Вторая попытка — это не подарок, это оружие!

— Как ты нас напугала, — выдохнула Марго и шагнула вперёд. Женщина оказалась рядом раньше, чем Лена успела моргнуть. Тёплые руки сомкнулись на худых плечах — осторожно, почти невесомо, словно боялись сломать. Марго пахла очень дорогими духами, и запах её шампуня почему-то ударил в нос слишком сильно — так бывает, когда что-то знакомое пытается пробудить то, чего ты ещё не помнишь. Тело отреагировало на объятия теплом — инстинктивно, как реагирует на прикосновение родного человека. А вот Лена почувствовала другое — осторожность по отношению к этой женщине. Она не знала, как отвечать. Не знала, как улыбнуться чужой женщине так, чтобы это выглядело правдой. Но тело знало. Тело само подалось вперёд, само прикрыло глаза, само выдохнуло — едва слышно, одними губами: родной человек. Лена наблюдала за этим изнутри с тихим изумлением. — Сестрёнка, зачем ты встала с кровати? Голос — низкий, чуть хрипловатый, с тёплой ноткой. Лена подняла глаза и увидела его. Высокий. Рыжий. Глаза — карие, тревожные, такие родные для этого тела, что у неё защемило в горле — чужой болью, чужой любовью, чужой нежностью. Лена не знала этого человека. Никогда не видела. Но внутри что-то радостно вскрикнуло: «Брат! Это мой брат!». И собственная, Ленина, мысль прилетела следом — горькая, тихая, как осенний лист: «Я ведь всегда мечтала о брате или сестре. Всегда. А теперь у меня есть и брат, и сестра. И всё это — не моё». Она улыбнулась. Не той фальшивой улыбкой, которую обычно использовала Кира, чтобы доказать всем, что у неё всё хорошо. А настоящей — удивлённой, благодарной, почти детской. И Саша — так, кажется, его звали — вдруг шагнул к ней, подхватил на руки легко, будто она ничего не весила, и вернул в кровать. Простыня под ладонями оказалась холодной. Его руки — горячими. — Сашенька, спасибо, — тихо произнесла она. И сама удивилась тому, как прозвучало имя. С тем старым, почти забытым теплом, которое Кира перестала дарить ещё во время подросткового возраста. С той лаской, которая не влезала в серые будни, в вечную усталость, в бесконечное «потом, потом, потом». Саша замер. Марго подняла бровь. Даже Павел, кажется, удивился — хотя старался не подавать вида. Кира давно не называла брата так. Давно не вкладывала в голос эту нежность. Только сухое «Саш» или максимум «братец». А тут — словно вернулась та девочка, которая в детстве бегала за ним хвостиком и кричала на всю улицу: «Сашенька, подожди!». — Мне уже лучше, правда, — добавила она, чувствуя, как все взгляды прикованы к ней. — Ничего страшного не было. Она прикрыла глаза — на секунду, чтобы спрятаться от этих лиц, от этой любви, которая душила своей чужеродностью. И тут же — вспышка. Кристина за рулём новой машины. Белый «Мерседес», пахнет кожей и деньгами. Кира на пассажирском — смеётся, заправляет волосы за ухо, говорит: «Осторожнее, слишком быстро». Поворот. Визг шин. Удар. Темнота. Лена открыла глаза. Дыхание сбилось. Ладони вспотели. Автокатастрофа. Кирины родители погибли в автокатастрофе. А теперь это тело помнило. Не разумом — мышцами, нервами, кожей. Один звук визжащих тормозов — и её ударит током чужого страха. Не её страха. Но от этого не легче. — Я немного испугалась, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поэтому и потеряла сознание. Рука не болит. Только небольшой дискомфорт в запястье. Кристина подошла к кровати. Белые волосы, глаза в пол-лица, полные слёз. Она опустилась на край постели и уткнулась головой ей в живот — тяжело, по-детски, беззащитно. — Я сволочь, — выдохнула Кристина в ткань больничной рубашки. — Больше никогда не сяду за руль. Никогда. Прости меня, сестрёнка. Лена смотрела на эту макушку — белокурую, чуть растрёпанную — и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное. Не её. Кирино. Сестринская любовь, такая сильная, что перекрывала дыхание — как прибой, который сбивает с ног, хочешь ты того или нет. Она протянула руку — свою новую, тонкую, с длинными пальцами — и погладила Кристину по голове. — Кристиночка, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Всё