Тишина над Юньмэном

Вэй Усянь проснулся от того, что щеку нежно щекотал солнечный луч, пробившийся сквозь бамбуковые шторы. В воздухе пахло влажной зеленью, утренней рекой и, что было важнее всего, спокойствием. Он лежал на кровати, прижимаясь к теплому боку своего мужа. Цзян Чэн спал тяжело, уткнувшись лицом ему в плечо, и от него всё еще пахло молоком, усталостью и той новой, глубокой нежностью, которую Вэй Усянь замечал в нём, лишь когда тот не видел. После родов А-Чэн был вымотан, зол, счастлив и страшен одновременно, как свернувшийся клубком хлыст Цзыдянь, который в любой момент может развернуться. Но сейчас, на рассвете, он просто тихо дышал, и Вэй Усянь боялся пошевелиться, чтобы не разрушить это хрупкое мгновение. Три дня. Три дня назад он держал на руках крошечный, сморщенный комочек с пухом черных волос и недовольно сжатыми кулачками. Его дочь. Вэй Юань. Маленький, отчаянно вопящий комок жизни, который заставил даже Цзян Чэна — Цзян Чэна, который проклинал всё на свете на протяжении последних двух месяцев беременности, замереть с выражением чистого, беспомощного ужаса на лице. — Она похожа на тебя, — прошептал тогда Вэй Усянь, и Цзян Чэн швырнул в него подушку, потому что у него не хватало сил на большее. Вэй Усянь улыбнулся воспоминанию, потерся носом о макушку мужа и осторожно высвободился. Цзян Чэн недовольно скривился во сне, но не проснулся. Ему нужно было спать. Лекарь сказал, что восстановление после родов у омег-заклинателей проходит быстрее, чем у обычных женщин, но Цзян Чэн не был «обычным» даже по меркам заклинателей, он гнал себя, как проклятый, и Вэй Усяню приходилось буквально силой укладывать его в постель. Он накинул халат, прошел в соседнюю комнату, где стояла колыбель, вырезанная из старого дерева лотоса, и заглянул внутрь. Пусто. Сердце Вэй Усяня пропустило один удар. Потом второй. Он моргнул, подумал, что ему показалось, что А-Юань просто завалилась в угол, что она такая крошечная, что её не видно из-за одеяла. Он откинул шелк. Пусто. В колыбели лежала только скомканная пеленка и маленькая, вышитая красной нитью игрушка-колокольчик, которую Вэй Усянь сделал для дочери сам. Талисман на удачу. Он висел над колыбелью, чтобы отгонять злых духов. Сейчас колокольчик молчал, и это молчание вдруг показалось Вэй Усяню самым громким звуком в его жизни. — А-Юань? — позвал он тихо, хотя знал, что его дочь не умеет ни ползать, ни тем более выбираться из колыбели. Тишина. Комната была закрыта. Окна заперты. На дверях, его собственные защитные печати, которые мог бы снять только он или Цзян Чэн. Но Цзян Чэн спал. Вэй Усянь медленно, очень медленно повернулся. На полу, у самого порога, лежала ветка пиона. Свежая. Будто кто-то только что срезал её и положил здесь, издеваясь. Он узнал этот запах. Запах Ланьлин Цзинь. Рука Вэй Усяня дернулась к мечу, но меч остался в другой комнате. Вместо этого он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Чёрная энергия, та самая, которую он укрощал годами, вскипела под кожей, готовая вырваться наружу. —Нет. Не сейчас. Не рядом с домом. А-Чэн… Он заставил себя выдохнуть. Сделал шаг назад к спальне. — А-Чэн, — позвал он, и голос его прозвучал ровно, слишком ровно. — Проснись. Цзян Чэн не отреагировал. Вэй Усянь подошел к кровати, сел на край и осторожно потряс мужа за плечо. — Проснись. Цзян Чэн открыл глаза. Мгновение он просто смотрел на Вэй Усяня, и в его фиолетовых глазах, еще мутных со сна, мелькнуло что-то теплое, то, что он никогда не показал бы никому другому. А потом он увидел лицо мужа. — Что случилось? — Цзян Чэн сел рывком, даже не поморщившись от боли в еще не заживших швах. — Вэй Ин. Что с А-Юань? — Её нет. Её нет в колыбели. На мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что Вэй Усянь услышал, как цокает по крыше сороконожка. А потом тишину разорвал звук, низкий, страшный, почти