Another way & Unforgettable impression

Зима прошла и, казалось бы, всё: дальше только вперёд, с расцветом природы, нового времени для ещё молодого государства и его нового поколения. Позади Бенджамина Талмеджа было самое настоящее насыщенное время, потому сейчас уже – только закат. Дальше – не здесь, дальше – как-то потом, вероятно, но это «дальше» – пока неизвестно. Тусклая свеча больше ярко не сможет разгореться в глазах восьмидесятилетнего человека. Дышать тяжело, иной раз стоит удивиться: а как вообще столько времени организм может выдержать?.. Вдох, выдох… Свободное дыхание юности, ранней молодости, такой же яркий (допустим, как должна была гореть это свеча) свет в золотистых волосах, бодрое владение собственным телом и чрезмерно где-то серьезных, а где-то, действительно, чересчур рьяных мыслей, восприятия и острого представления. Пусть всё это время в жизни у мистера Талмеджа было смешанно с запахом пороха, крови, бед, разочарований, и… долгожданного результата, к чему шли столько много людей – их по итогу было бы намного больше, если бы так много не отдало свои жизни. Им повезло в чём-то, но и ему самому – не меньше. Полвека после (и даже чуть больше) он увидел сполна. Пусть ещё тогда, в ту пору, он никогда бы не подумал, на что способен. Насколько юноша, который должен был стать учителем, открыл в себе уникальные способности к уникальному направлению ведения борьбы. И уникально было то, что этому оказали поддержку. Невероятно было то, насколько значимо оказалось это направление, что внесло свой невероятно важный вклад. Практически весь свой путь и те факты Бенджамин Талмедж уносит с собой… Но ничто не было напрасным. – Джордж… – хрипло зовет ослабший пожилой человек, пытаясь не смотреть на слабогорящий источник света, как на то, что способно погаснуть, потухнуть в любой момент. – Да, отец, я здесь. Тебе что-то принести? – молодой человек, чуть старше тридцати лет находился всё это время рядом, разумеется, чтобы потом исполнить свой долг как сына, пусть самого младшего. Пусть ему самому на тот момент оставалось не так долго в этом мире... Бенджамин никогда открыто – только про себя – не усмехался своей юной увлеченностью не только принципами свободы и движения, борьбы за независимость, чего бы это не стоило. Ведь и это было не смешно: назвать сына в его честь. Отдать данное тому, кто так явно повлиял на жизнь молодого тогда человека, который дожил до глубокой старости. Ничто не было напрасным. Даже это влияние в ту пору – так это могло бы произноситься в обыденное время. Всё же более глубокую тайну мистер Талмедж уносит с собой. Он не мог себе позволить подобного, тем более – не владея собой сполна. Необходимо было всё время что-то кому-то доказывать, но ведь и это он уже самому себе доказал. Если вспоминает это сейчас, когда время уже на исходе. Это – было лучшее, что с ним случалось в то глобальное, непревзойдённое для него время. Уже позже была его замечательная семья: прекрасная супруга и дети. Но двое из них явно зовут за собой своего отца сейчас. Нет ничего хуже знать их с момента создания до преждевременной кончины – во время продолжающейся жизни родителя, пусть созданием руководит отчасти не только человек, и у каждого здесь своё отведённое время, никому не подвластно это контролировать. И давно упокоенный отец Бенджамина – человек веры, всегда об этом говорил, а также многое, что поймут под внушением спустя декады, но и сын по итогу понимал (не только сейчас) и верил… Ведь у него была эта вера. Была потому, что сейчас – уже то, что было – остаётся в этом времени, и неизвестно: будет следовать за мистером Талмеджем дальше. Здесь остаётся то, что должно оставаться в данный момент. Это сильное чувство, которое Бенджамин имел честь познать, укрепить его, за более, чем полвека – и он пообещал себе, что заберет с собой. Уже ничего не изменить: столько ведь времени прошло. Он о многом из своей жизни не сможет сказать потомкам. Это не значит, что пожилой человек сожалеет, если только о том, что это всё приходится сейчас отпускать, но и имея какую-то надежду, что будто бы не навсегда. Это то, что Бенджамина двигало всё это время. Это то, что с сожалением его всё же отпускает. На самом деле, мистер Талмедж этому благодарен, и одной жизни не хватит, чтобы ещё за это неустанно благодарить. Времени осталось мало, кажется, его услышали и, будто бы дали ещё один шанс. Весна не разворачивается в полной мере, она только наступила и только согласно календарю. Земля ещё, думает пожилой человек, будет промерзлой: будет легче остудить, наконец, это всё, чтобы потом… вновь разгореться.

