«Птица»

Лена шла домой после репетиции в «Непоседах». Они готовились к выступлению, поэтому занимались дольше обычного. Папа в командировке, мама сегодня в ночную смену – она работала медсестрой в больнице, и такие дежурства выпадали часто. Забрать Лену было некому, пришлось идти пешком. Она шагала по районам пятиэтажек. Серые дома, мрачноватые улицы. В этом дворе до сих пор не починили уличные фонари ашинально отметила она, но не придала значения, лишь поправила сумку на плече. В ушах играл Цой в мп3-плеере, и Лена терялась в своих мыслях. Два дня и снова в школу. Ещё чуть меньше месяца до лета. Погода уже хорошая, середина апреля, даже не хотелось домой. В пустую квартиру. С Юлькой бы сейчас погулять. Просто так. Без повода. Интересно, она сейчас чем занимается? Наверное, опять с дружками своими где-то шляется. Или дома сидит, слушает музыку. Лена поймала себя на том, что улыбается, и одёрнула себя. Глупости. Она свернула на привычную дорожку мимо гаражей. Все тут ходили – это был самый быстрый проход к соседнему дому. Узкий проём между ржавыми железными гаражами, земля, усыпанная осколками и мусором. Лена не оглядываясь пошла вперёд, под ногами хрустнуло что-то, она даже не посмотрела. Тут всегда то стекло, то ещё какая-то дрянь. Она почувствовала это раньше, чем услышала. Шаги позади. Тяжёлые. Чужие. Лена ускорила шаг, но не успела. Её схватили сзади, резко, грубо. Огромная ладонь зажала рот, вторая рука сдавила поперёк груди, прижимая к чужому телу. Запах перегара ударил в нос – резкий, тошнотворный, смешанный с запахом дешёвого табака и немытого тела. Лену замутило. Она попыталась закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Сумка сползла с плеча, плеер выпал из кармана, наушники выдернулись и мир стал оглушительно тихим, только его дыхание, хриплое, над ухом, и стук её собственного сердца где-то в горле. Её потащили в пространство между гаражей. Она вырывалась, била локтями, пыталась укусить ладонь, закрывающую рот. Тело билось в панике, адреналин хлестал по венам, мысли заметались: «Нет, нет, нет, пожалуйста, нет…» Её ударили кулаком в бок, так сильно, что перед глазами всё поплыло, а из лёгких вышибло воздух. Боль была тупой, горячей, растекающейся по рёбрам. Тело задрожало от страха, от боли, от непонимания, что происходит, за что, почему она? Очередное рыдание, попытка закричать и снова удар – на этот раз по лицу. Что-то хрустнуло. Губа лопнула, и рот наполнился вкусом железа, тёплым, солоноватым. Крепкая рука сжалась вокруг её горла, пальцы грубые, как наждачка, с обломанными ногтями сдавили так, что она захрипела и в глазах потемнело. Девочка чувствовала, как пульс бьётся в висках, в кончиках пальцев, в горле, которое сжимали всё сильнее. Противные слова, она не разбирала их, только слышала тон, грязный, похотливый и ощутила прикосновения к бедру – чужие, грубые пальцы сжали кожу через джинсы. И тогда она наконец поняла. Не деньги. Не телефон. Не сумка. Ничего из этого ему не нужно. Нужна она. Следующие полчаса длились вечность. Её одежду рвали. Она слышала треск ткани, чувствовала, как холодный апрельский воздух касается обнажённой кожи. Удары о железную стенку гаража – раз, другой, третий и холод металла, впивающийся в спину, в позвоночник. Острая боль в затылке от удара о ржавое железо. Боль. Адская, раздирающая изнутри боль, такая, что она не могла дышать, не могла думать, только существовать в этом бесконечном, невыносимом «сейчас». Чужие руки на её теле, везде, где она никогда никому не позволяла прикасаться. Она чувствовала всё это внутри себя – это было как нож, как что-то инородное, грязное, неправильное. Она рыдала, думая о доме, о маме, которая сейчас на дежурстве и даже не знает, что её дочь… Чем громче она плакала, тем сильнее сжимались пальцы на её горле, перекрывая дыхание. В какой-то момент она перестала чувствовать своё тело – только боль, только страх, только бесконечное унижение. Это было грязно. Больно. Мерзко. Потом