Ремиссия.

Ночь встретила Скорую проливным дождём. Сирена выла в такт дворникам, которые едва успевали смахивать воду с лобового стекла. Джаст лежал на жёстких носилках, пристёгнутый ремнями, и каждое движение фургона отзывалось тупой болью в груди. Он почти не помнил, как оказался в машине — только ощущение собственного тела, которое вдруг перестало слушаться, и голос соседки Ники: «Джаст, ты весь белый, я звоню, я звоню!» Фельдшер — молодая девушка с косичками, выбивающимися из-под шапочки — мерила давление каждый пять минут. Цифры становились только хуже. — Держись, — сказала она, втыкая катетер в вену на сгибе локтя. Джаст хотел ответить, но язык показался ватным. Он только сжал зубы и закрыл глаза. В приёмной его встретил шум: голоса, шаги, писк мониторов. Джаста переложили на каталку и куда-то покатили — быстро, слишком быстро для больницы, где обычно всё тянут. Лампы на потолке сменяли одна другую, и он успел насчитать семь, прежде чем его вкатили в лифт. — Гемоглобин – пятьдесят, — доложил кто-то справа. — Тромбоциты на нуле. КТ показывает множественные очаги в костях таза и позвоночнике. — Анализ крови на бластные клетки готов? — это был уже другой голос — низкий и спокойный. Но Джаст почему-то уцепился за него. — Через десять минут. — Как только — ко мне. Лифт остановился. Каталку выкатили в длинный коридор, пахнущий хлоркой. Джаст повернул голову и увидел фигуру в зелёной форме — мужчину лет тридцати с небольшими и резкими чертами лица и с тёмными кругами под глазами. Врач не смотрел на пациента. Он листал распечатки анализов, которые ему сунули в руки по пути. — Палата тридцатая, — бросил он медсестре. — Подключаем к монитору. Экспресс-трансфузия эритроцитарной массы. И пусть лаборанты не спят — мне нужна миелограмма к утру. Он наконец посмотрел на Джаста. — Ты меня слышишь? – спросил врач. Горло пересохло. Джаст кивнул. — Я твой лечащий врач – Нео Архангел. Сейчас мы начнем стабилизацию. Дыши ровно. О боли говори сразу — не геройствуй. Понял? — Понял, — выдохнул Джаст. Первые сутки слились для Джаста в один сплошной кошмар. Его кололи каждые два часа — то в вену, то внутримышечно, то брали кровь из пальца, из подключичного катетера, который поставили под местной анестезией. Температура подскакивала до сорока, потом падала до тридцати пяти, и его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Нео появился в палате раз за разом. Он проверял мониторы, менял дозы препаратов, шептался с медсёстрами. Иногда садился на край койки и смотрел на лицо Джаста. — Ты молодой, — сказал он как-то под утро, когда Джаст очнулся от очередного кошмара. — Организм цепляется, это хорошо. — Я умру? — спросил Джаст. Горло саднило, губы потрескались. — Сейчас не умрёшь. А дальше — посмотрим. Он не врал, и не рассыпался в ложном оптимизме. И Джаст почему-то был благодарен за это. Врать в его состоянии было бы оскорбительно. На третьи сутки пришли результаты миелограммы. Нео прочитал их дважды, потом перечитал третий раз, положил на стол и долго смотрел в окно. За окном серое небо давило на крыши, и казалось, что весь мир выцвел. — Более восьмидесяти процентов бластных клеток, — сказал он заведующему отделением. — Острый лейкоз, агрессивный вариант. Без терапии — неделя, максимум две. С терапией... — С терапией шансов мало, — закончил за него заведующий, пожилой врач с добрыми морщинами вокруг глаз. — Нео, мы оба это понимаем. Пациент молодой, но поражение костного мозга слишком глубокое. Мы можем начать индукционную химиотерапию, но велик риск, что он не вывезет. Летальность при таком раскладе — процентов семьдесят. — Восемьдесят, — поправил Нео. — Я читал свежие обзоры. — И ты всё равно хочешь попробовать? Нео повернулся к заведующему. — Я хочу дать ему хотя бы шанс. Даже если он один из ста. Нельзя просто взять и сдаться, потому что цифры плохие. Он