***

Промозглое начало марта тонет в урбанистических туманах каждое утро. Единственный выходной день – это не повод думать о том, что будет что-то другое. Другое сейчас – это время, которое меняется до неузнаваемости каждый день: и глобально, и локально, и лично для каждого, в том числе – под влиянием этого же глобального и локального. Небольшая квартира на девятнадцатом этаже в одном из таких типовых стеклянных, замоноличенных, словно в гигантском конвейере, высотных спальников (если так принято говорить в США) встречает каждое такое утро в глубокой, тихой задумчивости. Это невероятно, просто невозможно: испытать этот эффект дежавю. Бену ещё нет тридцати, но ему кажется, что что-то поперек груди встало и не даёт возможности ему полноценно дышать. Именно в этот момент и, как оказалось позже, – всего лишь и в этот день. Скорее, и потом станет ясно: пожалуй, отсюда и всё пошло иначе. Последние несколько лет Талмедж невероятно много работал, чтобы заполучить желаемый уголок, пусть и с видом на такое же однообразие… Нет, это – внешнее, базовое для всех. Молодой человек и уже устоявшийся специалист просто шёл вперёд для того, чтобы идти. Нельзя сказать, что ему совершенно не нравился выбранный путь: свою работу он проделывал с энтузиазмом. Аналитика – это не просто сбор информации, тем более находясь в сфере землепользования, а где-то – пересечение с градостроительством, что, собственно, и можно наблюдать сполна (и то это – далеко не всё), не выходя на улицу. Коллег у него, ожидаемо, было немного и все в шутку называли себя «шпионами», ведь вся информация – в любом виде и формате – первоначально была именно у них перед глазами. Работая в секретном отделе, они долгое время никогда не видели, не были знакомы лично с их непосредственным руководителем – министром, Тем Самым – как его называли в прямом смысле этого слова, за глаза. Своё повышение и высокую оценку завершенного проекта Бен получил лаконичным звучным письмом в закрытой почте структуры. Смена же ближней вертикальной связи – начальника этого мини-подразделения всегда сопутствовала разделению рабочей жизни на «до» и «после». Этот человек либо не успевал за временем, либо время его подводило, но, разумеется, по большей части – это, всё же, социальная значимость. В конце концов, эти связи не придумали просто так. По этому стремительному пути вперёд – жизни, как таковой сознательно и не было больше, в последние года. Если у этой небольшой квартиры на предпоследнем этаже была бы живая суть, сущность или что-то вроде того (хотя, кто как верит и представляет), то она упорно бы видела не просто сына пастора, а будто продолжившего дело отца в другой христианской конфессии – католического священника, принявшего сан «рукоположением» с вытекающим из этого последствием в виде целибата. Алкоголя также не было в этой квартире, но это не значит, что в небольших дозах его в жизни Бена не было вообще. Он будто бы перестал ждать своё предначертанное. Талмедж знал об этом, но невозможно было в это верить. Вернее, он просто не ждал, и единственное, о чём сожалел тогда, эти несколько лет назад, – это то, что позволял себе эти – уже не рабочие – связи, к сожалению, недолгие – не более шести месяцев, к счастью – немногие. И если бы все так было «по-юному»: ровесники, и ещё в университетские времена… Такое случается у многих, ничего страшного. То страшно Бену было и после того, как с самого первого изнуряющего раза (ему было чуть больше двадцати). В попытке что-то создать, молодой человек вышел оттуда с большим для себя трудом, остаточной своей силой и в целом личностью… Это был первый и единственный раз, когда захотелось раскаяться настолько, чтобы пожалеть ещё, во много раз больше всего, что он не пошёл по стопам отца. А ещё лучше – со всеми вытекающими. Дальше было не так трагично и разрушающе, просто, к сожалению, не так серьезно для кого-то, как для него самого. О своих же предпочтениях и в целом ситуации Бенджамин старается даже мысленно не заострять внимание на том, что, в принципе, и изначально запустило этот процесс разрушения, как он сам считает. Это не было навязано откровенно религией. Это просто так случилось. Это ведь не выбор. Это не выбирают. В тонкий возраст человек ещё мало, на что может повлиять сам. Когда же Бен, смотря в те редкие минуты в это окно, думает всё же об этом, то ему кажется, что это – снова наподобие «того», что повторяется. Где-то это было, где-то это случалось и где-то это было успешно подавлено. И если это так – предположить, допустить, тогда можно объяснить (только так, однако) его подавленность и сомнения в мире, где об этом всём говорят направо и налево, выходят на «прайды», более свободно ощущают себя в обществе... Это просто так случилось, но Бен уверен, что больше подобного не повторится. Он успевает за временем, успевает усвоить урок. И потому, что для него это не могло «просто так случиться»: взрослый ответственный человек, голова на плечах и прочие стандарты… «Просто так», в целом, случаются романы на работе с продолжением, но, как правило, это всё действительно «просто так», с убогой фразой «для здоровья» и ничего большего. Особенно, когда оба или кто-то один женат, и там ничего не будет тем более. Особенно, когда Бен привык работать с большим объёмом информации, добывая её разными способами (иной раз, как требует работа), то и мог бы выяснить это, если партнёр тщательно скрывает. Особенно, если кроме этой безнадежной и неясной, для чего связи, и работы – у тебя ничего нет. И ты – молодой специалист, тебе действительно есть, что терять. Ничего, может, и не бывает «просто так», особенно на работе. Только не эти подобные связи. Талмедж где-то ушёл дальше, где-то его обидчик был наказан позже жизнью (не буквально, всего лишь должностью и… никто и не знает, куда тот исчез с профессионального поля), но, если он об этом помнит, значит… где-то до сих пор себя за это ненавидит. Но всё ушло, давно прошло, и столько всего уже произошло… На работе ты – глыба. Робот без эмоций – как угодно. Нельзя безрассудно терять абсолютно всё. И до сих пор молодому человеку кажется, что, спустя столько времени, и где-то когда-то давно, что уже забыто: прямо сейчас. Пройдя уже столько всего, он совсем скоро может потерять самое важное. – Бенджамин, всё хорошо? – глубокий, сейчас не такой громкий бархатный голос раздаётся со стороны кровати в пару шагов от окна. Всё же лично они познакомились, и прошло достаточно времени с тех упомянутых пор, работа и в том следующем подразделении подходила к концу. Как-то, просто так вышло в тот самый… значимый день, что каждому из них показалось, что… Это знакомство было формальным. Они уже знакомы. И ни один год, десятилетие, столетие… Да, не слова, общение, а результаты работ были очевидными и многословными, но… как для специалистов и управленцев. Снова работа. Снова эти речи и мысли одни про работу… – Да, сэр, я сейчас, пару минут, – с трудом возвращаясь из мыслей, говорит отработанно Талмедж. – Не хорошо, – с крайне сдерживаемым сожалением сам отвечает Вашингтон, встаёт с кровати, подходит к стоящему возле окна когда-то своему подчинённому. (Именно такое определение, если молодой человек вот так обращается к старшему мужчине). – Ты всё ещё с лёгкостью переходишь на формальности… Бенджамин, неделя была трудной, неужели… Ты даже не отдохнул, хотя бы физически? Только скажи мне – и я останусь сегодня, сколько тебе нужно. Мужчина понимает необходимость личного пространства и времени, как и то, что формальное обращение – это не всегда точно и однозначно знак уважения, подчеркивание статуса, но и то, что собеседник предпочитает соблюдать дистанцию и запрещает к себе лезть в душу. Джордж знает немного больше его, Бена, настоящего. Пусть оба предпочитают не слова, а действия – их общение за этот ещё не год (немного меньше) бывало самым разнообразным. Всё то характеризующее, как когда давние знакомые спустя много лет встретились снова и им есть, что обсудить. – Мне тоже трудно иной раз говорить, ты открываешь во мне постепенно эту способность. До этой поры я думал про себя, как о самом закрытом немногословном человеке… Прошу, говори, – Вашингтон даже не со свойственной ему мягкостью (каким его знают все) располагает ушедшего не только от его тепла в это утро молодого человека. Бен просто не привык – как он сам вынужден заключить. Это тепло: его становится всё больше, хотя он привык к резкой – и пусть она всегда была бы такой отрезвляющей (в переносном смысле) – прохладе. За окном всё ещё, вернее, только вот-вот наступившая промозглая, облачная и смогообразная весна, и на сей счёт, на это время года у Бена очень неоднозначные предчувствия и ощущения. Как пафосно, заезжено говорится: «за холодом всегда последует тепло, за зимой всегда последует лето». Только с промежуточной неясной ещё весной. И между ними (двумя мужчинами) всё ещё только и именно… тепло. Не жара, не горящие тела, не сгорающие в чувствах влюбленные формы Эроса. Может, время и идёт стремительно, но где-то, согласно всем теориям (или только одной – относительности) оно ощущается и тянется иначе. Спокойнее, выдержаннее, осознаннее… Как было предначертано будто бы, пусть никто и не знает, как. За такими же разговорами, после вчерашнего легкого ужина, в этом небольшом, но укутанном от всего мира, пространстве Талмеджа за такими же насыщенными, но спокойными разговорами, они завершили на рядом стоящей кровати эту взбалмошную неделю, плавно переходя в спокойный глубокий сон. Бену действительно ещё нет даже тридцати, но невралгию или что-то наподобие ставят как диагноз сейчас каждому чуть ли не третьему. Молодой человек прекрасно понимает, что точно не пойдёт к врачу по этому поводу, к психологу тоже не торопится, ведь… посещение этого специалиста может действительно превратиться в зависимость. – Я знаю, ты сомневаешься, – уверенно и спокойно вдруг, после незаметных для Талмеджа раздумий, мужчина заключает наконец. – Джордж, прости. Иногда трудно, для начала, побороть эту официозность. Касательно всего остального – можно ли так бесконечно терпеть мои… проблемы, которые неизвестны, но слишком очевидно то, что они есть, – Бен легко хватает мужчину за предплечье, смотря, наконец, в глаза. – Каждый решает сам, и видит всё своими глазами. Я ведь в своём уме, выбрав тебя: ты молодой, и… Тебя, знаю, смущает, возможно, разница в возрасте в том числе. Я не терплю, я… очень рад, что, наконец, на этот раз у нас пока что так, но есть это время. – Что ты имеешь ввиду? – Бена вдруг ошарашил неясный страх чего-то другого, вообще ни разу неизведанного и перед уже давно случившимся (того, от чего ему было в глубине души и на подсознании страшно) это – не сравнится ни с чем. Это снова произошло, оба прекрасно понимают, что эта фраза – такая же двоякая, как и какая-то необъяснимая реальность. Или просто новое время: время всегда было сильнее чего-угодно, ему не подвластно ничто. – Мы наконец встретились, и я… беру этот шанс. Не говорю «воспользуюсь», это не так, – Джордж уже присел на кровать, утянув и посадив рядом с собой молодого человека. – Если тебе нужно время… – У меня никогда его нет… Я сам так виноват в этом. Я хочу отдавать хоть немного его тебе, если ты будешь дальше его принимать… Я испытал что-то объяснимое и необъяснимое одновременно к тебе ещё раньше, когда был ещё моложе, как только узнал про твоё существование. Откровенно: были и «желанные всполохи», но потом произошло много всего. По сей день я так тебе благодарен: за то, что произошло и не произошло. Тогда и сейчас. Мы обязательно справимся, чтобы не произошло, – хотел также напомнить ещё Бен про то «как справлялись с непосильными задачами раньше, по работе», но снова приплетать то, что уже ничего общего не имеет смысла… Это другое. Сейчас уже всё – абсолютно другое. Талмедж спустя эти года стал более уверенным, «укрепленным», и «утвержденным». Джордж видит в нём уже не чрезмерную серьёзность (хотя, это – в первую очередь и бросается в глаза), а невероятную внутреннюю силу и, будучи для старшего мужчины это редким явлением – тепло, спокойно улыбается. Глубоко, но широко. Сейчас он не стесняется своей улыбки: во времена стремительного прогресса, когда существуют усовершенствованные протезы, виниры и прочее. Молодой человек, увидев эту улыбку впервые, не мог не сказать о том, что, какая это – невероятная редкость… И старший, пусть и понял контекст, с трудом скрывая смущение (никогда ему не свойственное казалось бы) откровенно признался и в том, каково было к тридцати пяти годам потерять почти все свои коренные, но зато после – обзавестись возможностью… такой возможностью, и теперь: дарить это, эти мнговения всё так же, как тогда – лишь самым близким. Бена это осеняет, будто бы то мрачное утро уже давно рассеялось, но время только: 7 утра выходного дня, и молодой человек не может мужчине не ответить тем же. Синие глаза Талмеджа немного блестят в утреннем свете, золотисто-русые волосы приобретают яркий оттенок, когда Джордж ещё на долю расслабляется снова. – Всё в порядке, дорогой, не переживай сильно. Не потеряемся в этом времени, – всё ещё министр не даёт пустых обещаний, если уместно сейчас упомянуть именно эту характеристику старшего мужчины, если «министр сдерживает слово» в новом времени не является оксюмороном. – Тогда, позволь, я скажу, вернее – спрошу ещё, и ты ведь просил: говорить… как есть, как я могу, – начал, глядя в глубокие глаза мужчины, Талмедж. – Ты можешь остаться со мной в это утро? Я не знаю, когда мы увидимся в следующий раз… – Конечно, Бенджамин, и я ещё раз хотел бы сказать это… для тебя, – Джордж, кажется, по мнению молодого человека, всегда был основательным и уверенным. Никто, пожалуй, не видел, как он когда-либо сомневался. – Если ты сам этого захочешь… Обычной жизни: семью, детей. Я тебя только поддержу, мне придётся тебя отпустить для твоего же блага и будущего. Где-то это уже было. Что-то… когда-то… Однако, это ошарашило, будто бы впервые немного эмоционально нестабильного Талмеджа в это утро. – Джордж… У меня была такая возможность – будто бы раньше. А сейчас я… … выбираю этот шанс, которого не было тогда, который не мог бы попросту никак реализоваться. – У меня и в этот раз – ты меня понимаешь, о чём я говорю – не было детей, – уверенно продолжает свою мысль Джордж. – К этому я вновь оказался не способен. Двое детей – они Марты, от её первого брака. Пусть это было так, я рад и признателен, что хотя бы они у меня есть и меня признали. – В следующий раз обязательно у тебя это произойдёт, – Бен улыбается легко, слабо, искренне и так свободно, будто бы он не говорит сейчас о предполагаемой прошлой жизни. Конечно, нет, они имеют ввиду какие-то давние взаимоотношения до того, как встретили друг друга. – А сейчас я выбираю другое, тем более, если так располагает это время, – молодой человек абсолютно точно считает, что не сомневается больше, но ещё впереди будет не одно испытание – это тоже точно. И Джордж решает не говорить о том, что у Бенджамина (он предпочитает всё же это обращение, без всякого официоза, но только он сам именно так произносит имя молодого человека) действительно всё впереди: не ранний, но именно его – старшего на два десятка – очевиден уход из жизни первым… Потому у молодого человека (всё ещё, он ведь моложе относительно него) – действительно всё впереди. Брак Джорджа и Марты завершился на этот раз раньше, чем жизнь одного из них. В чрезмерно развитое общество ничто не означает того, что семья не должна пополняться новыми его членами, рожденными от союза ее основателей. Более пятнадцати лет – каково бы не было сожаление, расстались супруги невероятно достойно. Уйдя в частную жизнь с небольшим управлением и заработком для себя, своих детей и, вероятно, будущих внуков, Марта Вашингтон не просто давно не жалеет о пройденном и произошедшем, но и сможет сейчас поддержать Джорджа в тех вопросах… в которых сомневается или сомневался он сам. Правильное или неправильное. Своё или уже чужое. Ведь все мы будто бы давно друг друга знаем. И встречаемся в неопределенное очередное время.