он ушёл. Просто разжал руки, оттолкнул её, как сломанную куклу, и ушёл. Шаги стихли. Лена осталась лежать на холодной, мокрой земле между гаражами. Она не могла встать. Тело не слушалось, чужое, грязное, изломанное. Кровь стекала по внутренней стороне бёдер – горячая, липкая, и уже подсыхала на коже. Между ног всё горело, саднило, пульсировало болью. Во рту вкус крови и чего-то ещё, от чего хотелось блевать. В голове пустота. Она не помнила, сколько так пролежала. Минуту. Десять. Час. Потом что-то щёлкнуло в голове. Домой.. надо домой. Она поднялась медленно, цепляясь за ржавую стенку гаража. Ноги дрожали и подкашивались, каждый шаг отдавался резкой болью внизу живота. Трусы порваны и валяются где-то там, она даже не стала искать. Юбка влажная, в грязи и крови, ткань липла к бёдрам. Куртка разорвана на плече. Сумка.. Где сумка? Вон там, плеер тоже. Она подобрала его, экран треснул, но всё ещё работал, наушники болтались. Она машинально засунула их в карман. Лена пошла. Каждый шаг отдавался болью. Она шла и смотрела прямо перед собой, на серый асфальт, на лужи, на своё отражение в тёмных витринах. Не узнавала себя. Не плакала. Слёзы кончились там, между гаражами. Дверь подъезда. Лифт не работал, как всегда. Она поднялась пешком на четвёртый этаж, держась за перила. Ключи. Они в сумке. Руки дрожали так, что она едва попала в замочную скважину. Дома никого. Тишина. Она закрыла дверь на замок. Прислонилась к ней спиной, чувствуя лопатками холодное дерево. Сползла на пол. Посидела так немного. Потом встала и пошла в ванную. Горячая вода. Почти кипяток. Она стояла под душем и смотрела, как розовые разводы стекают по ногам в слив. Тёрла кожу мочалкой до красноты, до саднящей боли. Особенно между ног, где всё ещё чувствовалось его присутствие. Хотелось содрать с себя всю кожу, снять, как грязную одежду, и выбросить. Но кожа не снималась, она оставалась и на ней его следы. Синяки на запястьях, на горле, на бёдрах, ссадины на спине от ржавого железа, разбитая губа, распухшая, с запёкшейся кровью. Лена выключила воду. Села на пол ванной, обхватила колени руками. Вода капала из крана. Она не знала, сколько так просидела. Потом встала. Надела старый махровый халат, в котором всегда ходила дома. Забралась в угол дивана, поджала ноги, укрылась пледом с головой. Свет не включала. В голове было пусто и гулко. Только иногда всплывали обрывки: запах перегара, хруст стекла под ногами, его дыхание, его пальцы внутри. Она зажмуривалась, но это не помогало. Она смотрела в одну точку на стене и думала только одно: «Почему я? Я просто шла домой. Я ничего не сделала. Почему я?» А потом: «Я грязная. Я теперь всегда буду грязная. Он внутри меня. Я чувствую его до сих пор». Телефон завибрировал где-то в сумке. Она не пошевелилась. Ещё раз. И ещё. Потом тишина. Через какое-то время, она не знала, сколько прошло, в дверь позвонили. Лена не двинулась. Звонок повторился. Длинный, настойчивый. Потом голос, приглушённый дверью, но узнаваемый: — Катина. Открой. Я знаю, что ты дома. Ты трубку не берёшь. Открой, Лен. Тишина. — Лен, я серьёзно. Я сейчас дверь вынесу. Ты меня знаешь. Лена медленно, как во сне, поднялась с дивана. Подошла к двери. Посмотрела в глазок. Юля стояла на площадке – растрёпанная, злая, в расстёгнутой куртке, несмотря на прохладу. На скуле свежая царапина, видимо, с кем-то уже успела сцепиться. Лена открыла дверь. Юля шагнула внутрь, открыла рот, чтобы что-то сказать — и замерла. Она смотрела на Лену секунду, две, три. На разбитую губу. На синяки, проступающие на горле. На то, как Лена стоит — сгорбившись, обхватив себя руками, будто пытаясь стать меньше. На пустые, стеклянные глаза. Юля медленно закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. — Лен… — голос прозвучал тихо, не похоже на неё. — Лен, что… Лена молчала. Просто стояла и смотрела куда-то сквозь Юлю. Юля сглотнула. Её лицо изменилось, ярость, которая была там секунду назад, ушла. Осталось что-то