звериный. Цзян Чэн засмеялся. Смех был сухим и ломким, как прошлогодний тростник. — Это шутка, да? — спросил он, и его голос был спокоен, слишком спокоен, как вода над водопадом. — Это ты всё подстроил, Вэй Ин? Чтобы проверить мою реакцию? Потому что если это так, я клянусь всеми богами, что вырву твой язык и скормлю его рыбам. — А-Чэн, — начал Вэй Усянь, но Цзян Чэн уже встал. Его ноги подкашивались, он всё еще был слаб после родов, но он стоял. Цзян Чэн всегда умел стоять, когда всё вокруг рушилось. Он подошел к колыбели. Заглянул внутрь. Достал скомканную пеленку, маленькую, белую, с вышитой синим лотосом меткой их ордена. Пеленка была холодной. — Она… она не может быть далеко, — сказал Цзян Чэн, и Вэй Усянь услышал, как голос мужа начал ломаться. — Она такая маленькая. Ей всего три дня, Вэй Ин. Три. Она не может без папы. Она будет плакать. Она будет кричать. Почему никто не слышал её крика? — Защитные печати поставили, — тихо сказал Вэй Усянь. — А наши печати? — Их сняли. Аккуратно. Кто-то знал, как их обойти. Цзян Чэн медленно повернулся к нему. Его глаза горели фиолетовым огнем, не тем, который появлялся от гнева, а тем, который появлялся, когда гнев становился единственным, что удерживало человека от падения в пропасть. — Кто? — спросил он. Просто одно слово. Без угрозы. Без крика. Вэй Усянь молча протянул ему ветку пиона. Цзян Чэн взял её. Посмотрел на цветы, еще сохранившие капли утренней росы. И улыбнулся, такой улыбкой улыбается нож, когда его вынимают из ножен. — Ланьлин Цзинь, — сказал он. — Черт возьми. Ланьлин Цзинь украл мою дочь. Он не спросил, почему. Он не спросил, зачем. Он просто взял Саньду, лежавший у изголовья, и направился к выходу. — А-Чэн, — Вэй Усянь поймал его за запястье. — Ты не можешь идти. Ты родил три дня назад. Твои меридианы еще не восстановились, у тебя кровотечение прекратилось только вчера, ты… — Мою дочь украли, — сказал Цзян Чэн, и в его голосе не было ничего, кроме тихой, ледяной решимости. — Мне плевать на мои меридианы. Мне плевать на кровотечение. Я пойду, даже если мне придется ползти по собственным кишкам. Вэй Усянь сжал его запястье сильнее. — Я пойду один. — Нет. — Я пойду один, — повторил Вэй Усянь, и в его глазах тоже зажглась тьма, но не та, что у Цзян Чэна. В его глазах была черная, бездонная глубина человека, который уже прикидывал, сколько заклинателей Ланьлин Цзинь ему придется убить, чтобы выжечь эту ветку пиона из памяти навсегда. — Ты останешься здесь, в Пристани Лотоса. Будешь координировать поиски. Будешь держать связь с соседними орденами. Если пойдешь сейчас, ты станешь обузой. Цзян Чэн замер. Это было жестоко. Вэй Усянь знал, что это жестоко. Но он также знал, что только жестокость может пробить ту стену отчаяния и ярости, которая сейчас встала между разумом Цзян Чэна и его телом. — Ты назовешь меня обузой? — прошептал Цзян Чэн. — Я назову тебя отцом, который нужен своей дочери живым, — ответил Вэй Усянь, и его голос дрогнул впервые. — А-Чэн. Если ты умрешь по дороге в Ланьлин, кто тогда будет искать её дальше? Я не справлюсь один. Я сильный, но я не всесильный. Мне нужен ты. Живой. Цзян Чэн смотрел на него долгую, бесконечную минуту. Его губы дрожали. Ему было всего восемнадцать, всего три дня как папа, всего год как муж этого безумца, который стоял перед ним и просил его не умирать. — Найди её, — сказал Цзян Чэн наконец. — Вэй Ин. Найди мою дочь. — Нашу дочь, — поправил Вэй Усянь. — Нашу. Он поцеловал Цзян Чэна в лоб, быстро, почти грубо, как целуют перед битвой, из которой можно не вернуться и вышел. Цзян Чэн остался стоять посреди комнаты, сжимая в одной руке холодную пеленку, а в другой ветку пиона. Он посмотрел на маленькую колыбель. Потом на пустую кровать, комната, где еще минуту назад они лежали втроем, он, Вэй Усянь и их спящая дочь, которую он кормил грудью