встретил смерть в человеческом обличье. Всю жизнь первородный демон думал, что он появился на свет мертвецом. С неестественно бледной кожей, слабыми конечностями, пустым взглядом на жизнь. Еле-еле бьющимся сердцем, которое останавливалось еще пару раз в теплом утробе матери. Проклят с рождения болезнью, от которой предначертано не дожить и до 20 лет. Фактически, уже живой труп. Он смотрел на остальных и думал, чем бог его обделил. Почему избрал на роль столь бесполезного и ненужного баласта именно его. Ведь смерть уже витала повсюду. У нее запах гнили, плесени, чего-то сырого, не живого. Он ее не видел, но чувствовал. Ощущал на кончиках дрожащих пальцев, когда пытался подняться с небольшого татами, найти силы чтобы устоять на ногах и не упасть, поесть, сходить куда-то. Как она является ему в кошмарах, заполняя собой радугу да цветочное поле, которые бы он сильно возжелал видеть вместо предстоящих ему, будущих ужасов реальности. Как белые пятна мелькают перед глазами, когда его в очередной раз тошнит, когда сильно плохеет вплоть до такого состояния, что ты перестаешь понимать границы меж вечным сном и жестокой явью. Когда даже на собственное отражение в помятом зеркале невозможно смотреть - настолько сильно искажается, что он не узнает себя. Пока трещины по разбитому стеклу расползаются, заполняя собой всю область, и он смотрит в него, давно наплевав на все плохие приметы. Куда ему еще больше неудач? Он зародился внутри своей матери уже будучи любимым ими. И продолжая раннее, он слышал, как она дышит совсем рядом, ему в спину, в шею, шепча, что заберет. Не сегодня так завтра. Не завтра так в следующем месяце. Если и не тогда, то через год точно. Ведь чем старше он становился, тем выше шанс на ее посмертные объятия. Чтобы потом покоиться и гнить всем назло под холодной землей, когда даже родная семья и имени своего дитя не вспомнит, раз уже забыла при жизни. Никто не помянет, ведь даже не узнает. Некому будет, потому что он не нашел тех, кому бы доверил свою душу. Открыл бы ее и разделил тепло. Но даже первого демона создал человек. О, Музан благодарен за эту милость, честно, больше всего на свете. Ведь он получил такую силу, что не снилась ни одной твари в этом свете. Это был...Шанс. Шанс на силу большую, поистине, такую, где он и созидает, и разрушает одновременно. Но он сам виноват, когда за запятнанными кровью страницы многовековой истории пришлось заплатить. Ведь он встретил смерть. В ее самом настоящем, человеческом обличье. Состоящую из костей, обтянутых кожей и взгляда горящей ненависти. Он представлял ее себе как холодного, безжалостного, уродливого синигами в черной, дряхлой мантии, с костлявыми руками, на которых заточены кривые ногти для перерезаний глоток, обрываний жизней. Рога как у козла, а взгляд змеи. От бога смерти веет холодом. Пахнет лесом и землей. Он хрипит, когда пытается заговорить. Может подарить как быстрый исход, так и более мучительный, судя по списку грехов, в котором судьба и то может наделать ошибок. Но эта смерть, которую он представлял столь уродливо и отвратительно, по итогу оказалась...Им. Ериичи был красив. Жутко. Настолько, что бесило. Но еще больше бесила его сила. Столь чудовищна, что по другому Кибутсуджи и не смог бы ее назвать. Он еще никого, подобного такому богу, он не видел. Он и был самим воплощением синигами. Да, Ериичи, ты смерть, посланная богом. Его родное дитя, одаренное его же силой, его солнечным светом, его душой, его всем. Небесный посланник и последний герой, даже ты уже знал свое предназначение. Тяжесть могущества, которое разделяешь в одиночку. О, как бы я хотел быть тобой. Ты не обычный человек. Ты здоров. Ты силен. Ты добр и справедлив. У тебя была любящая мать, так трепетно укрывавшая тебя своим крылом, молящаяся за тебя. Она переживала и заботилась о тебе. И ты еще чем-то был недоволен? Смерть от твоих крепких рук была бы сокрушимой и немедленной. Я храню эти ожоги на своем теле, помня, как лезвие твоей катаны рассекало мою мнимую плоть. В тот момент, я ощутил жесточайший животный страх за свою жизнь. Как маленький кролик попадает в капкан, он боится, и готов отгрызть собственную лапу, лишь бы выбраться из ловушки. Также поступают и более крупные животные - лисы, волки, медведи. Даже им бывает больно. И даже некоторые хищники, убивающие ради удовольствия, хотят жить. И я хотел. Особенно в то мгновение. Чертовски сильно. Пока ты подходил ближе, нависал и кажется, даже глумился надо мной. Ты меня ненавидел. Но и я был не удивлен. Весь мир меня ненавидит, и что с того? От ваших назойливых эмоций я не подобрею, не изменюсь, не обрету снова все те чувства, которые болезнь отняла, принуждая видеть мир сквозь толстое стекло, которое даже разбить пытаться бесполезно. Да и жизнь лучше не станет. Я хотел жить лишь только потому, что сама мысль о смерти казалась мне чем-то похожим на безумие. Но настоящее безумие все это время скрывалось внутри меня, под той самой толстой корочкой, которую вы привыкли называть плотью, но я сам же рассек ее и вскрыл, достав собственное сердце, только чтобы уничтожить и уступить место этому сумасшествию. Как вы там любите говорить? Настоящий псих не тот, кто творит зло неосознанно, сея хаос, а тот, кто делает это в здравом уме, все осознавая и чувствуя? Что-ж, спорить не стану. Мне действительно приносило удовольствие наблюдать, как моя алая луна, с лучами которой я нес месть всему вашему людскому роду, накрывает вас, ведь я осознавал, что я делаю. На небе было ни намека на бывшее солнце, но один его луч я все таки упустил.