другое. Что-то холодное, опасное. Так смотрят, когда принимают решение, после которого нет пути назад. Она не стала задавать вопросов. Просто сняла куртку, бросила на пол. Подошла ближе. Медленно, как к раненому зверю. Протянула руку — не касаясь, просто ладонью вверх, между ними. — Пойдём, — сказала она. — Пойдём на кухню. Я чай сделаю. Или просто посидим. Хочешь — молча. Лена перевела взгляд на её ладонь. На Юлины пальцы — с облупленным чёрным лаком, с парой свежих ссадин. Что-то дрогнуло в её лице. Она не взяла руку. Но пошла на кухню сама. Юля за ней. Юля знала кухню рыжеволосой как свою собственную. Лена села за стол, сжимая полы халата и стягивая их всё сильнее, словно пытаясь скрыть своё тело. В голове до сих пор крутилось только одно, то, что случилось. Больше ни одной мысли. В ушах звенело. Часы на стене тикали. На улице дождь всё так же барабанил по стеклу, крупные капли стекали вниз, размывая вид на тёмный двор. Юля молча поставила чайник на конфорку и села напротив. Взглянула на подругу. Сердце сжималось от того, как выглядела Лена. Сегодня в школе она была счастливой, смеялась, улыбалась, ругала Юлю за то, что та снова решила прогулять репетицию. А теперь… пустой взгляд, устремлённый в одну точку, синяки на шее, на руках, разбитые костяшки пальцев, содранные колени. Ни следа от прежней Лены. Её тело безудержно дрожало. Юля сжала ладонь в кулак и осторожно коснулась плеча подруги. Лена не оттолкнула. Только почувствовав объятия, она всхлипнула. — Плачь… только не сиди так. Слёзы — лучше. Лен… Ты можешь говорить? Девушка мотнула головой. Попыталась что-то сказать, про дорогу, про гаражи, но голос дрожал, слова сбивались, и она лишь зарыдала сильнее. Горячие слёзы катились по щекам. Юля осторожно сдвинула её волосы, оглядывая шею. Следы пальцев на бедре, там, где халат чуть приоткрылся, виднелись такие же. К горлу Юли подступил ком. Было невыносимо видеть её такой. Она провела пальцами по Лениной щеке, утирая слёзы, и почувствовала, как та прижалась к ней всем телом. Как слёзы пропитывают футболку. Как сбитое дыхание бьётся совсем близко. Юля не двигалась. Только гладила её по волосам, медленно, осторожно, боясь сделать больно или напугать. Чайник закипел и выключился с тихим щелчком. Она не встала. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Лена не ответила. Но её пальцы, до этого безжизненно лежавшие на коленях, медленно, едва заметно, сжали край Юлиной футболки. Юля почувствовала это слабое движение и замерла. Что-то внутри неё. то, что она обычно давила, прятала за колкостями и показной грубостью, дрогнуло и разлилось теплом. Она опустила взгляд на Ленину макушку, на рыжие волосы, спутанные и всё ещё влажные после душа, и почувствовала, как к горлу подступает совсем другой ком. Не от ужаса перед тем, что случилось, а от острой, почти болезненной нежности. Она любила её. Не как подругу, как-то иначе, глубже, сильнее. И от осознания, что кто-то посмел тронуть её Лену, внутри поднималась тёмная, холодная ярость. Она никогда не умела это выражать словами. Юля умела только действовать, защищать, быть рядом. Но сейчас, кажется, и этого было достаточно пока. — Я тебя не брошу, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Слышишь? Ты не одна. Я с тобой. Лена всхлипнула и сильнее вжалась лицом в её плечо. Её плечи дрожали, но слёзы уже не текли — просто сухие, рваные вздохи. Юля продолжала гладить её по голове, перебирая пряди, иногда касаясь кончиками пальцев шеи там, где не было синяков. — Я чай заварю, — сказала она через какое-то время. — С ромашкой, видела у вас там. Ты будешь? Лена слабо кивнула. Юля осторожно высвободилась из её хватки, встала, снова включила чайник. Нашла на полке Ленину любимую кружку, белую, с нарисованным рыжим котом. Насыпала две ложки сахара, залила кипятком, бросила пакетик с чаем. Вернулась к столу, поставила кружку перед Леной. — Пей, аккуратно только. Лена послушно обхватила кружку ладонями. Пальцы дрожали