в три часа ночи и ругался, что она вечно не вовремя хочет есть. — Я убью их, — сказал Цзян Чэн пустой комнате. — Всех. До единого. Вэй Усянь летел на мече так, что ветер резал лицо, а чёрные ленты волос хлестали по щекам, оставляя тонкие царапины. Он не замечал ни боли, ни холода, ни того, как гудит под ним духовный меч, перегруженный скоростью и его собственной, едва сдерживаемой тьмой. Ланьлин Цзинь. Мысль пульсировала в висках, как лихорадка. Пионы. Розовые цветы на полу детской. Кто-то, кто знал, как обойти его печати, а он ставил их лично, лучшие, какие только мог придумать за двадцать один год жизни, полной опасностей. Значит, кто-то изнутри? Или… Он не додумал. Не мог. Потому что если он начнёт думать, то представит маленькую А-Юань, такую крошечную, что умещалась в ладонях его мужа, в чужих руках. Плачущую. Голодную. Ищущую запах папы и отца, которых рядом нет. Вэй Усянь зарычал, низко, по-звериному, и чёрная энергия всплеснулась вокруг него, заставив меч вильнуть. Он взял себя в руки. Он ворвался в главный зал как ураган. Охрана попыталась его остановить, он отбросил их волной чёрной энергии, даже не глядя. Слуги разбегались. Где-то в глубине дворца зазвенели тревожные колокола, но Вэй Усяню было плевать. — Цзинь Цзысюань! — крикнул он, и его голос разнёсся по мраморным залам, отражаясь от стен. — Выходи, павлин! Я знаю, что ты здесь! Тишина. А потом шаги. Размеренные, спокойные, почти ленивые. Цзинь Цзысюань вышел в главный зал, одетый в свои обычные роскошные одежды, с неизменным выражением превосходства на лице. Но Вэй Усянь заметил, под этим выражением что-то дрогнуло. Лёгкое напряжение в плечах. Слишком прямая спина. — Вэй Усянь, — сказал Цзинь Цзысюань, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты врываешься в мой дом, как варвар. Что за срочность? — Где моя дочь? — Вэй Усянь сделал шаг вперёд, и чёрная энергия заклубилась вокруг его пальцев. Цзинь Цзысюань нахмурился. — Что? — Не притворяйся, — прошипел Вэй Усянь. — Ветка пиона в детской моей дочери. Защитные печати, снятые так, будто их снимал кто-то, кто знал мою руку. Ланьлин Цзинь. Цзинь Цзысюань молчал несколько долгих секунд. А потом рассмеялся. Коротко, горько, безрадостно. — Ты думаешь, я настолько глуп? — спросил он. — Ты думаешь, я украл бы ребёнка и оставил свои цветы на месте преступления? Даже ты, Вэй Усянь, не настолько идиот, чтобы поверить в такую подставу. — Скажи это моему мужу, который сейчас не может встать с постели, потому что три дня назад родил, а теперь не спит, потому что наша дочь пропала, — голос Вэй Усяня сорвался на рык. — Говори. Цзинь Цзысюань посмотрел на него. Долго. Пристально. — У меня нет твоей дочери, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни насмешки, ни страха. Только усталость. — Я не знаю, кто её взял. Но это не я и не мой орден. Клянусь Цзян Яньли, она тоже ещё слаба после родов. Думаешь новости о том, что её племянницу похитил её муж будут ей в радость? — Тогда кто? — спросил он, и тьма вокруг него немного утихла. — Это ты должен узнать, — ответил Цзинь Цзысюань. — Но если хочешь совет, ищи того, кому выгодна война между нашими орденами. Того, кто хотел бы, чтобы ты пришёл ко мне с мечом. Того… Он не договорил. Потому что в этот момент в зал влетел запыхавшийся посыльный, в форме Юньмэн Цзян, с красной повязкой на рукаве, означающей срочное донесение. — Господин Вэй! — крикнул он, падая на колени. — Господин Цзян велел передать немедленно! Среди прислуги Пристани Лотоса пропала одна из служанок, девушка по имени Мэй Сян. Она работала в детской. Исчезла сегодня ночью, никто её не видел с полуночи. Вэй Усянь медленно повернулся к посыльному. — Мэй Сян, — повторил он. — Кто она? Откуда? — Из Юньмэна, господин. Её наняли три месяца назад. У неё были отличные рекомендации от… — посыльный запнулся. — От дома Цзинь. Тишина