***

– Ты жалок. Ериичи утверждает, вырезая очередной узор на бледной коже ало-черным клинком, несущий за собой кровавый след. И жертва в лапах более крупного хищника не сопротивляется. Она принимает эту боль, не потому, что выбора нет, а потому, что ей это... Нравилось. – Ты прогнил настолько, что я уже давно чувствую этот запах. Запах слабости и страха. Резкое движение. Лезвие вонзается глубже в кожу, заставляя лежащего испустить хриплый вздох, граничащийся стоном. – Ты такой слабый, Музан. Вот так лежишь и принимаешь свою смерть. Лезвие плывет выше подобно хищной рыбе, чей плавник выглядывает из воды. – Если смерть единственный выход, который можно получить от твоих рук, то я согласен. Мученик смотрит слишком смело. Неправильно. Уголки губ его подрагивают в улыбке. Лжет же самому себе, но нужно же отвлечь. Хищнику перебороть хищника. Даже когда знает что в смертельной схватке ему не выжить, единственный способ победить - перехитрить. Зато Ериичи с горчинкой улыбается в ответ. Никогда не купляется на его провокации. Все равно что пустой звук для него. Крепкая рука скользит вверх, к бледной шее, зажав, но не до хруста костей, как хотелось бы на самом деле. Бардовые глаза смотрят в душу существа, если она у того вообще была, терзают ее, поджигают и нагнетают большего мрака. – Я думал, ты ее боишься. Смерти. Он говорит честно и серьезно. Но владыка демонов на самом деле и сам ответа не знает, просто пытается хотя бы царапнуть чужую душу в ответ, пока тонет в этих холодных глазах, которые слишком похожи на обжигающий костер. – Так оно и есть. До сих пор боюсь, но сейчас...Даже лезвие твоего клинка кажется горячим, приятным. И ты не выглядишь как синигами, в облике которого я обычно представлял смерть. Охотник молча выслушивает, и Музан видит, как его такие же идеальные, тонкие брови на долю секунды поползли вверх, пока в своей умной голове он что-то обдумывал. Воздух на улице холодный, но и его тварь не чувствует как-то совсем. Ветер застыл, перестал играться с опавшими, осенними листьями. Звери спрятались глубже в лес, будто бы уже холодная зима пришла качать свои права. Всего этого именно в этот момент не существовало. Только чужие глаза, в которых Музан начал искать что-то нужное ему. Недостающий пазл для своей собственной души. Храбрость берет на сей раз свое, и он протягивает руку, чтобы коснуться лица мужчины подушечками пальцев. Прекрасно знает, что для Ериичи это все равно, что укол ледяной сосульки, но для демона - это наоборот вечно горящий, горячий костер, способный растопить глыбу льда в его сердце. Или же сердцах. Хочет насладиться этим теплом, даже если доведет до ожогов. Истребитель даже не знает, как реагировать, в конце концов, просто накрыв его руку своей. И тогда Музану стало еще теплее. – Ты пытаешься меня очаровать. Соблазнить, и потом вонзить свои клыки, когда я потеряю бдительность, чтобы выпотрошить. Он утверждает, чуть сжав чужую ладонь. Черт, у Музана бы это правда получилось. Он до жестокости красив. Особенно при лунном свете. Но Музан удивляет и на сей раз. – Нет. Я бы никогда не смог это сделать с тобой. Это, наверное, последняя капля. Ериичи горько усмехнулся, затем, беря его на руки, откинув катану в сторону, будто уже не боясь монстров в темноте из детских фантазий. Они удаляются в направлении, известном только им.