живой человек, достойный шанса. Заведующий вздохнул, но кивать не стал — просто махнул рукой. — Делай, как считаешь нужным. Но отчёт о рисках подпиши. Химиотерапию начали на четвёртый день. Это был ад. Джаст не знал, что тело может так болеть. Каждая клетка, каждая косточка, каждый миллиметр кожи — всё горело, ныло, выло. После первого введения препаратов его вырвало желчью — хотя он не ел уже сутки. Потом поднялась температура, которую не сбивали даже два укола жаропонижающего. Он лежал в луже собственного пота, одежда прилипала к телу, и он не мог пошевелиться, чтобы позвать на помощь — сил не было даже на то, чтобы открыть глаза. — Держись, — услышал он голос Нео. — Это нормальная реакция. Клетки лейкоза гибнут, и организм борется. Ты справишься. Чья-то прохладная рука легла на лоб. Джаст не знал, была это медсестра или врач. Но рука не убиралась долго — минуту, две, пять. И жар стал казаться чуть меньше. На восьмой день у Джаста начался сепсис. В анализах нашли бактерию, которая не реагировала на стандартные антибиотики. Состояние ухудшалось с каждым часом: давление падало, сатурация ползла вниз, сознание мутилось. Джаст бредил — звал какую-то женщину, просил прощения, плакал во сне. Ночью в палату зашла дежурная медсестра и чуть не вскрикнула: на мониторах цифры были почти критическими. Она побежала за врачом, но Нео уже был тут — он вообще не уходил. Сидел в ординаторской, пил остывший кофе и перечитывал историю болезни сотый раз. — Переводим в реанимацию, — сказал он, входя в палату. — Готовь всё для центральной вены. И срочно — консультацию реаниматолога. — Нео, — медсестра запнулась. — Твоя смена закончилась в восемь вечера. Уже час ночи. Может, вызовем дежурного? Нео даже не посмотрел на неё. Он уже натягивал перчатки, проверял ампулы на столике, и пальцы его двигались быстро. — Я сам, — сказал он. Той ночью они боролись за Джаста шесть часов. Нео ставил катетер в подключичную вену — руки почти не тряслись, хотя под глазами залегли синие тени. Потом подбирал комбинацию антибиотиков, потом вручную — аппарат ИВЛ уже стоял наготове — вентилировал пациента мешком Амбу, пока реаниматолог не подоспел. Под утро сепсис отступил — антибиотики сработали. Давление стабилизировалось. Джаст открыл глаза — мутные и непонимающие и посмотрел на Нео. — Живой, — сказал врач. И улыбнулся в первый раз за всё время. Джаст не мог улыбнуться в ответ — слишком слаб. Но его губы дрогнули. А потом случилось то, во что никто не верил. Через двадцать дней после начала терапии Нео позвонили из лаборатории в четыре утра. Он спал в ординаторской на продавленном диване, накрывшись белым халатом, и телефон заставил его подскочить как ошпаренного. — Слушаю, — голос хриплый, спросонья. — Нео, это Кэтрин из цитологии. Я тут перепроверила анализ пациента из тридцатой палаты — Джаста. У тебя минуты есть? — Говори. — Бластных клеток — меньше пяти процентов. Полная ремиссия, Нео! Я пересчитала три раза. Всё чисто. Нео замер. Трубка выскользнула из пальцев и ударилась о пол. Он сидел, глядя в стену, и не мог поверить. Потом встал, натянул кроссовки — второпях перепутал правый и левый — и почти бегом бросился в палату. Джаст спал. Лицо его было бледным, но уже не серым, как неделю назад. Дыхание — ровным. На мониторе — нормальные цифры. Нео сел на стул рядом с койкой на котором просидел десятки ночей, которые не должен был дежурить. Снял очки, протёр их краем халата и долго смотрел на спящего парня. — Ты будешь в порядке, — сказал он тихо. — Ты будешь жить! И заплакал. Беззвучно, пряча лицо в ладонях, чтобы никто не увидел. Через три дня контрольный анализ подтвердил ремиссию. Потом ещё один, и ещё. Костный мозг Джаста очищался так стремительно, что даже заведующий, старый скептик, развёл руками. — Я не знаю, как это объяснить, — сказал он на врачебной конференции. — Ни