в зале стала абсолютной. Цзинь Цзысюань побледнел. — Я не посылал её, — сказал он быстро. — Я не знаю никакой Мэй Сян. — Но рекомендации были от твоего дома, — тихо сказал Вэй Усянь. — Это многое объясняет. Кто-то подставил вас. Или вы подставили сами себя. Мне всё равно. Сейчас я найду эту женщину. Он развернулся и направился к выходу. — Вэй Усянь, — окликнул его Цзинь Цзысюань. — Если она действительно из моих земель… я помогу. Я пошлю своих людей на поиски. Клянусь. Вэй Усянь остановился. Не обернулся. — Если с моей дочерью что-то случится, — сказал он тихо, — я вернусь. И клятвы твоей мне будет мало. Цзян Чэн сидел на краю кровати и смотрел в пустоту. Вэй Усянь ушёл четыре часа назад. Четыре часа, тридцать семь минут и… он сбился со счёта секунд. Где-то там, за стенами Пристани Лотоса, его муж летел на мече в Ланьлин, чтобы найти их дочь. А он сидел здесь. В тепле. В безопасности. Как беспомощный, бесполезный... Он не закончил мысль. Не смог. Слово застряло в горле, острое, как рыбья кость. Омега. Вот что он хотел сказать. Вот кем он себя чувствовал. Не главой ордена Юньмэн Цзян. Не заклинателем, прошедшим через войну и потери. А просто омегой, слабым, неспособным защитить собственного ребёнка, прикованным к постели собственным телом, которое предало его в самый важный момент. Он опустил взгляд на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, не переставая. Он сжимал их в кулаки, до боли, до побелевших костяшек, не помогало. Дрожь возвращалась, как только он ослаблял хватку. Ты должен был проснуться. Голос в его голове звучал как голос матери. Холодный. Резкий. Не прощающий слабости. Ты глава ордена. Ты папа. Ты должен был почувствовать чужого в своём доме. Ты должен был услышать, как открывается дверь. Ты должен был… — Замолчи, — прошептал он вслух. Голос не замолчал. Ты спал. Ты спал, как сытый зверь, пока у тебя из-под носа уводили твою дочь. Твою трёхдневную дочь, которая не умеет даже держать голову. Которая не знает никого, кроме тебя и Вэй Усяня. Которая сейчас, возможно, плачет в чужих руках и не понимает, почему папа не приходит. Цзян Чэн зажмурился. Перед глазами встала картина, А-Юань, крошечная, с чёрным пушком волос и недовольно сжатыми кулачками, какой он видел её в последний раз перед сном. Он кормил её в три часа ночи, сонный, злой, бормочущий проклятия в адрес всех, кто придумал ночные кормления. Она смотрела на него мутными, ещё не умеющими фокусироваться глазами и чмокала губами, и он вдруг почувствовал, вот так, ни с того ни с сего, что готов умереть за неё. Он сказал ей это тогда. Шёпотом, думая, что Вэй Усянь спит. Я убью любого, кто тронет тебя. Любого. Клянусь. Красивые слова. Пустые слова. Потому что кто-то тронул её. Кто-то вошёл в их дом, снял защитные печати, взял её из колыбели и он ничего не почувствовал. Спал. Видел сны. Может быть, даже улыбался во сне, пока его дочь уносили в ночь. Цзян Чэн открыл глаза и посмотрел на колыбель. Пустую. Холодную. С пелёнкой. Он поднёс её к лицу. Вдохнул. Запах А-Юань почти выветрился, остался только слабый, едва уловимый след, молоко, детская присыпка, что-то неуловимо родное. Он прижал пелёнку к щеке и замер так, пытаясь удержать этот запах, пытаясь представить, что она всё ещё здесь. Ты плохой отец. Голос теперь звучал как его собственный. И это было хуже всего. Ты даже не заметил, как её украли. Ты, который поклялся защищать её ценой собственной жизни. Ты, который держал её на руках и обещал, что с ней никогда ничего не случится. Три дня. Ей было всего три дня, а ты уже подвёл её. Цзян Чэн закусил губу. До крови. Металлический привкус наполнил рот, но он почти не заметил. Он думал о том, что Вэй Усянь сейчас в Ланьлине. Один. Против всего ордена Цзинь, если понадобится. Думал о том, что его муж, его глупый, бесстрашный, невыносимый муж, даже не колебался. Увидел