***

Когда он смотрел, как сгорают людские дома в его темном списке тех, кто имел хоть какие-то связи с ним, он...Ничего не чувствовал. Все связки привязанности во всех семи сердцах в его теле давно порваны и восстанавливать их он не собирался. Руки сжимают собственные локти до крови и мяса, хотят это сделать, но хозяин даже не знает, что его останавливает. Сам момент, застывший перед его глазами слишком прекрасен, чтобы отвлекаться на что-либо еще. Очередная деревня стерта с лица земли, свидетели уничтожены, улики стерты. Мысль о том, что осталось немного, прежде чем весь свет забудет о когда-то существовавшем, великом охотнике Ериичи Цугикуни, заставляла уголок губ приподняться, символизируя какую-то извращенную улыбку психованного. Ну ты же сам меня до этого довел. У нас все могло бы получиться. Если бы ты не вонзил клинок мне в спину. Рядом появляется знакомый силуэт. Кокушибо, словно черть, вылезший из ада, вышел из горячего пламенища, вставая рядом с Музаном – Мой Господин. Здесь мы закончили. Музан рад это слышать. Секунду, он еще раз осматривает дельце своих испорченных рук, прежде чем закрыть глаза, и развернуться, побредя прочь – Уходим.

***

Все внутри сгорает, принимая облик горьковатого пепла. Пламя гнева и ненависти поднимается высоко, где-то над затворками разума. Перед глазами неясная пелена. Они не хотят видеть эти чертовы серьги на каком-то сопливом мальчишке вновь. Это неправильно. Они с Кокушибо думали, что избавились от всего, что связано с ним. Самолично уничтожали деревни, сжигали записи, людей, перерезали им глотки, уничтожая любые знания об этом ублюдке. Все, что только было и могло быть. У него не могло быть детей. Никаких потомков. Только вот какой-то новый мальчишка с его серьгами из нового поколения, до тяжелого падения сердца похож на него. Это было невозможно. Что-то они все же упустили. Ладно. Я сделаю с ним то же самое, что заслуживал и ты. Уничтожу. Я оскверню память о тебе прежде, чем он успеет понять, наследником какого великого человека являлся. Он будет страдать, Ёриичи, он будет страдать по твоей вине, из-за тебя и твоей ошибки. Как и положено. Музан давно не отрицает тот факт, что даже спустя тысячелетие, так и не смог забыть свою первую любовь. Даже если та оказалась неудачной, он нашел ее в ком-то другом...Прикрываясь за слепой жаждой мести. Мертвого это к жизни не вернет, но где-то там, в мире ином, он все еще надеется... На лучшую жизнь с ним.

Крик солнца пролетел и не глумясь,

Дьявол отошел назад даже не молясь,

Ни за чужую, ни за свою жизнь, со смертью шепчась,

Потому что все воспоминания угасли, в пепел обращась.