так, что чай чуть не расплескался. Она сделала глоток — горячо, сладко. Ещё один. Тепло разлилось внутри, но не могло достать до той ледяной пустоты, которая поселилась где-то под рёбрами. — Он… — голос Лены прозвучал глухо, не похоже на неё. — Он был… я не видела лица. Темно там. Но я запомнила… Она замолчала. Сглотнула. — Не торопись, — сказала Юля. — Если не хочешь — не говори. — От него пахло дешёвыми сигаретами, кажется без фильтра, знаешь такие.. И… — Лена зажмурилась. — У него на руке… здесь, — она коснулась своего запястья, чуть ниже большого пальца, — наколка. Птица. Или что-то такое. Я не разглядела толком. Было больно смотреть. Юля молча кивнула, запоминая. Птица на запястье, дешёвый табак. Этого мало, но хоть что-то. Лена снова замолчала, глядя в кружку. Пальцы сильнее сжали керамические стенки. Юля видела, как её лицо меняется — как воспоминание снова затягивает её туда, в темноту между гаражами. Глаза стекленели, дыхание стало поверхностным, частым. — Лен. — Юля накрыла её ладони своими. — Ты здесь. Со мной. На кухне. Чай пьёшь. Смотри на меня. Лена подняла взгляд, в нём читался ужас пополам с пустотой. — Вот так. Дыши, медленно. Вдох, выдох. Она дышала вместе с ней, не отпуская рук. Постепенно Ленино дыхание выровнялось, плечи опустились. Веки отяжелели. — Я устала, — прошептала она. — Иди спать. Я посижу рядом. Юля помогла ей подняться, довела до кровати. Лена легла, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Юля села на край, спиной к стене. Смотрела в тёмное окно, слушала, как дождь стучит по стеклу, и ждала. Через несколько минут Ленино дыхание стало ровным, глубоким. Заснула. Юля посидела ещё немного. Потом осторожно встала, поправила плед, укрывая Лену до самого подбородка. Задержала взгляд на её лице, бледном, с разбитой губой, с синяком на скуле, который только начал проступать. Во сне Лена выглядела младше. Беззащитнее. Юля наклонилась и едва коснулась губами её лба. Легко, почти невесомо. То, что никогда не решилась бы сделать, если бы Лена не спала. — Я найду его, — прошептала Юля. Она выпрямилась и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь, на кухне вымыла кружку, поставила на место, надела куртку. Выйдя на лестничную клетку, Юля достала телефон и набрала номер. — Денис.. дело есть. Серьёзное. Я сейчас приеду. Брат Юли, Денис, жил в соседнем дворе, в такой же пятиэтажке. Двухкомнатная квартира на первом этаже, вечно прокуренная, с тяжёлыми шторами и старым кожаным диваном. Когда Юля вошла, там уже сидели двое его друзей – Лёха по кличке Лом и Серёга, которого все звали просто Серым. Оба лет по двадцать-двадцать два, оба из тех, кто вырос в этих дворах и знал здесь каждого. Не бандиты в классическом смысле, но люди, с которыми лучше не пересекаться. Хотя для своих они надёжные. Денис поднялся с дивана. Высокий, широкоплечий, со светлыми волосами, и тяжёлым взглядом. Он был старше Юли на шесть лет, но они были похожи, как две капли воды, та же резкость в движениях, та же манера смотреть прямо, не отводя взгляда. Юля вообще во многом была его копией, только более взрывной. Он знал, чем занимается его сестра, когда пропадает с дружками по вечерам, знал, что у неё есть нож и она умеет им пользоваться и не мешал. Волковы всегда стояли друг за друга. Лену он знал с детства мелкая рыжая девчонка, которая вечно таскалась за Юлей хвостиком, смешно морщила нос и краснела, когда он её дразнил. Как вторая младшая сестра. И когда Юля рассказала коротко, без эмоций, только факты, его лицо не изменилось, только взгляд стал ещё холоднее. — Птица на запястье, — повторил он. — Дешёвые сигареты и гаражи за школой. Найдём. Лом хрустнул пальцами. — Там не так много выблядков таких шарится. Пара дней и будет. Юля посмотрела на брата. — Я с вами буду, когда.. решать будете. Денис хотел возразить, но встретился с её взглядом. Там было что-то такое, что заставило его промолчать и кивнуть. — Хорошо. Но без глупостей. Юля не ответила.