ветку пиона, понял, откуда она, и ушёл. Просто ушёл, потому что их дочь была там. Потому что он должен был её найти. А он, Цзян Чэн, остался здесь. Потому что не мог даже стоять без боли. Потому что его тело, это бесполезное, слабое тело, которое три дня назад произвело на свет новую жизнь, а теперь отказывалось служить, не позволяло ему пойти за дочерью. Ты обуза. Вэй Усянь сказал это. Вэй Усянь, который обычно носился с ним как с хрустальной вазой, который целовал его шрамы и шептал, что он самый сильный человек из всех, кого знал. Вэй Усянь посмотрел ему в глаза и сказал: Если пойдёшь сейчас ты станешь обузой. И это было правдой. Цзян Чэн знал, что это правда. Именно поэтому было так больно. Он был обузой. Он был главой ордена, который не мог защитить собственного ребёнка. Он был отцом, который спал, пока его дочь крали. Он был мужем, который отправил своего супруга в логово врага, потому что сам был слишком слаб, чтобы пойти. Мать была права. Эта мысль пришла неожиданно, как удар под дых. Цзян Чэн замер. Мать всегда говорила, что ты недостаточно силён. Что ты слишком эмоционален. Что ты не справишься. Она смотрела на тебя и видела все твои слабости. Все твои будущие провалы. Она знала. Она всегда знала, что ты не справишься. — Нет, — прошептал он. — Нет, это не… Посмотри на себя. Ты сидишь здесь, в пустой комнате, прижимаешь к лицу пелёнку и плачешь. Глава ордена Юньмэн Цзян. Наследник. Сын Юй Цзыюань. Ты позор. Ты всё, чего она боялась. Цзян Чэн почувствовал, как по щекам текут слёзы. Горячие. Быстрые. Он не заметил, когда начал плакать. Может быть, он плакал всё это время с того самого момента, как Вэй Усянь сказал её нет. Он ненавидел плакать. Ненавидел эту влажную слабость, это дрожание губ, эту неспособность держать лицо. Мать учила его, что слёзы для слабаков. Что глава ордена не имеет права на слёзы. Что если он будет плакать, никто не станет его уважать. Но матери здесь не было. Она умерла много лет назад, защищая орден, который любила больше жизни. Она умерла, так и не сказав ему, что гордится им. Так и не сказав, что любит. И сейчас, в пустой комнате, над холодной пелёнкой своей украденной дочери, Цзян Чэн плакал. Впервые за долгое время по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь. Ты должен был быть лучше. Он должен был. Он так старался. Каждый день своей жизни он старался быть лучше, сильнее, жёстче, непробиваемее. Он учился сражаться, когда другие дети играли. Он взял на себя орден, когда ему было шестнадцать, и не позволил ему рухнуть. Он пережил войну, потерю, ненависть, свою и чужую. Он выжил. И ради чего? Ради того, чтобы в самый важный момент своей жизни облажаться. Ради того, чтобы спать, пока его дочь… — Хватит. Он сказал это вслух. Громко. Жёстко. Голос в голове затих. Цзян Чэн вытер слёзы рукавом, грубо, зло, как будто наказывая себя за эту слабость. Он посмотрел на пелёнку в своих руках. На вышитый синий лотос. На крошечное пятнышко молока в уголке, А-Юань срыгнула после последнего кормления, и он не успел сменить пелёнку до того, как она уснула. Ты не можешь сидеть здесь. Он не мог. Он знал это с самого начала, с того момента, как Вэй Усянь ушёл. Он не мог сидеть и ждать, пока другие делают его работу. Пока другие ищут его дочь. Пока другие рискуют жизнью ради его семьи. Ты слаб. Ты ранен. Ты, возможно, умрёшь, если пойдёшь. Плевать. Ты можешь стать обузой. Плевать. Ты можешь всё испортить. Плевать. Цзян Чэн встал. Ноги дрожали, низ живота пронзило болью, но он заставил себя выпрямиться. Он положил пелёнку на пустую колыбель и посмотрел на неё в последний раз. — Я найду тебя, — сказал он. Не пелёнке. А-Юань. Где бы она ни была. — Я найду тебя, даже если мне придётся перерыть весь мир руками. Я клянусь. И на этот раз я сдержу клятву. Он развернулся и пошёл к двери. Каждый шаг отдавался болью. Каждое