протокол, ни статистика не предсказывали такого. Может быть, возраст пациента. Может быть, особенность метаболизма. А может быть... Он не договорил. Все посмотрели на Нео, который сидел в углу, поджав губы, и не проронил ни слова. Когда Джасту объявили, что его выписывают, он не поверил до последнего. — Это точно? — спросил он у Нео, который стоял в дверях палаты с подписанными документами в руке. — Я не вернусь через неделю? — Не вернёшься, — ответил Нео. — Ремиссия стабильная. Контрольный анализ через месяц. Джаст смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Тридцать семь дней. Почти пять недель ада, капельниц, ночных кошмаров. И всё это время Нео был рядом! — Спасибо, — выдавил Джаст. Горло сжалось, и одно слово вышло хриплым, почти неслышным. — Я... я не знаю, как... — Не надо, — перебил Нео. Он сунул руки в карманы халата и сделал шаг назад, к выходу. — Собирай свои вещи и иди. Больше не болей, Джаст. Он развернулся и вышел в коридор. Джаст собрался быстро. Сумка с вещами, которую привезла Ники, так и лежала нетронутой — всё, что в ней было, казалось чужим. Он надел джинсы, которые висели на похудевшем теле, футболку, растянутую на плечах, и на минуту замер перед зеркалом в коридоре отделения. Совсем другой человек! Бледный, с кругами под глазами, но живой. Живой! — Ну чего стоишь? — позвала его знакомая медсестра Новикони. — Давай, на выход. Нео уже внизу, говорит, последние бумаги подпишет. Джаст кивнул. Ноги дрожали — то ли от слабости, то ли от волнения. Он спустился на лифте, прошёл через холл, где когда-то его вкатили на каталке. Дверь на улицу была открыта — в неё врывался свежий ветер и запах мокрого асфальта. После больничной стерильности это пьянило. Нео стоял на крыльце, прислонившись к перилам. Без халата, в белой толстовке и джинсах — впервые Джаст видел его так. Он что-то писал, хмурясь на солнце, которое вдруг выглянуло из-за туч. — Нео, — позвал Джаст. Тот поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление, облегчение, может быть, даже грусть. Но он быстро спрятал это за привычной маской спокойствия. — Бумаги готовы, — сказал Нео, протягивая папку. — Здесь выписной эпикриз, рекомендации, рецепты. Если что-то случится, звони в отделение, скажешь... Он не договорил. Потому что Джаст вдруг шагнул вперёд — неуклюже, ещё не привыкший к собственному телу, которое за пять недель забыло, как двигаться легко. И потом подпрыгнул. Прямо в руки Нео, обхватив его за шею, прижавшись всем телом, как утопающий к спасательному кругу. — Спасибо, — выдохнул Джаст ему в плечо. Голос дрожал, и слёзы уже текли по щекам, и он не мог, просто не мог их остановить. — Спасибо Вам, спасибо, спасибо... Нео замер. Всё тело его одеревенело — он не знал, что делать с чужими объятиями, как отвечать на чужую боль и благодарность, которые выплёскивались через край. Он всегда держал дистанцию. Потому что врач не должен плакать вместе с пациентами. Потому что, если позволить себе один раз — потом уже не остановишься. Но Джаст пах больницей, страхом и отчаянием, которое наконец-то отпустило. И руки его дрожали. И он был такой тонкий, почти невесомый — вся эта борьба съела его изнутри, оставив одни рёбра и надежду. Нео медленно, преодолевая себя, поднял руки. Положил одну на спину Джаста — осторожно, боясь надавить слишком сильно. А потом прижал его к себе. Они стояли так посреди больничного крыльца под моросящим дождём. Медсёстры выглядывали из окон и улыбались. Заведующий, проходя мимо, сделал вид, что ничего не замечает. А Джаст всё не отпускал. И Нео не торопился отпускать. — Я вас не забуду, — прошептал Джаст ему в плечо. — Никогда! — И не надо, — ответил Нео, наконец отстраняясь. Он посмотрел на Джаста в упор — мокрого, с красными глазами, счастливого и растерянного одновременно. — Но жить ты будешь дальше без меня. Понял? Жить!