***

Середина этой весны, этого года, перевалившего за четверть XXI столетия в самом разгаре. Как кажется, что в это другое время никто не может прояснить для себя то, что в текущий момент происходит. То, что происходит в мире… Сводит с ума. Пусть есть локальный, твой собственный, и как-то несправедливо думать, что именно твои проблемы для тебя – чрезмерно значимы. Могло бы быть ещё хуже, в конце концов. Как возможно, осознавая это, любить себя именно так, как толкуют вокруг окружающие и современные психологи в том числе? Мы снова оказались в непростое время в этом мире. Только сейчас именно от нас ничего не зависит. Потому принцип Бена «идти для того, чтобы идти» – всё ещё единственно верный, который ни один год его не подводит. Не подводит его окружение в привычном понимании. «Мы здесь все только работаем, у нас одна общая цель», – прозвучит, может, где-то на далёком востоке в посткоммунистических кругах… Не стоит обобщать общество, приплетая к форме правления. «Микромиры» есть везде. Слухи случаются в каждом подразделении, особенно, если оно напрямую идёт от государства (и даже если эта структура является полукоммерческой и полугосударственной, если это возможно по форме организации). Всегда случается то, что называется «из крайности в крайность». Всегда один не виноват в общем, а другой – виновен всецело, но под пристальным вниманием будут оба. Была обычная середина рабочей недели. Старший специалист Талмедж, собираясь уходить с отдела планирования в без пяти минут общепринятый обед, застаёт отдел этого подразделения в общем сборе. Ожидаемо, все обмениваются информацией по поводу предстоящего будущего их основного управленца, находящегося с «государственной стороны» в Бюро земельных отношений. – Я думаю, здесь именно правда и вскроется. Наш проект по реорганизации был прикрыт быстрее, чем шеф сообщил о сроках техзадания, – бывший коллега Бена Бредфорд выступал будто бы партийным оратором в своём отделе. – О чём ты именно говоришь? – удачно подхватил тишину Талмедж, заострив своё предчувствие. – Сэр Вашингтон тоже под следствием. Ты ведь с ним работал, вернее, под его косвенным руководством? Значит, правда. Если бы стоило на это обращать внимание – Талмедж, наверное бы, так и сделал. – Да, и я не знаю его, как общепринятого коррупционера. То, что он не идёт по налаженной системе – не делает его кем-то вроде преступника, – хладнокровно и уверенно отстаивает Бен, пусть его никто об этом, как эти люди, не просил. Он не видел Вашингтона всего лишь какие-то пару недель лично (и, разумеется, по работе) и молодой человек об этом ничего не знал. Но, если вспомнить, как финансировался последний проект… – Я его не поддерживаю, Талмедж, если откровенно, – наигранно и немного мерзко выплевывает Брэдфорд. – Сэру Ли лично я больше отдаю предпочтение. – Потому что он тебя продвигает выше и дальше? – Тебя ведь тоже всё никак не сделают начальником хотя бы отдела, что там твоё какое-то секретное подразделение, – заключает давний неприятель. Ах, ну да, сейчас видимо, так принято и все лица мужского пола меряются… это даже нельзя назвать «достоинством», а всего лишь тем, что отличает их одним из органов от другой части homo sapiens – женщин. Стоит только дать дорогу выше по карьере – «Да я…», самооценка подскакивает выше звезд. На самом деле, ничего такие из себя и не представляют. – Мне всё равно, – Бену нужно было уходить, не стоило тратить время. Не стоило давать, наверное, эту дистанцию. Организм не сможет принять ни единого куска в пищеварение. – Здравствуй, Джордж, тебе удобно говорить? – расстегнув рубашку у себя, наконец, на привычном рабочем месте, пока никого нет, держит себя в руках старший специалист Талмедж. – Да, Бенджамин. Я так понимаю, ты всё знаешь, что же… Я не могу оправдывать то, что эта система не оправдает никогда. Я не могу оправдывать себя чем-то, ведь не поделился с тобой, заставив узнать всё это от «непервоисточников». – Как ты? Твоё самочувствие? Продвижение этого… Что дальше? – Я в порядке, – действительно. Ничего другого Бен не мог услышать. – Юрист уже занимается параллельно с проверками служб. Даже если что-то найдут – я отвечаю за каждое своё действие. Мне нечего скрывать. И тем более – бояться. – Разреши мне помочь, только скажи, – инерциально просит Талмедж без каких-либо эмоций в голосе. Как мне тебя сейчас поддержать? – Я разберусь. Прости, я перезвоню позже. Мне кажется, что раньше ты так не говорил. Какое-то огромное дело мы делали вместе и… Бен понимает эту неизвестную ему откуда-то мысль, и не понимает то, как он может оказаться бессильным. Он, в целом, не особо и считал себя сильным когда-либо. И даже, если стоило задуматься о первом, возникшем в голове, звук телефона ожидаемо вывел из ступора.

От кого: Джордж В.

«+1********** Юрист м-р Сакетт.

Наш последний проект, когда мы ещё не были лично знакомы.»