движение напоминало о том, что его тело ещё не готово. Но он шёл. Потому что он был Цзян Чэном. Главой ордена Юньмэн Цзян. Отцом Вэй Юань. Мужем Вэй Усяня. И он скорее умрёт, чем позволит себе снова подвести тех, кого любит. Голос в голове молчал. Может быть, он понял, что проиграл. А может быть, он просто ждал подходящего момента, чтобы вернуться. А в это время в лесу Юньмэна, в трёх часах ходьбы от Пристани Лотоса, женщина по имени Мэй Сян сидела у костра и смотрела на спящего младенца. А-Юань была удивительно спокойна. Она не плакала, не кричала. Только изредка хмурилась во сне и чмокала губами, ища грудь, которой не было рядом. Мэй Сян сжала руки. Она не хотела этого делать. Правда. Но у неё не было выбора. Долги. Семья. Тот человек в чёрном, который пришёл к ней месяц назад и сказал: Сделай это, и все твои долги будут прощены. Не сделаешь твой младший брат умрёт. Она не знала, кто был тот человек. Только что он заплатил ей золотом. —Подставь их, — сказал он. — Укради ребёнка и оставь ветку пиона. А потом спрячься в лесу. Через три дня я приду за тобой и за девочкой. Ты получишь остальное. Мэй Сян смотрела на крошечное лицо А-Юань и чувствовала, как у неё разрывается сердце. Она была служанкой. Она видела, как этот ребёнок родился, как омега-глава кричал от боли, а его муж стоял рядом и держал его за руку, и оба плакали, когда девочка впервые закричала. Она не хотела этого делать. — Прости меня, — прошептала она, накрывая А-Юань своей накидкой. — Прости. Ты слишком маленькая, чтобы понимать, но… я не хотела. На Пристани Лотоса Цзян Чэн не находил себе места. Тело болело. Ныла поясница. Грудь налилась молоком, некому было его пить. Он сидел с картой Юньмэна, разложенной перед ним, и водил пальцем по каждому лесу, каждой пещере, каждому заброшенному храму. — Господин, — старший ученик Цзян Чжай появился в дверях, — Отряды вернулись. Отряд с севера ничего не нашёл. Мы обыскали все заброшенные хижины в радиусе восьми ли. Только старые следы диких зверей. Но отряд с юга нашёл пещеру у реки. Там кто-то ночевал прошлой ночью. Рядом мы нашли… обрывок пелёнки. С вышивкой лотоса. Нашей. Цзян Чэн вскочил, не помня себя. Через час он уже стоял в той самой пещере. Запах старого костра смешивался с запахом мха и чего-то ещё, сладковатого, молочного. Его молоко. Он узнал бы этот запах где угодно. Здесь пахло его дочерью. Он опустился на корточки возле потухшего костра. Рядом лежало одеяло, дешёвое, грубое. — Жива, — прошептал Цзян Чэн. — Она была здесь жива. Это было единственное, что имело значение. К ночи, когда Вэй Усянь вернулся из Ланьлина, Цзян Чэн сидел на ступенях главного зала, сжимая в руке маленький колокольчик. Вэй Усянь опустился рядом с ним на корточки, и Цзян Чэн, не глядя на него, сказал глухим голосом: — Мы найдём их. Отряды прочёсывают лес. Я сам пойду завтра. — А-Чэн, ты не можешь… — Я пойду с вами, — повторил Цзян Чэн, и в его голосе не было места для споров. — Я не буду сидеть здесь и ждать, пока другие делают мою работу. Она моя дочь. Я сам её найду. Вэй Усянь хотел возразить, но посмотрел в глаза мужа, в эти фиолетовые глаза, в которых горел огонь, способный сжечь целый лес и понял, что любые слова будут бесполезны. — Хорошо, — сказал он. — Но ты будешь рядом со мной. Всё время. Если я скажу стоп ты остановишься. — Договорились, — ответил Цзян Чэн, и это было похоже на ложь. Они оба знали, что никакой стоп не остановит его, если он почувствует запах дочери. Разделились они на рассвете. Вэй Усянь ушёл на север с основным отрядом, оставив Цзян Чэна в лагере координировать поиски. Цзян Чэн продержался два часа. Два часа докладов, которые ничего не сообщали, и тишины, которая сводила с ума. — Я пойду, — сказал он в третий час, резко поднимаясь, и, не слушая возражений младших заклинателей, шагнул в лес. Он знал, что поступает глупо. Знал, что