***

Три дня спустя они его нашли. Мужик лет сорока, неопрятный, с противным круглым лицом и мутными глазами. Жил один в обшарпанной квартире на окраине района, перебивался случайными заработками, пил. На запястье старая, выцветшая наколка:орёл с расправленными крыльями. Курил сижки без фильтра, дешёвые. В тот вечер он как раз вышел из дома. И они ждали его у подъезда. Ден, Лом, Серый и Юля. Мужик их даже не заметил, пока не стало поздно. Удар в спину, мешок на голову. Грубо, быстро, без лишних слов, его затолкали в старую девятку Дениса и повезли за город. Всю дорогу Юля сидела на заднем сиденье рядом с ним и смотрела. На его руки, связанные пластиковым хомутом. На грязные ногти. На птицу на запястье. Она представляла, как эти руки хватали Лену. Как эти пальцы сжимались на её горле. Как этот рот, из которого сейчас вырывалось испуганное сопение, говорил ей грязные слова. Как он был внутри неё. Внутри у Юли всё кипело. Не просто гнев. Что-то большее. Холодное, тёмное, древнее. Она думала о Лене, о том, как та плакала, уткнувшись в её плечо, о синяках на шее, о пустом взгляде, о том, что Лена теперь, возможно, никогда не будет прежней и от этих мыслей хотелось не просто ударить, а разорвать, чтобы он чувствовал то же, что чувствовала Лена. Страх. Боль. Унижение. И ещё она думала о других, о тех, кого этот мужик, возможно, трогал до Лены, о девочках, которые не смогли рассказать, которых никто не защитил и которые до сих пор просыпаются в холодном поту и моются в кипятке, пытаясь смыть чужую грязь. Машина остановилась в лесу. Где-то далеко от города, где даже в апреле земля была холодной и влажной, а деревья стояли чёрными силуэтами на фоне серого неба. Фары «девятки» Дениса выхватывали из темноты корявые стволы и пожухлую прошлогоднюю листву. Вторая машина старая Лома остановилась позади, заглушив двигатель. Мужика вытащили из багажника, бросили на землю. Он ударился лицом о мёрзлую почву, заскулил. Сорвали мешок. Он зажмурился от света фар, заморгал, попытался встать, но Лом пнул его под колено, заставляя рухнуть обратно. Что-то громко хрустнуло и мужик взвыл. — Ты знаешь, за что, — сказал Денис. Это был не вопрос. Мужик посмотрел на него, потом на остальных. На Юлю, стоявшую чуть поодаль. В её глазах мелькнул страх. Дальше была расправа. Лом заломил мужику руки за спину, прижал коленом к земле. Серый задрал его рубашку, оголяя дряблую, волосатую грудь и живот. Денис достал нож, лезвие блеснуло в свете фар. Первый крик разорвал тишину леса, резкий, животный и кровь брызнула на чёрную землю, на ботинки Дениса. Птица на запястье исчезла, её больше не было, как и самого запястья в том виде, в каком оно было минуту назад, парень отрезал наколку вместе с кожей, отбросил в сторону и кровавый кусочек шлёпнулся в грязь. Мужик орал, извивался, умолял. Ему не отвечали. — Пальцы, — коротко бросил Ден. Лом перехватил руку мужика, растопырил пальцы, прижал к земле. Брат Юли наступил ботинком на запястье, фиксируя. Лезвие опустилось – раз, второй, третий. Фаланги отделялись с влажным хрустом, кровь хлестала толчками, заливая землю. Мужик уже не кричал, а выл, захлёбываясь слюной и слезами. Юля смотрела. Не отводила взгляд. Она видела, как пальцы, те самые, что сжимали горло Лены, лежат в грязи отдельно от руки, видела, как мужик дёргается в конвульсиях, как его лицо превращается в кровавую маску из слёз, соплей и грязи. И внутри неё что-то медленно, тягуче разворачивалось. Не жалость. Не отвращение. Что-то тёмное, горячее, почти голодное. — Дай мне, — сказала она. Ден обернулся. Посмотрел на неё, на её глаза, в которых плясали отблески фар, на сжатые кулаки и протянул нож. Юля взяла его, рукоять была тёплой и липкой от крови. Она опустилась на корточки рядом с мужиком. Он поднял на неё мутные, полные ужаса глаза. Изо рта вытекала слюна смешанная с кровью. Он что-то пытался сказать, губы шевелились, но выходил только сип. Она не слушала. Первый удар пришёлся в бедро,туда, где у Лены были синяки от его пальцев. Лезвие вошло глубоко, до кости. Юля провернула его, чувствуя, как плоть расступается, как мышцы рвутся под сталью. Кровь ударила горячей струёй, залила ей руку до локтя. Мужик взвыл, забился, но Лом держал крепко. Юля вытащила нож и ударила