Что-то теплое, положительное начинает греться в груди Талмеджа. Мы ведь были с тобой знакомы даже задолго до… … И будто бы, ловя на мысли этого юриста в телефонном разговоре, а потом – вживую, Бен также думал относительно этого мужчины средних лет. Они как-то стали сразу, пусть где-то с трудом, но понимать друг друга. Мистер Сакетт согласился сразу же, обусловливая тем, что за несколько дел одновременно он уже не берется. Конечно же, Бенджамину было, что предоставить. В рамках текущей ответственности и прошедшей, но доступной. Бюрократия, может, и преувеличена, но в современном мире есть ещё и закрытые для организации сервера, где машинное управление помнит каждое твоё действие, а также – список зарегистрированных пользователей этой компании, к которой был доступ. Эта коррупционная схема перевернула всех с ног на голову. Вашингтон не может быть виноватым только потому, что так хочет Бен. И только потому, что не стоит искать врагов на стороне: они, по-прежнему, среди нас. Талмедж, как специалист Первого (секретного) отдела на ту пору, естественно не был в этом стандартном кабинете своего главного руководителя. Спустя те ещё две напряженных недели, мистер Сакетт, сформировав встречный иск от и до, ближе к восьми вечера застал бывших (он об этом не знал), но всё ещё как-то близких супругов в этом самом месте. Марта Вашингтон держалась поодаль, переваривая всю информацию, успев примчаться в ход сдерживаемого всеми силами скандала. – Сэр, информация по Вашему последнему проекту принесла значимый ключ к безусловному оправданию, – спокойно, профессионально, и довольно мягко начал мистер Сакетт. – Попрошу теперь Вашего уверенного подтверждения, чтобы я оперировал не догадками. Вашингтону нечего было скрывать или о чем-то лгать. – Мне необходимо было финансирование. Я всего лишь получил его раньше, все операции были легальными. Спросите мистера Гамильтона по финансовым операциям, если необходимо. Получив этот ответ, юрист на секунду удалился, связываясь с помощником по телефону и, будто бы запуская необратимый для кого-то ещё процесс. – Этот мальчик снова меня спас, – сказал скорее себе Джордж. – Это… тот самый? – осторожно спрашивает Марта. – Потом, когда всё закончится – познакомишь нас? «Тот самый» – Марта имеет ввиду именно «то самое», что заставило Джорджа поверить в то, что… можно, оказывается, во что-то поверить ещё в наше текущее время. – Постараюсь, я бы… Хотел не только у себя спрашивать, как ты сама помнишь. – Всё в порядке, похоже просто, что… Не только ты самый закрытый и скрытный. Мне очень хотелось бы быть с ним знакомым, – спокойно и тепло заключила Марта. Вашингтон будто бы знакомо перед ней смущался и «заклинился». Это точно, но и верно то, что всё ещё… «Каждый крутится, как может, подставляя другого», – думает Джордж, смотря не в глаза, а всего лишь в профиль одному из обвиняемых по этому делу сэру Ли. К сожалению, это сейчас в порядке вещей, и многие перестали верить в справедливость, но она случается и происходит ещё двумя неделями позже на итоговом судебном заседании. Бен заставлял себя, чего бы это ни стоило, находиться как можно чаще рядом. «Заставлял» потому, что не хотел лишнего, чрезмерного навязывания. Это впервые, когда его значимая – по всей его жизни последних лет – работа действительно принесла что-то, собственно, значимое, кроме её самой как таковой. Так или иначе, инициативу перенимал тут же Джордж, целуя младшего в лоб, который по-прежнему вынашивал в себе тонны информации (вернее, терабайты), но не это, видимо, было важно в эти моменты их редких встреч. Ты ведь не виноват в том, что… живёшь здесь и сейчас. В том, что кто-то может в тебя не верить и предпринимать такие несуразные решения. Решение же на стороне закона было однозначным. Сакетт убедил, что данное заседание было лишь формальностью. Невиновный полностью оправдан – этот проект успешно «засел на верхах». А виноватые… понесли показательно (лишь, разумеется) соответствующее наказание. Это прям что-то из области фантастики, либо это не все надежды на этот мир и столетие – тотально разрушены, но в то же время – могло бы быть и хуже. Джордж заслужил, наконец, этот триумф. Здесь больше было что-то сакральное: никто не хотел его терять, никто не видел другого пути – те самые основные, основатели, кто изначально был «за». Научная ли это фантастика, что это всё – пусть в другом ключе – будто бы повторяется? То, что происходит дальше – точно не повторялось раньше. Кроме одного: долгого одобряющего взгляда Вашингтона, этого самого «спасибо, Бенджамин» в холле здания суда столичного округа, и молодому человеку показалось, что глаза Джорджа… Действительно темные, в цвет плодородной почвы, этой великой земли, за которую когда-то стоило побороться, как бы пафосно это не звучало. Они едут вместе домой к справедливо оправданному и будто бы так же справедливо, наконец-то… Можно. Бен считает, что, в принципе пора. Пусть, как обычно, его мнение кого-либо ещё волнует в последнюю очередь… … на улице всё ещё весна, но это не её разгар. Время – идёт быстрее, оттого постепенно накатывает эта жара. Запонки – не летят на пол, а осторожно занимают позицию на комоде, всё же оба – крайне сдержанны, кроме того, что… Могло бы быть и хуже. Но всего этого – вообще могло бы и не быть. Бен видит, как этот нахлынувший жар, на самом деле, весьма давно осознанный, не только его накрывает, и опускает на г-образный коричневый диван. Джордж углубляет такой уместный напор, и молодой человек его дыхание отчаянно принимает в себя, будто бы он упустил два с половиной столетия раньше. Талмедж хватается за плечи старшего, приостанавливая эти едва контролируемые ощущения. Вот так: всё и сразу? Будто бы больше нечего терять. Но действительно: нечего. Это – новое время и оно в очередной раз могло бы быть упущенным. Бен позволяет, пусть не полностью, этому сближению произойти. Молодой человек готов был бы отдать это всё, но всё происходило настолько быстро и старший принял решение не мучиться обоим. Горячее дыхание друг в друга и жаркое трение – когда где-то в Космосе будто бы поняли: спустя пару сотен с половиной световых лет, они, наконец-то, вот так настолько рядом, когда никому пока что не стыдно, пока… … они не взрываются будто бы космической пылью, соединяясь внутренними извержениями на коже друг друга. Старший мужчина, не видя ошибок в немного поплывших, но осознанных глазах, вновь улыбается, переводя дыхание, ложась рядом, не выпуская из своих сильных рук мужчину, которого он знает… сколько себя, на самом деле, помнит. – Я думал о том, насколько я близок к тому, чтобы больше не увидеть тебя, – вдруг, расслабившись тогда, после этого взрыва, и до сих пор, говорит Талмедж. «Как это случилось тогда», – практически добавляет мысленно Бенджамин. Пусть и была такая возможность: этой последней встречи, в тот момент, когда всё было очевидно и неизбежно. – Не думай об этом, ты столько… сам ведь не понимаешь, сколько ты сделал для меня, – из глубины, как кажется Бену, произносит ему в плечо Вашингтон. Но, или в силу возраста двадцати восьми лет, или просто не понимая прямой истинный и однозначный посыл этой мысли, Талмедж прижимается ближе и… учится принимать это текущее своё доверие, но и осознание, то самое: «Так бы поступил каждый на моём месте». Довольно пафосно потому, что – нет, не каждый. И снова: работа. – Я всегда… всё это время делал это всё для тебя. Кто-то скажет, что так нельзя, но я… с каждым разом ведь становился только лучше. И, при этом, мои чувства к тебе только крепнут. Позволь же мне – не поэтому, а для этого и в этот раз – никогда не оставлять тебя. Чтобы не произошло… – Бенджамин, я всегда тебе верил, иначе бы мы не победили бы. Тогда или сейчас? Или и тогда, и сейчас? Дело не только в работе. Здесь, наконец-то, оно не только в ней.