Вэй Усянь будет в ярости. Знал, что его тело ещё не готово к таким нагрузкам, низ живота ныл глухой болью, грудь налилась молоком так, что каждый шаг отдавался тяжестью, а ноги дрожали после первых же ста метров. Но он также знал, что не может больше сидеть на месте. А-Юань звала его. Не голосом, но кровью — той тонкой связью, что протянулась между ними в миг её первого крика. Он нашёл её через два часа. К тому моменту он уже почти не чувствовал ног. Где-то на середине пути у него открылось кровотечение, он почувствовал это по влажности, разлившейся между бёдер. —Не сейчас, — приказал он себе. — Всё после. Он вытер руку о штанину и пошёл дальше. Лес расступился, и он увидел её. Обрыв. Старый, поросший мхом утёс, нависавший над рекой. А на краю обрыва, в полушаге от пропасти, стояла Мэй Сян. В руках она держала А-Юань, маленький свёрток в белых пелёнках, из которого торчала только макушка с чёрными волосами. Девочка не плакала. Она спала, прижавшись к груди похитительницы. — Стой! — крикнул Цзян Чэн, выбегая на открытое пространство. Голос его сорвался. — Стой, не смей! Мэй Сян обернулась. Она была бледна, но глаза её были ясными, глаза человека, который принял решение и не собирается отступать. — Господин Цзян, — сказала она, и голос её не дрожал. — Вы пришли. Я знала, что вы придёте. — Отдай мне дочь, — Цзян Чэн сделал шаг вперёд. Ещё один. Кровь текла по ноге, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного холода в груди. — Отдай, и я обещаю ты уйдёшь живой. — Живой? — Мэй Сян горько усмехнулась. — Для чего? У меня нет семьи. Нет дома. Нет будущего. Тот, кто меня нанял, убьёт меня, даже если вы отпустите. У меня нет выхода, господин. — Есть выход, — сказал Цзян Чэн. — Ты можешь рассказать, кто тебя нанял. Можешь помочь нам. И я защищу тебя. Клянусь именем своего ордена. Мэй Сян посмотрела на него. Долго. Пристально. А потом перевела взгляд на девочку у себя на руках. — Она хорошая, — прошептала она. — Всю дорогу не плакала. Только чмокала губами, искала грудь. Простите меня, господин. Простите. — Отдай её мне, — повторил Цзян Чэн, протягивая руки. Пальцы дрожали. Мэй Сян закрыла глаза. На её лице мелькнуло что-то, облегчение? Раскаяние? Цзян Чэн не успел понять. Она шагнула вперёд, не к обрыву, а к нему. Быстро. Резко. Сунула А-Юань в его руки, тёплый, живой, пахнущий молоком и мёдом комочек и прежде, чем Цзян Чэн успел схватить её за запястье, развернулась. — Нет! — крикнул он, но было поздно. Мэй Сян прыгнула. Она не закричала. Только взмахнула руками, будто в последний раз пытаясь поймать ветер, и исчезла за краем обрыва. Секунда тишины, а потом глухой удар внизу, треск веток, и снова тишина. — А-Чэн! Вэй Усянь прорвал тишину, как нож полотно. Он бежал к нему через поляну, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, с мечом в одной руке и горящим талисманом в другой. Позади него из леса бежали ученики. — А-Чэн! — Вэй Усянь подлетел, схватил за плечи, глаза его метались между лицом мужа и свёртком у него на руках. — А-Юань… она… она жива? — Жива, — выдохнул Цзян Чэн. — Она жива. Она спит. Вэй Усянь издал звук, не то всхлип, не то смешок и прижался лбом ко лбу Цзян Чэна. Его руки тряслись, когда он осторожно коснулся щеки дочери, всё ещё не веря, что это реальность. — Ты нашёл её, — прошептал он. — Ты нашёл нашу девочку. — Да, — сказал Цзян Чэн. А потом его ноги подкосились. Вэй Усянь едва успел подхватить его, одновременно придерживая А-Юань, чтобы та не выскользнула из ослабевших рук мужа. Цзян Чэн осел на землю, и Вэй Усянь опустился вместе с ним. Он опустил взгляд. Штаны Цзян Чэна ниже пояса были тёмно-красными. Кровь, много крови, слишком много крови, она пропитала ткань насквозь и капала на землю, на траву. — Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет. Цзян Чэн, смотри на меня. Смотри на меня! Цзян Чэн