хорошо, дорогая. Всё уже прошло. Я хочу домой. «Если бы не этот случай... — подумала та часть, что оставалась Леной. — Где бы я была? Может, умерла бы. Может, моя душа искала тело, которое готово принять её. Может, это не случайность. Может, это... спасение». Она не знала. И боялась думать дальше. Дверь в палату распахнулась, на пороге оказался он. Мужчина с тонкими, собранными чертами лица и внимательным, чуть напряжённым взглядом. Тёмные волосы аккуратно уложены, очки подчёркивают интеллектуальность образа. В его выражении читается сосредоточенность и скрытая внутренняя тревога, словно он обдумывает что-то важное. Жених. Лена почувствовала его раньше, чем увидела. Запах дорогого парфюма — резкого, настойчивого, слишком яркого для человека, которому есть что скрывать. Шаг — уверенный, собственнический. И руки, которые легли ей на талию так, как кладут руку на то, что давно считают своим. Он поцеловал её в висок. Губы тёплые, но прикосновение почему-то вызвало мурашки. Не те, что от нежности. Те, что от предчувствия. — Любимая, как ты меня напугала, — сказал он. Голос — бархатный, отрепетированный. Слишком красивый, чтобы быть искренним. Лена внутренне сжалась. «Господи, — подумала она с тоской. — А вот и жених. Тот самый. Изменщик. Лжец. Красавчик, который разбивал Кирино сердце снова и снова. И почему я не могу его ненавидеть? Почему это тело тянется к нему? Почему внутри что-то кричит: "Наклонись ближе, останься"?» Лена выдавила улыбку. Ту самую, которой научилась за годы брака. Ту, что ничего не значит. — Всё прошло, — сказала она коротко. В палате разгорелся спор. Марго что-то говорила Саше — громко, но без злости. Так спорят только свои, только те, кто умеет ссориться и не разрушаться. — Нет, Саш, поедем все к нам. Там Кирочка отдохнёт как следует. — Я считаю, что лучше ко мне... — Нет. Мы поедем ко мне, — перебил Андрей. Он приобнял девушку за талию, сев рядом около неё на кровать — крепко, почти болезненно. Жест, который должен был выглядеть заботливым, но на деле был просто... никаким. Ни тёплым, ни холодным. Декоративным. Жест собственника — не влюблённого. И даже это тело, которое помнило его руки, на этот раз не отозвалось ничем. «Интересно, — подумала Лена холодно. — Он всегда такой? Или только на людях? Играет свою роль постоянно?» — Извините, — сказала она спокойно, с улыбкой, почти весело. — Но я хотела бы поехать к себе домой и выспаться. Тишина. Все переглянулись. — Я отвезу тебя и буду рядом, — добавил Андрей, погладил её по талии и поцеловал руку. Жест нежный. Почти идеальный. Но Лена заметила, как дёрнулся его кадык. — Пока какая-нибудь ласточка тебе не позвонит, — вставил Саша, и в голосе его звякнул металл. Огненный взгляд Андрея — быстрый, острый, как нож — метнулся в сторону брата. «Ой, — подумала Лена. — Кажется, здесь знают. Все знают. Да и она знала — но делала вид, что нет». — Саша... хватит, — тихо вошла в разговор Марго. Павел не сказал ни слова. Просто подошёл, наклонился и поцеловал её в лоб. Губы сухие, чуть шершавые. От него пахло табаком и чем-то надёжным — кожей, деревом, домом. Лена закрыла глаза на секунду — и почувствовала, что этот поцелуй не требует ни слов, ни объяснений. Такой поцелуй ставят только отцы. Или те, кто стали ими. — Доченька, — сказал Павел, и голос у него дрогнул — совсем чуть-чуть. — Я рад, что ты в порядке. Завтра — ещё одно обследование. Я договорился. Всё сделают как нужно. Лена кивнула. Слова застряли в горле. Она посмотрела на этих людей — чужих и таких родных одновременно — и вдруг поняла, что больше не знает, кто она. Лена? Кира? Женщина, которая пришла из ниоткуда и поселилась в чужой жизни? Или та, что всегда была здесь, но где-то потерялась? И в этот момент — снова. Как удар из темноты. Лицо. То самое. Мужское. Без имени, без голоса — только контур, только ощущение. Оно всплыло и исчезло, как тень за стеклом. Лена сжала простыню пальцами. Кто ты? Ответа не было. Только стук сердца. Как только Лена переступила порог квартиры, её накрыло странное, липкое ощущение холода. Не того, что рождается сквозняком или плохим отоплением. Другого — того, что живёт в стенах, когда в них долго не было тепла. Когда люди существуют рядом, но не вместе. Когда произносят «люблю», а подразумевают «мне удобно». Когда пространство помнит больше ссор, чем объятий, и каждый квадратный метр пропитан усталостью — той самой, от которой не спасает ни ремонт, ни дизайнерская мебель. Она остановилась в прихожей, прислушиваясь к себе. Паркет под ногами — гладкий, дорогой, но какой-то мёртвый, словно дерево никогда и не было живым. В воздухе — коктейль из чужих духов, мужского одеколона, остывшего кофе и ещё чего-то неуловимого: запаха одиночества вдвоём. И тишина — такая густая, что можно резать ножом. «Боже, — подумала Лена, — здесь холодно. Не физически — душевно. Как в моей квартире после того, как Антон ушёл в последний раз. Та же пустота. Те же стены, которые видели слишком много слёз». И всё же — комфорт. Своё пространство. Свои стены. Возможность закрыть дверь и не притворяться. Просто выдохнуть. Просто быть. — Андрей, я схожу в душ, — сказала она, не оборачиваясь. Голос — ни тёплый, ни холодный. Просто факт. — Что случилось? — В его голосе вдруг прорезались испуганные, почти детские нотки. Он сделал шаг вперёд. — Ты какая-то... не такая. — Ничего, — ответила она спокойно. — Просто хочу в душ и спать. — Ты назвала меня по имени, — сказал он. В голосе — обида. Та самая детская обида, когда взрослый мужчина вдруг превращается в капризного мальчика, которому не дали конфету. — Ни «дорогой», ни «любимый». Лена ухмыльнулась — только про себя, только внутри. Знала я одного такого, Андрюша. Тоже требовал ласковых слов. А сам при этом... — Извини, — сказала она вслух — мягко, почти устало. — Просто очень устала. Он выдохнул облегчённо. Подошёл, коснулся плеча — бережно, почтительно, но без тепла. — Это ты извини. Достаю глупыми вопросами. Лена кивнула, не поворачиваясь. Боялась, что он увидит глаза. Прочитает в них то, что не должна видеть ни одна невеста: холодное, спокойное равнодушие. Не злость. Не обиду. Просто усталость от мужчин, которые не умеют любить, но отлично умеют играть — в заботу, в страсть, в семью — с таким мастерством, что сами начинают верить в собственную ложь. Ванная оказалась просторной, белой, стерильно чистой — до скрипа, до хирургического блеска. Мраморная столешница, зеркала в серебряных рамах, свечи на бортике. Красиво. Дорого. Бездушно. Холодно той особенной холодностью, которую не выключают вместе со светом. Она разделась, не глядя в зеркало. Боялась увидеть чужое тело. Боялась, что отражение моргнёт первым. Вода оказалась спасительной. Тёплая, почти горячая, она обтекала плечи, стекала по спине, и Лена закрыла глаза — просто стояла под этим равномерным шумом, который обещал хотя бы на время забыться. Это было её состояние — Ленино. И Кирино тоже: тело расслабилось, дыхание стало глубже, ровнее. «Тёплая вода, — подумала она тихо. — Единственное место, где я всегда чувствовала себя в безопасности. Сначала — я. Потом — Кира. Мы обе умели прятаться в струях воды. Обе знали: вода не предаст. Не спросит лишнего. Не потребует быть счастливой». Она простояла минут двадцать. Может, больше. Время растеклось, как вода по кафелю. Вышла босиком — с полотенцем на голове, пар клубился из-за двери — прошлёпала по коридору в спальню и замерла на пороге. Андрей говорил по телефону. Стоял у окна, спиной к ней. Голос — деловой, собранный. Тот самый «рабочий» голос, которым мужчины прикрывают ложь, как щитом. — Пока... пока, — сказал он в трубку, чуть замявшись на последнем слове, и повернулся. Увидел её — мокрую, в длинной футболке, босую, с влажными волосами — и на секунду его лицо дрогнуло. Что-то мелькнуло в глазах. То ли желание. То ли вина. То ли страх перед женщиной, которая вдруг стала чужой за пару часов. Лена не стала разбираться. Ей было всё равно. Она медленно подошла к кровати, села на край, принялась сушить волосы — глядя на обои, где они чуть расходились по шву, образуя тонкую, почти незаметную трещину. Красивая метафора их отношений. — Кирочка, — Андрей присел перед ней на корточки. Заглянул в глаза — так заглядывают в лицо тонущему, пытаясь