***

Расстояние уменьшает эту энергию, а значит – тепло. Командировки – явление редкое, но может произойти всё, что угодно, даже никуда не уезжая. После той крайней стрессовой ситуации, которая закончилась практически неловким сближением, стало немного легче дышать. Тогда же и полуденное солнце светило невероятно ярко, нагнетая приближающееся тепло. В опенспейсе Центрального аппарата как всегда многолюдно. Бенджамин почтительно улыбается уже слабо, но знакомой ему в честь приветствия Мэри Флойд. Солнце не вовремя осветило её лицо, выделив тональную текстуру крема и пудры, явно скрывающие синяки и ссадины её правильного, довольно красивого лица. Неужели в наше время такое всё ещё возможно? Бен с сожалением передает папки (всё ещё – в наши времена облачных хранилищ), направленные в архив, и будто бы не двояко предлагает: – Тебе нужна помощь? Мисс Флойд (ещё не в замужестве) ожидаемо теряется, отводя взгляд, смущенно благодарит и скрывается среди сотрудников. Талмедж стоит какое-то время, не двигаясь. – Её жених… Мудак редкостный, – осторожно сзади подходит Анна Стронг. – Но ведь её отец… – Он даже не в курсе. Если дело дойдёт до брака вдруг, то… всё равно никто ничего и не скажет, ровно, как и никто ничто не изменит, – давняя приятельница Бена заключает обреченно. Неужели это время выбрало для тебя именно такие испытания? Неужели сейчас все мужчины не просто боятся ответственности, но и так явно готовы унижаться? Это ведь унижение. Весь оставшийся рабочий день среди этой недели Бен не мог отделаться от этих мыслей, даже позабыв, что какое-то время назад он стал ещё ближе к тому, о чём где-то на подсознании мечтал… даже не всю эту жизнь, а намного дальше. И, в конце концов, в освещенном коридоре при десятке свидетелей Талмедж ощутил резкий удар в грудь. Его почти отбросило назад, когда он увидел, как молодой человек поднял руку на эту девушку. Бен уклонился от такого отношения и унижения: это ни в какое время никогда им не ценилось. Он понимал, что сейчас не может просто стоять и смотреть, его ли это дело или нет. Охрана была задействована с опозданием, когда Талмедж успел и диагонально приложиться к переносице парня, также приняв на себя слабоватый в правую скулу ответ. С каких пор это стало нормой – подобные проявления? – Тебе какое дело? Ты чего лезешь, подстилка Вашингтона? – успел выплюнуть, судя по всему, жених Мэри (он не запомнил, как его зовут), когда охрана втроем пыталась заблокировать его движения. Откуда вообще это ему известно? Хоть Бен понимал, что к подобному тоже давно пора быть готовым. Свидетели вокруг, так или иначе, потом смогут оказаться в чём-то полезным. И, конечно же, камеры в таком помещении – основа прогресса любой антиутопии. Кто-то, видимо, звонил в полицию. А Мэри… отчаянно пыталась совладать с собой, как и пыталась соответствовать статусу своего отца. Она смотрела на Бена так устало, её трясло изнутри, что молодому человеку просто было необходимо провести этот вечер в участке, оставаясь опорой для этой девушки, пока ей не станет лучше. И, как никто другой, Бен знает, что так сразу лучше не станет. Дело не просто в ударе как таковом. Шлейф этого времени, проведенном с человеком, с кем бы ты мог разделить свою жизнь (именно «ты» и именно «мог бы») ещё долго будет преследовать. – Мне позвонить твоему отцу? – уже на улице предлагает девушке Талмедж, вспоминая, о наличии этого контакта, после того симпозиума с сэром Флойдом. – Нет, ему скоро и так сообщат, если уже не сообщили, – совершенно без сил говорит Мэри. – Тебе есть, куда здесь идти? – помнится Бену, что отец девушки живет в Бостоне. – Я не вернусь туда, к подругам тоже не пойду, у меня из-за него их и не осталось. Не переживай. – Нет, так нельзя. Поехали ко мне, останешься, сколько тебе нужно, – больше отчаянно, чем убедительно прозвучало от молодого человека. – Понимаю, ты сейчас вряд ли захочешь разделить пространство рядом с мужским полом. – С мужчиной, – вдруг четко перебила Мэри. – Что? – Бен мог сам с собой поспорить, что его пробрало этим легким прохладным весенним ветерком. – Ты будто бы себя недооцениваешь. Ты ведь разве не понимаешь, что таких, как ты – их нет практически, – выдержка девушки стала сдавать, глаза стали увлажняться, а голос уже был практически сорван, перекрыт комом в горле. – Я думаю, что понимаю, о чём ты говоришь… – скованно поддержал Бен. – Поехали, – вновь собралась Мэри. – Я тебе поверю. И знаю, что это – не зря. Этот день выдался практически бесконечным, но никто не смог успокоиться и заснуть сразу на разных поверхностях и довольно приличных друг от друга расстояниях. После горячего душа и вдвое сложенного пледа, обмотанным вокруг стройного тела, девушку всё ещё трясло. Она уже говорила с отцом, когда Бен принес чай и, недолго думая, при усталом взгляде Мэри, добавил в него пару капель горячительного. Успокоительного у него нет. По-мазохистски молодой человек разбирается с этим непрофессионально, но самостоятельно. – Я скину твой адрес? Отец уже едет. Ещё пару часов тебя побеспокою, – закончив разговор и приободрившись, отзывается Мэри. – Мне не сложно и... не эта ситуация сейчас напрягает. А почему спрашиваешь? – свободно поддерживает Бен. – Твоё жильё имеет… такую атмосферу – личную, что ли. Тут никто, наверное, чужой не бывает, тем более девушки, извини… – Не извиняйся, – легко усмехается Бен. – Ты права. Скажи, тебе что-то ещё нужно? – Спасибо тебе, нет, – успокаивает убедительно слегка всё ещё взволнованного молодого человека Мэри, и тот расслабленно откидывается на спинку дивана. – Так почему же вы все не можете быть такими, как ты? Почему такие достойные, как ты… не предпочитают девушек, но так поразительно хорошо с ними обращаются? – Как… ты это поняла? – будто бы как лет двенадцать назад, Бен действительно удивился так, будто бы ещё чему-то в это время стоило удивляться. – Да, я понимаю, могу работать с информацией, знаю что-то, но видимо то, что перед носом – не вижу, не понимаю и не знаю. Всё, что касается меня – мозг отключается, видимо, да… Бену не нужно было спрашивать причины конфликта, то самое «за что» – такие действия категорически не должны быть применимы, что бы там не было. – Извини, Бен… Могу же я так к тебе обращаться? Ты ведь полностью Бенджамин… У меня был друг, и он, и ты… никогда себе не позволите. А они – все остальные – только смотрят на тебя и, это мерзкое вожделение уже до отвращения... И думают, как бы тебя быстро заполучить. Их интересует только одно. Вот так, как сейчас: попробуй с кем-то из них остаться наедине. Они одержимы как животные, для них важно количество. Я понимаю, что не все, не стоит обобщать, но сейчас как я могу думать о чем-то обнадеживающем? Мой друг почти носил меня на руках, я была рядом с ним, как принцесса, и я… обязательно позвоню ему чуть позже. Для этого предателя все были помехой, даже мой друг. Ты… тоже смотришь с уважением, и больше тебя ничего не интересует. И к сожалению… я знаю те давние уже слухи насчёт тебя и Скотта. – Я понял и… до сих пор раскаиваюсь над этой ошибкой ранней молодости. Мне нечего тебе сказать по этому поводу, мне... До отвращения не приятно думать о том, что я мог подобное себе позволять, что это было и было в самый первый для меня раз. Как я могу после себя ценить высоко, будучи столько времени так низко? – Мне всегда было всё равно, что думают обо мне люди, – Бен усиленно держит себя и продолжает, кроме ещё одной совершенно другой, но в той же области мысли… Мне всегда будто бы было важно именно его мнение. – Всё в порядке, ты не должен оправдываться и мне говорить… Ты очень скрытный молодой человек, – легко улыбается Мэри и её