поднял глаза. Фиолетовые радужки потускнели, взгляд стал расфокусированным. Он всё ещё прижимал к груди А-Юань, инстинктивно, не разжимая рук, и его губы шевелились, будто он хотел что-то сказать. — Не… не забирай её, — прошептал он. — Не забирай… она только что вернулась… — Я не забираю! — крикнул Вэй Усянь, поворачиваясь к ученикам. — Целителя! Немедленно целителя! И носилки! Быстро! Он снова посмотрел на мужа. Цзян Чэн бледнел прямо на глазах. Его ресницы дрожали, дыхание стало поверхностным, частым. Но руки, обнимавшие А-Юань, не разжались. — Держись, — сказал Вэй Усянь, и в его голосе была мольба. — А-Чэн, держись, пожалуйста. Ты нужен ей. Ты нужен нам. Не смей умирать, слышишь? Не смей. Цзян Чэн хотел ответить. Открыл рот и не смог. Только выдохнул что-то неслышное, и его голова упала на плечо Вэй Усяня. А-Юань, почувствовав, что руки, державшие её, ослабли, наконец проснулась. И заплакала, тонко, отчаянно, требовательно. Вэй Усянь сидел на земле, прижимая к себе двух людей, которых любил больше всего на свете, и чувствовал, как кровь мужа заливает его руки, и слушал, как плачет его дочь. — Пожалуйста, — прошептал он в волосы Цзян Чэна. — Пожалуйста, не оставляй меня одного с ней. Я не справлюсь. Я не справлюсь без тебя. Но Цзян Чэн не ответил. Он был без сознания, и его пульс становился всё слабее. Дорога обратно заняла два часа, которые растянулись в вечность. В Пристани Лотоса их уже ждали. Старший целитель ордена лично руководила подготовкой. — Внутрь, — коротко приказала она, когда носилки внесли в палату. — Все, кроме мужа, вон. Вэй Усянь стоял у стены и смотрел, как целители разрезают окровавленную одежду Цзян Чэна, как промывают раны, как накладывают швы. Цзян Чэн не просыпался. Даже когда иглы входили в живую плоть, он не издал ни звука. — Пульс слабый, но есть, — сказала целительница, не оборачиваясь. — Кровотечение я почти остановила. Но он потерял очень много крови, господин Вэй. Очень много. — Сделайте переливание, — сказал Вэй Усянь. — Возьмите мою. Процедура заняла час. К концу его Вэй Усянь чувствовал слабость, но всё его внимание было приковано к лицу Цзян Чэна, которое начинало понемногу розоветь. — Если ничего не пойдёт не так, неделя, чтобы встать на ноги, — сказала целительница. — Месяц, чтобы полностью восстановиться. Но он не должен напрягаться. Никаких эмоциональных потрясений. Вэй Усянь горько усмехнулся: — Вы знаете, кто мой муж? Целительница не улыбнулась. — Постарайтесь, господин Вэй. Ради него. Она вышла, оставив их вдвоём. Вэй Усянь сел на табурет, положил голову на край кровати рядом с рукой Цзян Чэна, и смотрел, как медленно поднимается и опускается грудь мужа. Через два часа веки Цзян Чэна дрогнули. Сначала лёгкое движение под веками, потом, медленный, тяжёлый взмах ресниц, и вот фиолетовые глаза открылись. Мутные. Непонимающие. Но открылись. — А-Чэн, — выдохнул Вэй Усянь, наклоняясь ближе. — Ты меня слышишь? Цзян Чэн моргнул. Его взгляд блуждал по потолку и наконец сфокусировался на лице мужа. — А-Юань? — прошептал он. Голос был едва слышен, сухой, слабый, похожий на шорох листьев. — Цела. Спит в детской. — Вэй Усянь сжал его руку. — Ты спас её, А-Чэн. Ты её нашёл. Цзян Чэн закрыл глаза. На его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. А потом он снова открыл глаза, и в них появился слабый, едва заметный огонёк. — Глупая баба, — прошептал он. — Прыгнула. Зачем? — Не знаю, — честно ответил Вэй Усянь. — Может, испугалась. Может, у неё не было выбора. Мы разберёмся позже. Сейчас тебе нужно отдыхать. — Не учи меня, — автоматически ответил Цзян Чэн, и Вэй Усянь не сдержал улыбки. Он был жив. Он был зол. Он был самим собой. Рядом, в соседней комнате, тихо посапывала А-Юань, согретая теплом родных стен. А за окном медленно вставало солнце, багровое, усталое, но всё-таки вставшее. Новый день начинался.