снова в пах. Глубже, с наслаждением, она хотела, чтобы он больше никогда не смог никого тронуть, лезвие рассекло всё, плоть разошлась, обнажая что-то тёмное, кровоточащее. Мужик закричал так, что с деревьев сорвались птицы. Юля не останавливалась, она резала его бёдра, его живот, его плечи – везде, где он касался её Лены. Кровь была повсюду: на её руках, на джинсах, на лице, горячие брызги попали на щёку, и она не вытерла их. Внутри неё росло что-то огромное, тёмное, почти экстатическое. Каждый всхлип этого ублюдка отдавался в ней волной жара. Она думала о Лене. О том, как та плакала, уткнувшись в её плечо, о синяках на шее, о пустом взгляде, о красных следах на её коже, от мочалки и собственных ногтей, следах попыток смыть его прикосновения. С каждым ударом ножа становилось легче, боль, гнев, она выпускала всё. Ещё Юля думала о других. О тех, кого этот мужик трогал до Лены... о девочках, которые не смогли рассказать, которых никто не защитил, которые до сих пор просыпаются в холодном поту и моются в кипятке, пытаясь смыть чужую грязь. Она представляла их лица – незнакомые, размытые, и била снова. За каждую, за всех. Это было не просто насилие. Это было признание в любви, её любви к Лене и не словами, а действием. «Я убью за тебя. Я разорву за тебя.» Когда мужик перестал кричать, а только хрипел, захлёбываясь кровью, Юля остановилась, её дыхание сбилось, грудь вздымалась. Она посмотрела на свою работу: кровавое месиво, которое когда-то было человеком, на дёргающиеся в агонии конечности, на остекленевшие от боли глаза. Она вытерла нож о его же рубашку и поднялось. — Это за неё, — сказала она тихо. — И за всех остальных. Он не ответил. Только булькал кровью. Денис тронул её за плечо. — Всё, поехали. Лом с Серым закончат. Юля кивнула. Молча пошла к «девятке». Села на пассажирское сиденье. Денис — за руль. Двигатель заурчал, фары развернулись, выхватывая из темноты Лома и Серого, которые уже деловито разворачивали брезент. — Куда его? — спросила Юля, когда они выехали на грунтовку. — Не твоя забота, — ответил Ден. — Скажем так, найдут не скоро или вообще не найдут. Юля кивнула. Ей было всё равно. В машине пахло табаком и бензином. Она смотрела в окно на пролетающие мимо тёмные деревья. Руки дрожали — не от страха, от адреналина, который всё ещё гулял по венам. На джинсах темнели пятна крови. Она поднесла ладонь к лицу, посмотрела на засохшие бурые разводы. По тёрла пальцы друг о друга, кожа была липкой. — Ты как? — спросил Денис, не оборачиваясь. — Нормально. Она не врала. Ей действительно было нормально, даже хорошо. Впервые за трое суток внутри не было того звенящего, сводящего с ума напряжения. Только пустота и странное, тёмное удовлетворение. Дома она долго мыла руки. Тёрла их тщательно смывая кровь из-под ногтей. Вода в раковине была красной, розовой, потом стала прозрачной. Юля смотрела, как она утекает в слив, и думала о том, что Лена сейчас, наверное, спит. Или не спит, смотрит в потолок и плачет. Потом села на кровать и долго смотрела в стену. Мыслей не было. Только картинка: птица на запястье, кусок кожи и его глаза полные ужаса, когда она резала его. Она никогда не думала, что способна на такое, но ради Лены – да. Ради Лены она была способна на всё. И ещё перед глазами вспылыло лицо Лены. Не то, изувеченное страхом, каким оно было на кухне, а другое. Из воспоминаний, когда они сидели на подоконнике в школе, и Лена смеялась, запрокинув голову, и солнце путалось в её рыжих волосах. Юля закрыла глаза. Завтра она пойдёт к Лене. Ничего не расскажет. Просто будет рядом. На следующий день Юля пришла без звонка. Дверь оказалась не заперта. В квартире было тихо, Лена сидела на диване, закутавшись в плед, и смотрела в одну точку на телевизоре. Услышав шаги, она не обернулась, только плечи чуть дрогнули. Юля молча села рядом. Не близко, но и не далеко. Они сидели в тишине, минуту, две, пять. Потом Юля медленно, очень медленно, протянула руку и накрыла Ленину ладонь своей. Та была холодной, почти ледяной, несмотря на плед. Юля не сжала, не переплела пальцы, просто положила сверху. Лена не отдернула руку. Её пальцы чуть дрогнули под Юлиной ладонью, а потом — едва заметно, расслабились. Юля смотрела в окно и молчала. Больше ничего не нужно было.