голос заметно успокаивается, – и такой достойный, здравый и... прекрасный, в общем-то. Но вот снова… Как так? Незаметно переводится внимание от того, кому оно нужно? Хочешь помочь, а помощь нужна тебе самому. Не туда это всё зашло, не туда. – Лучше бы это был ты… Я когда тебя увидела… Не думай, что я сошла с ума, но… Мы словно будто бы... Когда-то были женаты. Мне так казалось. Так и было… когда-то. Бен продолжает молчать. Иной раз вообще не стоит что-либо говорить. – Возможно, у нас бы получилось… – вдруг всё же озвучивает. Около двух ночи звонок подрывает налаженные ощущения успокоения двух молодых людей. Бен бегло осматривая свой приемлемый внешний вид, будто бы подумал несуразно о том, что выглядит это всё как-то… двояко, многозначно, чувствует себя чуть ли не на секунду виноватым. И он себе объясняет, почему. Перед ним и открытой дверью стоит не просто один мистер Флойд, но и Джордж Вашингтон. Конечно, это же у них плановое совещание, растянувшееся на три дня в том этапе, чтобы достичь нужного взаимодействия и сотрудничества филиалов... О, Боже мой… Нельзя внутри сказать что-то иначе. И этот одобрительный гравитационный взгляд… Будто бы Бен сделал нечто глобальное и невероятное… – Доброй ночи, мистер Флойд… Сэр, – кивнул Вашингтону Бен. – Доброй, мистер Талмедж. Вы ведь точно не просто отличный специалист. Спасибо тебе. Мэри, переночуем у Джорджа, потом завтра уже поедем домой. – Спасибо, – мисс Флойд коротко обняла отца, попрощалась с Беном и как-то с надеждой и облегчением покинула эту глубокую атмосферу этой обители старшего специалиста по аналитике. – Пару слов скажу мистеру Талмеджу, – спокойно (и так, конечно же, устало) предупредил Флойдов Джордж, получив ответный кивок прежде, чем дверь инерциально закрылась. Можно. В быстрых, сильных объятиях Вашингтона Бен наконец-то в одно мгновение согрелся. Мужчина не стал заострять внимание неуместным сейчас романтизмом и поцеловал молодого человека в лоб, ещё раз после прижав к груди. Бену казалось, что Джордж ощущал, видимо, абсолютно все события этого вечера. Бросив пару слов о том, что завтра министру надо будет вновь вернуться в Бостон, молодой человек, будто бы ждал всего одно слово, что-то знакомое и одновременно незнакомое ему раньше, глубокое и глобальное. – Спасибо. За то, что ты есть. За то, что я снова тебя знаю. За то, что снова в тебе не ошибся. И в квартире не было больше холодно, после того, как дверь закрылась. В пятницу, в обед Мэри позвонила Бену, хотя, стоило именно ему поинтересоваться самочувствием девушки и её состоянием, если она… хоть немного честно стала ему доверять. И тем более, если она стала этому молодому человеку доверять. – Бен, добрый день. Я бы хотела спросить… Занят ли ты на этих выходных? – Нет… у меня планов нет, если честно. – Извини, что так спонтанно, но я хочу пригласить тебя к себе. У нас места, если что, достаточно. Отцу пришлось снова уехать, мне сложно тебя просить, но я… пока не могу ещё полностью совладать с собой и ситуацией. – Без проблем, если тебе нужна помощь, и я с радостью навещу тебя. Как ты вообще? – Лучше, вообще да: лучше, – голос девушки действительно был уверенным и бодрым. А с того самого дня все вокруг в этом здании снова перешептывались. Ничего такого: Бен никогда особо внимания не обращал, только то, что слова собеседника сейчас, в телефоне с трудом было слышать. Тем не менее, уйдя на час раньше с последующим легко ухваченным отгулом в рабочую субботу, Бен стремительно направлялся в сторону станции, ощущая какую-то легкость, будто бы только что вышел с какого-то психологического тренинга или психотерапии. Дружеские посиделки – это что-то давно забытое: рейсы Калеба по его же инициативе стали длиннее, а Эйбрахам, как и он сам, погрузился в Департаменте сельхоза с головой, неизвестно, сколько терпения у его жены. Анна с мужем, в целом, всегда рады Бенджамину, но, откровенно, не было у него этих последних лет. Тем не менее, смена обстановки ещё никому не делало ничего плохого. Экспресс мчится и Бен снова слышит, как он начинает дышать чуть более свободно, чем как тогда, в своей квартире. Но чем дальше от дома, тем больше его тоска и вовсе не по месту… Они толком не виделись так давно, и Талмеджу кажется, что он снова его теряет. Видит эту картину будущего (будущего ли?), как, умирая, он осознаёт эти упущенные возможности, и никакое это не время их разделяет, а больше очередные обстоятельства. Тогда почему в этом мире всё в принципе не так? Ещё хуже, самая, пожалуй, худшая версия. Хотя, и так нельзя говорить, будто ты не ценишь то, что есть. Ничего тогда, когда-то давно, сделать Талмедж ничего не смог бы. А сейчас… он отдаляется всё дальше, не осознавая, насколько, на самом деле, становится ближе. Не просто к истине, а какому-то будущему началу, к Джорджу, в конце концов, который – просто напросто – сейчас именно в этом городе. Мэри встречает Бена действительно в уже лучшем расположении духа и передает это максимально загнанному в свои мысли молодому человеку. – Уставший ты и как всегда в себе… Ничего, с этим разберемся, – с понимающей, искренней улыбкой осторожно начинает Мэри, присаживаясь на барный стул напротив приглашенного Бенджамина. – Я начала ходить к психотерапевту. Хочешь, в твоем округе у нее есть коллега-мужчина, может, тебе нужно будет. Не пойми меня неправильно, но мало ли… – Ничего, я всё понимаю, почему ты… в общем, понимаю, что ты ничего плохого не хочешь. – Да, прости… Меня действительно задело тогда, как ты такое про себя сказал. Я не помешана на этих всех делах, но ты понимаешь, мне сейчас без этого никуда. – Понимаю. Я боюсь зависимости, – честно вдруг признается Бен, смотря девушке в глаза. – Я думал об этом. Да, сейчас распространение массовое, количество психологов, психотерапевтов и им подобным – очень много и очень трудно выбрать истинное. – Тебя тоже могу понять. Я хотела бы, чтобы… у тебя было всё хорошо. Ты достоин этого потому, что ты – достойный человек, – продолжала Мэри, посмотрев с каким-то одобрением. – И рядом с тобой действительно достойные люди. Бен ожидаемо смутился, но старается не показывать то, что догадался, о чём пытается сказать мисс Флойд. – Я бы никогда и не подумала, – извини, я не могу не заметить – пока этого не увидела. Вы давно с мистером Вашингтоном? Я не к тому, чтобы залезть к вам, просто… Это так невероятно, будто бы только так быть и должно. И как, как можно встретить вот так своё истинное? Я никогда не думала, что такое возможно, как я увидела у вас… – Я… всё не так просто, – собрав мысли с трудом, упорно проговаривает Бен. – Я ведь даже не могу сказать, как… Это было всегда будто бы: задолго ещё до меня, до нас. Мэри действительно попыталась это представить и… она смотрела на Талмеджа с интересом, но явно не с тем, какой женщина должна испытывать по отношению к мужчине. Это – другое. И у этих мужчин – что-то другое. – Извини меня, всё же, за эти вопросы. Глупые. За моё поведение. Ты для меня столько сделал, – мисс Флойд чувствовала себя неловко в собственном доме. – Всё в порядке и… всё будет в порядке: и у тебя, и у меня, – Бен не смог скрыть это нечто душещипательное. – Ты не обязан мне всё рассказывать, я лишь буду рада помочь. Тебе я готова даже предложить – если надо будет – фиктивный брак. Ты понимаешь, мой отец и мистер Вашингтон в такой среде… – Я понимаю, о чём ты. Вроде бы уже ничему не удивляешься, своё отбоялся, но… никогда не знаешь, что будет дальше. Может, вы знаете друг друга намного больше, чем всю эту жизнь, но обстоятельства никогда не были предсказуемыми. Можем ли мы хоть что-то выбрать самостоятельно? Или это всегда делают за нас?

