Прокол

— Я хочу проколоть язык. Ну началось. Да, это определенно не те слова, что ожидаешь услышать в восемь утра воскресенья. Серьёзно, в такое время надо спать и видеть десятый сон. — Это ещё что такое? Ни Джон, ни Лололошка не спали. После бурной ночи с тусовки в кровать все упали без задней мысли. Но чёртов режим, выстроенный годами, давал о себе знать даже в такой ситуации, когда на нормальный сон оставалось так мало времени. Организм всё равно встал в пресловутые семь утра. Так вот и вышло, что голубки лежали в кровати без дела и без сна. Лололошка лежал на спине, безвольно вертя у себя перед глазами руку Джона. Сам же Джон продолжал лежать на боку, стараясь зацепиться за краешки сна, что ещё вертелись в голове. Ровное дыхание, закрытые глаза — мало что в нём выдавало бодрствование. Но Лололошка определённо решил добавить красок в такое светлое утро. Ну блин — Вчера... — слова толком не шли к горлу. — Вчера, когда Фран рассказал про свою новую должность, я заметил... заметил, что он проколол язык. — Красиво? — Да... Но, когда я его про это расспросил... он сказал, что сильно жалеет об этом. Джон понял, что диалог явно намеревается стать чем-то больше чем утренний чепухой. Из-за чего тому пришлось подползти ближе к своему парню. — А ты? Не боишься об этом пожалеть? — Даже если пожалею... Я слишком много в этой жизни пережил сожалений, так что ещё одно точно мне не навредит. Молчание стало Ло ответом. Джон смотрел в глаза на против, явно намеревался что-то сказать. — Хм... А обо мне ты сожалеешь? — Нет... — Лололошка неуклюже вывернулся в объятиях Джона на бок, тыкаясь своей макушкой в чужую шею. — Нет, о тебе я никогда не пожалею.

...

В тот же день вечером Ло максимально старался не тревожить лицо. Каждая мышца на лице отдавалась болью. Во время процедуры прокалывания никаких обезболивающих не давали, так как сама махинация не считалась сильно болезненной. Сказали только, что, если после отёк сильно увеличится — принять ибупрофен. Язык, как и само лицо, опухли практически сразу, а про боль и говорить было страшно. В расход шла вторая таблетка. — Ну как ты там? Джон, только что приготовивший свежую кружку кофе, присаживается рядом. Немного отпив, тот улыбается, глядя на своего парня. — Болит? — Офань. Джон неприлично ржёт. Чашка кофе оказалась под угрозой разлиться повсюду.

...

На следующие дни боль потихоньку отошла, но сильные отеки всё ещё оставались, и от них просто некуда было деться. — Доброе утло. — Добрейшего, моё шепелявое недоразумение. Закатывая глаза на эту фразу, Лололошка достаёт из холодильника бульон. Из-за прокола жевать еду было просто страшно. Язык, особенно первое время, ощущался просто инородным предметом. Есть какую-либо еду было просто невозможно, и Джон, видя проявления заботы, быстро сварганил бульон. Для красоты он сначала сварил там овощи с мясом, а после их размолол. И всё бы хорошо, если бы они дружно не забыли убрать размолотые продукты в холодильник. От бедного супа так и остался только бульон.

...

— Хм... А целоваться с ним так же? Лололошка непонимающе поднимает взгляд от документов. — С кем «с ним»? — С проколом, Ло. — Узнаем через две недели. Мастер, что делал прокол, сообщал: свежую рану (чем, собственно, и являлся пирсинг) не тревожить. Новые бактерии не запускать, чужую микрофлору не трогать. — Господи, как же долго идёт время. — Говоря это, Джон ложится на стол с раскиданными документами. — Харрис, немедленно слезь, иначе время для тебя остановится навсегда. Джон с поднятыми вверх руками, в знак применения, встаёт и отходит. Не забыв перед этим чмокнуть парня в щеку. Уже уходя из комнаты, на самом пороге двери, тот оборачивается и говорит: — Я люблю тебя. Ло, не поднимая взгляда, отвечает: — И я тебя.