***

Следующий отгул был предоставлен Бену в начале следующего весеннего месяца в честь ежегодного медосмотра и… Даже внимательно посмотрев кардиограмму пациента возрастом до 30-ти, доктор однозначно направил в неврологию. Это пройдёт. Всё же проходит, но всё происходит так, как должно быть. Молодой человек, получив заключение, поспешил оттуда бегом, собираясь проигнорировать наставления невролога. Нужно всего лишь для себя что-то принять, что-то решить, успокоиться, в конце концов. Больница имеет не особенно хорошие ассоциации и воспоминания потому, что Талмедж в какое-то время осознаёт, что перестаёт помнить свою мать – прошло столько лет, но именно в период знойного для весны цветения был сделан её последний насыщенный, пусть болезненный, вдох. Его старший брат – Сэмюэль, к сожалению, в больнице в принципе недолго продержался, и единственное, что бы Бен хотел принять – это то, что тот долго не мучился… Бенджамин не знал, что ближайшей ночью он вернется в рядом находящееся возле поликлиники отделения неотложной медицинской помощи. И снова же – не в качестве пациента. Вот то, что он проигнорировал наставления врача, ему напомнило в начале следующих суток, от резкого пробуждения снова давящей и легко, но ноющей фантомной болью. Панорамное окно, несмотря на интерьерную защиту, пропускает достаточно искусственного света – огней ночного города, и молодой человек не сразу видит загоревшийся на тумбочке экран телефона. Рука будто бы почти полностью онемела, молодой человек с трудом, но отчаянно быстро отвечает: – Джордж? Что случилось? Они не виделись с выходных. Они всё ещё находятся где-то рядом: в этом месте, в этом городе, потому чувствуют в этом отношении себя спокойно, но… Всё ещё – так далеко. – Бенджамин, я… вызвал скорую. Не знаю пока, что из себя представляет инфаркт, но… – старший мужчина пытался контролировать дыхание и осторожно дышать. Они живут на расстоянии друг от друга в около сорока минутах езды. – Что я могу для тебя сделать? Пока едет скорая и я собираюсь ехать в больницу? – Бен всегда мог уважать себя хотя бы за то, как он умеет держаться в подобных ситуациях. Когда к ним в здание пробрался террорист – это было ещё перед карантином – и… уже смутно, но тогда они всё же дождались, когда наступит час завершения безумных, трагичных попыток. Даже если всего этого – могло бы и не быть. Даже в тот момент они не были знакомы друг с другом, но Бен, конечно же, всё же его знал и… действительно думал о том, что ради Вашингтона надо постараться выйти из этого, выйти живым. Ради будущей встречи, ради этого шанса в этом времени. Это уже свершилось, а теперь – уверенно, размеренно дыши. Если нужно – за двоих. Если сейчас это необходимо. – Тогда не говори сейчас, – Бен закрывает дверь квартиры, и спускается по пожарной лестнице на выход к подъезжающему такси (лифт заглушает связь). – Представь свой дом в Маунт-Вернон через месяц, когда цветение будет устойчивым, но не резким. Мы обязательно туда поедем и отдохнём. Я сделаю всё, чтобы тебе стало лучше… – Спасибо… Я слышу шум в коридоре. Быстро… Консьерж пустил, – успевает сказать Джордж, прежде, чем потратить последние силы, находясь в полном сознании. Вот теперь, когда такси едет шустро по ночной трассе, когда медбрат перезванивает и подтверждает адрес госпитализации, Бен практически сдаётся относительно своих усилий держать себя в руках. Он вообще хоть раз понимал, что в любой момент всё может закончиться – уже не как тогда: именно для них – а в целом, будто не то, чтобы никто не заслужил этого всего, а просто потому, что именно так было изначально задумано? Он мог бы хоть раз – думает остро, уже на полных эмоциях внутри себя, естественно, слабо проявляя их – заставить Вашингтона немного быть послабее перед ним, чтобы как-то вывести наружу накопившееся и не доводить до такого исхода? Но теперь остаётся только успокоиться, не сожалеть, как незрелый эмоциональный юнец, сделать выводы, не повторять подобного и, наконец, уже обратить внимание на близких людей, не зацикливаясь на своих, почему-то всплывающих время от времени, проблем. Неужели недостаточно много времени занимает работа, хоть какая-то личная жизнь, увлечения, чтобы выделять ещё время на что-то разрушающее тебя до сих пор? Вдох, выдох. Теперь дыши, за двоих. Дежурный врач по итогу подтвердил крайнее к этому диагнозу состояние. Не сколько лечение, сколько восстановление решит дальнейшее состояние Вашингтона. Бен осторожно подходит к койке, обходя прибор и капельницу, по-прежнему с успокоенным дыханием делает глубокий вдох и выдох. Джордж слабо улыбается, слегка медленно шевелит пальцами правой руки, молодой человек чуть наклоняется и кладет ладонь поверх, осторожно сжимая кисть мужчины. – А вот теперь говори мне больше, чем ты привык. Всё, что тебя беспокоит, беспокоило и, возможно, будет беспокоить, – в полтона говорит Талмедж. – Я всё понимаю, прекрасно тебя понимаю... Но… отдыхай, сегодня отдыхай. – Бенджамин… – севшим голосом произносит мужчина, не обращаясь, а будто бы для своего осознания и успокоения. – Имею ввиду в целом, не прямо сейчас, – молодой человек снова выдохнул и уже более свободно улыбнулся. – Доктор сказал, что вечером решит, что делать дальше. У меня, конечно же, в пять заседание в Министерстве, стартовал новый квартал. – Не переживай за это, я понимаю, – поддержал Джордж, и не смог поддерживать более глаза открытыми. Если здесь только есть возможность отдохнуть, то пусть так. Хорошо, что не сразу на том свете, как принято говорить… И… принято дарить цветы – особенно тем, кто ещё живёт, цветет и расцветает. Заседание благополучно перенесено на следующий день в связи с обесточиванием силового кабеля здания по причине строительства, как ни странно, дополнительного корпуса. Бен в начале шестого вечера шёл по больничному коридору и старался представить то, что он сам представлял, когда говорил по телефону с Вашингтоном. Молодой человек будто бы был там, видел каждую растущую и цветущую культуру. И тогда он не считал глупостью букет альстромерий в своих руках всех оттенков, которые плавно переходили в композиции из одного в другой. Завернув в изгородь, он замер на месте, впав в небезызвестное для него состояние ступора. Женщина средних лет, сидевшая у койки Джорджа, обернулась и смотрела не менее глубже, чем лежащий мужчина, посылая не меньше одобрения в адрес молодого человека. Вашингтон полностью разделял этот момент. – Здравствуй, – ожидаемо, бывшая супруга Джорджа в этот момент не ощущала ничего сжимающего её изнутри. – Я – Марта. Ты, наверное, Бенджамин? – Да, миссис… Вашингтон. Очень приятно, наконец, Вас увидеть, – восстановив дыхание (молодой человек не заметил, как сюда, на самом деле, торопился) уже уверенно и выдержанно начал Бен, и обратился к Джорджу. – Как Вы себя чувствуете, сэр? – Лучше, думаю, что мне это не кажется, – Вашингтон не мог сдержать улыбки, вспомнив и ощутив снова эту принципиальную официозность. – Прошу прощения, я… найду, куда поставить цветы. Не буду пока что мешать, – Бен поспешно удалился. – Прекрасный молодой человек, – молниеносно заключила, улыбаясь, Марта. – Он очень старается, борется за лучшее, но и с самим собой... Стесняюсь спросить: у вас так принято общаться? Джордж слегка, как мог физически себе позволить, рассмеялся, миссис Вашингтон подхватила редкое такое расположение духа бывшего супруга. – О, нет, не всегда, – наконец, медленно выдохнул Вашингтон. – Переволновался и за тебя особенно… Он уже сказал тебе, чтобы ты говорил чуть больше, чем привык? Всё получится. Стоит начать пробовать. – Да, – тут же подтвердил Джордж. – Я думал, что он мне с трудом что-то может рассказать потому, что… не привык доверять и вверять себя кому-то. Вот и прожил я почти полвека, всё пытался кого-то научить, а на деле… – Вот, так всегда, ты не прав в этом. С тобой ведь такой же сильный мужчина – тебе нечего боятся, хотя только могу представить, как это сложно, – продолжала бывшая супруга, легко сжимая часть широкого плеча мужчины. Она всегда его поддерживала и это не будет прекращаться по возможности дальше. Они не были чужими раньше, здесь – у каждого, всё же, своё предназначение и оно отличается в этот раз. Возможно, когда-то было очень больно, больнее, чем вчера или сегодня минувшей ночью, хотя сравнивать это (такие вещи) нельзя, пожалуй. Всё прошло: та жизнь – уже прошла и только остаётся невероятная благодарность. – Ты права… Лучшая из лучших, – Джордж улыбается истинно с этой осознанностью. Ни в коем разе уже давно – не с сожалением. – Передавай привет малой родине. – Обязательно, но и вы приезжайте обязательно отдохнуть. Твой дом в порядке, недавно туда ходили, проверяли отопление, ещё было холодно. Ещё месяц и… всё зелёное, цветущее, дышать можно свободно. Я бы хотела… познакомиться поближе, я смогу с ним поговорить, – миссис Вашингтон имела ввиду своё и другое занятие – психологию и психоанализ. – Вы будто бы… и в нём очень много… Очень. Марта не договорила также точно, но мужчина всё понимал и уже развивал эту идею переосмысления, наконец. Решает ли кто-то, – конечно же, например, какое-нибудь время – когда тебе стоит возвращаться домой?

***

В последний месяц весны окончательно расцвело, наконец, всё и везде, даже в удушливом городе. И догорает май ещё стремительно, но не уступает место сразу же ноющей жаре. Бен заезжает на квартиру, чтобы забрать пару летних костюмов и заброшенные заметки своего урбанистического романа. Он провел здесь свои последние года, один на один со своими мыслями, привязанных к этому виду из окна. Молодой человек не может мысленно иронично не упрекнуть себя за то, что считал, что это место – к которому он всегда стремился – его душит и давит в грудную клетку сзади или спереди (откуда именно – всегда было трудно определить). Остального напоминания о нём здесь больше не осталось. Завтра, сообщил риэлтор, сюда заедет пара айтишников, которые обрадовались возможности жить в шаговой доступности их с привычными заказчиками в ещё непривычном (оттого, что ещё и временном) месте обитания. Решение Бен принял однозначно и сразу же. Он, в принципе, ещё не понимает, что же такое дом на самом деле, но он уже начал идти по верному пути, как он и думает, а не просто «как положено», «как и должно быть». Они с Джорджем уже в общих чертах обсуждали многие вопросы, живя в квартире старшего мужчины, который восстанавливался, каждый вечер пытался говорить с Бенджамином, но всё ещё в глубине взвешивая и обдумывая основные ближайшие решения. Молодой человек убежденно не оставлял больше Вашингтона одного – хотя бы на ночь, когда действительно, может произойти, что угодно – он убедился в этом, но днём ещё работал… и уже не вовсю. По стечению обстоятельств или… просто окончания периода «реального» существования этой организации – полукоммерческой и полугосударственной, всё будто бы пошло на спад, хотя… Без пяти минут (условно) лето. Именно в этот период все полевые работы во всех сферах активизируются и… Так должно, по идее, быть. На это уж точно нельзя самому повлиять. И точно здесь – решит только время. Быть может, в области фантастики идти на дно вместе с кораблём – разумеется, в переносном смысле этого слова – очень достойно и будет иметь хороший финал. Бен был тогда слишком молод, чтобы эту суть окончательно и в этом положительном смысле подтвердить. Он был более впечатлительным, поэтому точно теперь так не думает. И думать – это одно, практика же, как правило, всегда разнится с теорией. В середине знойного летнего месяца всё может стать более ясным – одобрят ли финансирование по приостановленным проектам. А пока… Нечего, в принципе, терять. Конечно, будет скучно без привычного. Конечно, никто не будет растворяться в новом, чуть измененном образе жизни. Джордж, будучи на больничном, был уже в курсе относительно рабочей ситуации Бенджамина. Оставалось, всё же, закончить начатое, чтобы идти дальше. Солнце в конце рабочего дня не заходит ещё за горизонт. У нас больше времени, чем мы думаем, но его нужно по-прежнему ценить. Бен смотрит на Джорджа, который вышел встречать из кухни-гостинной своего спутника, и свободно, легко, без зажимов в груди улыбается. Старший мужчина не может не ответить тем же, и протягивает сразу руку, запуская пальцы в волосы, кладёт голову Талмеджа к себе на плечо. – Я ведь не задержался сегодня, наоборот, вернулся раньше, Калеб вернулся, вот, подкинул, – не возражая и прижимаясь ещё ближе, говорит Бенджамин, осторожно, всё же, отстраняясь. – Могу смело предположить, что – да, я не прожил полвека или что-то вроде того, но кое-что уже знаю – ты принял какое-то важное решение и в нём уверен. Что-то сегодня будто бы произошло. Джордж улыбнулся выдержанно, чуть прищурив глаза. Этот взгляд молодой человек знает очень давно. – Я ухожу с поста. Полагаю, хватит. Необходимо хоть немного подумать о себе и… о нас. Вопросы по рабочим моментам решаются прямо сейчас. Талмеджу не нужно комментариев от себя же по поводу того, как можно было не посоветоваться – раз уж мы двигаемся уверенно дальше или чего-то подобного, он ведь прекрасно помнит эти все последние события. – Единственное, что я ещё, наверное, подумал бы о том, чтобы переехать в Виргинию, но… – Вашингтон присел на диван, остановившись и остановив будто бы текущее время, которое разделится моментально на «до» и «после» – вот так конкретно и точно. Бен как раз немного в том настроении, чтобы бросить всё и поддержать его в этом. Да и так будет лучше для мужчины, который умеет вовремя остановиться. Не только из-за физического здоровья. – Я останусь здесь с тобой. Ещё рано, я не настолько стар. Работать буду без фанатизма, не ради чего-то патриотичного или в этом роде, – задумчиво продолжает мужчина. – Я хотел только что сказать, что могу решить вопрос с удаленной работой, – однако, Бену всё ещё не кажется, что прямо сейчас всё усложняется, как бы он подумал раньше. – Оно того не стоит, осмелюсь посоветовать. Тебе нужно отдохнуть, пока решится этот вопрос с организацией. И если ты захочешь остаться здесь потом – я буду рядом с тобой. В любом случае. – Это серьёзная жертва ради нас, ради меня, – вдруг говорит Талмедж именно это, но не удивляется сказанному. – Я ведь… не смогу тебя оставить больше. Я беспокоюсь о твоём самочувствии, и если так произойдёт, что тебе будет лучше там, на родине… Я буду рядом. Бен практически садится на колени перед диваном, где сидит Джордж, но мужчина его обхватывает и сажает рядом с собой, близко соприкасаясь, до невозможности проникновения воздуха. Разумеется, молодой человек смущен не только от сказанного. Но он не глупо, от всего сердца – улыбается. – Всё лето я точно буду там, а потом – вернусь к тебе, – продолжает старший мужчина. – Где бы мы не были – с тобой я могу быть где угодно, и даже – во времени. Ты ведь посмотри, что сейчас происходит… Что важнее, а что – не так сильно сейчас, когда мы не можем на что-то повлиять? В происходящем за пределами континента нет ничего разумного, как и внутри нашего окружения. Мы делали всё, что могли, наших достижений оказалось недостаточно. Мы сильно преувеличили свою значимость, видимо. В это текущее время всего того, что было с нами раньше – те же 2,5 столетия назад – не хватит и малой части. Мы нашли друг друга, спустя столько времени, на этой же земле, в удушливом урбанистическом климате. Мы не можем всё время вспоминать о том, «как было раньше». Было оно, уже было. А есть то, что идёт прямо сейчас. – И сейчас – я поеду с тобой. Ты прав, пока всё утрясётся и то может быть, идти дальше, но, если нет… Значит, ты достоин будешь раньше наслаждаться ещё и своим местом, – уверенно смотрит в глаза мужчине Бен и уже ни в чем не сомневается. – В этот раз – я уверен – у нас будет это время. Наше время, – заключает Джордж и прикрывает глаза. Время, в которое, несмотря на происходящее, будет незачем сожалеть. Всё это – того не стоит. Всё это, что было – давно прошло, и если имеет ли какую-то ценность, то только то, что останется в конечном итоге. Наше текущее время, которого больше не будет, ведь его и не было. Не было: они оба понимают, что не было, и это не повод тому, что потому сейчас они – должны. Это, то самое «это» было будто бы действительно гораздо раньше их самих. Потом – эта встреча, невероятная гравитация – непосредственная форма взаимодействия, даже если они об этом не знали. Это было тогда. А сейчас Джордж не успевает решиться на то, что осторожно, но очень уверенно делает молодой человек. Он бы хотел, очень хотел бы… Не представлял, как. Как можно любить, заниматься любовью – и именно такое слово. Вашингтон от напора, от собственных пылающих губ ощущает прилив своей без того природной физической силы, нависая над Талмеджем сверху, приостанавливаясь, смотря в яркие, с блеском синие глаза. Молодой человек ослабляет хватку рук на бедрах мужчины, свободно и тепло улыбаясь: – Тебе нельзя так напрягаться, я могу ещё подождать и сколько нужно. Главное, что мы перестали всё оправдывать при помощи времени. – Дело в том, что… я уверен, – голос Джорджа становился совершенно мягким, бархатным и приятным. – И считаю, что ты всегда думал об… одностороннем. Тогда ведь я… может, и не понял, не понял бы, но сейчас… Спасибо тебе за всё это, Бенджамин. Это взаимно всё, ты прекрасно об этом знаешь: теперь точно. У Талмеджа не было слов, даже, если отбросить эту подступающую не только по календарю жару, включая снова свою привычную серьёзность. Он расслабился так, что его глаза не просто блестели: перед ними всё плыло, даже Джорджа он не видел, только ощущал… И как мужчина аккуратно дотрагивается до скулы, вытирая влагу теплой, сильной и уверенной рукой. Но и у Бена хватило сил притянуть к себе мужчину, чтобы продолжить, отдавая и желание, которому… которое было подавлено ещё очень давно. – Я бы хотел… У нас будет ещё и лето, – прерывается чуть позже Вашингтон. – Сначала довериться тебе. Много своих страстей и любви ты заглушал. Не потому, что я чувствую теперь себя обязанным: нет. Я бы хотел… Позволить тебе это сделать. Это другая форма того самого «задохнуться», которая не была известна молодому человеку до этого момента. Я бы хотел… И взаимно – провести эту жизнь с тобой. Остальное теперь – не значит, что будет накладываться в виде воспоминаний, только когда, разве что, и это время подойдёт к концу. Сожалеть больше не о чем, это всё ещё – насыщенное время. – …Обязательно пригласи на выходные Мэри, думаю, им полезно будет с Мартой проводить время… – ... Я бы хотел увидеть с тобой эти поля возле известного поместья… – … Тебе вручили премию от Совета. Они боятся тебя потерять, как специалиста… Возможно, осень мне здесь надоест… – … Ты мне очень дорог. Я был глупым юнцом, когда всё время возвращался на работу… –… Я бы хотел говорить тебе больше о том, что на самом деле хотел бы выразить… Я бы хотел, чтобы ты это сделал со мной… – … Я доверил тебе всего себя… и так было будто бы всегда, даже, когда мы лично не были знакомы… и когда были – тоже. Сколько стоило пережить, чтобы прийти к тебе…

***

Бенджамин Талмедж вспоминает то самое последнее лето, но уже – прошлого года, оно было насыщенное как никогда. В зависимости от ситуации таковых можно было обозначить несколько – это чрезмерно ностальгическая пора. В этот же раз оно было настолько удушливое, но и на грани невыносимого – всегда было то, о чём стоило вспоминать: то, что согревало, не заставляло гореть и сгорать. Цветущего мая, как и просыпающейся апрельской природы пожилой человек не дождется: он не просто уверен. Будто бы как тогда, в те времена он где-то рядом с блеклой свечой видит этот одобряющий взгляд, не подталкивающий к неизвестности, а как тогда – поддерживающий, не заставляющий усомниться в себе, в том, что ты способен на то, о чём бы никогда не подумал в положительном смысле. Последние, уже тяжелые вдохи – неизвестно, как скоро наступит рассвет нового дня, но всё же – для кого-то уже другого. Это ведь было насыщенное время. Никогда в нём не стоило бояться чего-то нового. И если раньше это – знали, но плохо понимали, то сейчас нет повода сомневаться. Очень много сокрытого Бенджамин от себя настоящего отпускает. Нет ничего плохого в том, – совершенно – чтобы идти дальше. Пора. Время – всегда было неоднозначным, но оно – было, оно есть, уходит и обязательно будет.