понять, есть ли ещё пульс. — Мне позвонили с фирмы. На производстве случилось страшное — станок сломался. Я должен ехать. Но вернусь сразу к тебе. Он опустился на колени — красивый жест, почти кинематографичный. Взял её руки, поднёс к губам, поцеловал пальцы один за другим. Всё правильно. Всё по сценарию. Всё как в дешёвом сериале, где герой вот-вот изменит героине с секретаршей. «Иди куда хочешь, Андрюша. Хоть на производство, хоть к чёрту на рога. Мне всё равно». — Конечно, — сказала она вслух. Голос ровный, как струна. — Я буду спать весь вечер. Не волнуйся. Езжай. Он был в откровенном шоке — том, когда человек лихорадочно ищет ориентиры. Кадык дёрнулся. Зрачки расширились. Он моргнул — раз, другой — словно проверяя, та ли перед ним женщина. Та ли Кира, которая ещё утром рыдала в ванной, нашла в телефоне чужой смайлик? Которая требовала клятв, доказательств, рвала себе голосовые связки в попытках достучаться? А теперь — отпускает. Без слёз, без упрёков, без «ты меня больше не любишь?». «Неужели авария так меняет человека?» — прочитала Лена в его глазах. Вопрос был написан настолько отчётливо, будто на лбу зажглась неоновая вывеска. Он поцеловал её — осторожно, почти благоговейно. Потом коснулся её щеки кончиками пальцев. — Я быстро, — шепнул он, и в этом шёпоте пахло ложью. — Ты только спи, ладно? Она кивнула. Не ответила на поцелуй. Не отстранилась. Просто была — как кукла, как картинка на стене. Как та самая футболка в шкафу — тёплая, но не надетая. Когда дверь за ним закрылась — щёлкнул замок, резко, почти как выстрел — Лена выдохнула. Долго, с присвистом, будто задерживала дыхание целую вечность. Грудная клетка сжалась — и снова расправилась. Свободно. Почти болезненно свободно. Она легла на шёлковые простыни. Ткань скользила под пальцами — холодная, гладкая, как вода в горном озере. Лена свернулась калачиком, подтянула колени к груди. Поза эмбриона. Поза защиты. Поза возвращения в то время, когда мир был безопасным. Успокоительное тянуло вниз. Мысли путались. Лица. Голоса. Марго. Саша. Павел. Кристина. И Андрей — его поцелуй на прощание, от которого внутри ничего не дрогнуло. И ещё — то лицо. Оно появилось снова. Тихо, без предупреждения, как появляются самые важные вещи. Мужское лицо без имени. Резкое. Живое. Лена попыталась сосредоточиться — и оно тут же растворилось, как дым. Почему ты возвращаешься? Кто ты? Тебя не знаю ни я, ни она! Но сон уже накрывал её. И ответа не было — только темнота. Тихая. Без кошмаров. Она спала до пяти утра — сладко, глубоко, без сновидений. Ни Лена, ни Кира не помнили такого отдыха. Того, когда душа наконец перестаёт бдеть и позволяет телу просто быть. Она проснулась от тишины. Другой — не той, что была вечером. Утренней, предрассветной, когда город ещё закутан в серое одеяло ноябрьского неба, а ты уже здесь, на границе сна и яви, и не понимаешь: где заканчивается Лена и начинается Кира. Где чьё дыхание. Где чьё сердце бьётся в груди. Андрей не пришёл. Лена открыла глаза, посмотрела на пустую подушку рядом — идеально гладкую, нетронутую, без единой вмятины — и улыбнулась. Холодно, спокойно, с той горечью, которая уже не обжигает. Только щиплет, как старый шрам перед дождём. «Слава богу. Мне нужно время. Мне нужно разобраться, кто я теперь. И главное — зачем». Она взяла телефон. Телефон оказался старым, хоть и явно из дорогих в прошлом. По меркам Лены — почти музейный экспонат: в своём 2018-м она пользовалась последним айфоном. А здесь модель хорошая и явно очень дорогая, но всё же — механическая клавиатура, маленький экран, мелодия звонка как удары ложкой по батарее. Но пальцы двигались сами, привычно. Чьи это пальцы? Мои или её? Экран загорелся. СМС. Пришло в двенадцать ночи. «Солнышко, я работал с Романом и Катей допоздна. Уже поздно, поеду к себе, чтобы не будить тебя. Люблю, твой Андрюша». Лена прочитала. Перечитала. И рассмеялась — негромко, горько, одними губами. Смех был сухим, как осенний лист, и таким же ломким. «Катя, значит. Роман. Работа. Конечно, дорогой. Я верю. Потому что верить легче, чем признать, что тебя снова обманывают». Она встала — движение плавное, почти кошачье — и подошла к зеркалу. Посмотрела на отражение. Тонкое. Белокурое. С большими глазами и прозрачной кожей, похожей на фарфор. Собрала волосы в высокий хвост. И вдруг — удар. Вспышка. Нож в солнечное сплетение. Она — Лена — пришла домой в три ночи. Антон должен был ждать. Она думала: он не спит, прислушивается к шагам на лестнице, ему не по себе без неё. Она думала, что кто-то зажигает в окне свет. Нашла только записку. «Маме плохо. Я буду с утра». Ни «люблю». Ни «целую». Ни даже имени. Лена — та, что стояла сейчас перед зеркалом в чужом теле, в чужом году, — медленно опустилась на край кровати. Слеза — одна, медленная, тяжёлая — скатилась по щеке. Она не вытерла её. Просто сидела и смотрела на дверь, за которой никого не было. Лена же в своём новом теле покачала головой. Медленно. Устало. — Дурочка ты, Кира, — сказала она своему отражению тихо, почти ласково. — Надо было послать этого идиота. Он ведь ещё хуже, чем мой бывший. Мой хотя бы не притворялся, что любит. Просто уходил. А твой — играет. С таким мастерством, что сам начинает верить в собственную ложь. Она помолчала. — А может, я говорю это тебе — а слышу себя. Отражение молчало. Только большие глаза — Кирины по форме, Ленины по выражению — смотрели с немым вопросом. «А ты? Ты сама — кто теперь?» Лена не ответила. Просто выключила свет и пошла заваривать кофе. Она вышла на кухню. Маленькая, уютная, с видом на утренний город. На стене — календарь. Лена присмотрелась — и присвистнула. — 2005 год. Третье ноября 2005-го. Пауза. — Я в прошлом, — произнесла она это вслух, просто чтобы услышать. Просто чтобы это стало реальным. — Кто бы мог подумать, что я — человек рациональный, прагматичный, не верящий в чудеса, — поверю, что это происходит со мной. Она нашла паспорт. Открыла: Кира Юрьевна Воропаева. Двадцать семь лет. — Двадцать семь... — повторила тихо. — А мне было тридцать. Было. Есть. Не знаю. Закрыв паспорт и сделав глоток кофе, она пошла в ванную — посмотреть на себя в большое зеркало. Долго, внимательно, как смотрят на незнакомца, которого нужно узнать. Красивая девушка. Безусловно. Аристократическая бледность. Большие глаза — голубые, почти прозрачные. Скулы острые. Фигура привлекательная, но слишком худая — ключицы выступают, как крылья. Зато ноги — длинные, стройные, словно нарисованные... Осанка — королевская. «Балет. Пока не сломала колено. Отсюда и худоба, и эта осанка». Она взяла крем с полки. L'Oréal. Знакомый флакон, знакомый запах. Вся ванная была буквально засыпана хорошей косметикой, дорогой и качественной. «Я тоже боялась, что буду плохо выглядеть, пока была замужем! Дурочка!» — Слава богу. Хорошая косметика. Я тоже очень люблю эту марку. А то я боялась увидеть что-нибудь похуже. Улыбнулась отражению. Нанесла крем — привычными движениями, словно делала это всю жизнь, — и отправилась делать ревизию шкафа. Платья, юбки, блузки, кашемировые свитера. Шёлк, хлопок, тонкая шерсть. Дорогие и красивые вещи, марки мировые и местные, но все изысканные... «У Киры хороший вкус»... Вот только ни одной пары джинсов-бойфрендов. — 2005-й, — вспомнила она. — Их ещё не придумали. Леди так леди. Почему я почти не носила женственного? Наверное, потому, что когда-то наряжалась для него. Каждый день — идеально. Для человека, который этого не замечал. А потом просто перестала. Чтобы не напоминать себе о той, кем была: куклой. Картинкой. Женой. В офис Лена надевала деловую одежду, иногда платье на деловые ужины, на выходных — спортивный стиль... Но сейчас, глядя на этот шкаф, на эти ткани, на эти цвета, она почувствовала что-то забытое. Желание. Желание быть красивой — не для кого-то. Для себя. Она выбрала чёрный женственный комбинезон. Белую рубашку под него. Тонкую цепочку. Маленькие серьги-гвоздики. Открыла шкаф с обувью — и присвистнула второй раз. Туфли, ботильоны, сапоги — кожа, замша, лак. Каждая пара — маленькое произведение искусства. «Мы обе покупали обувь как антистресс. После каждого скандала — новая пара. После каждой измены — новая сумка. В шкафу не хватало места. А в душе — любви». Она взяла лаковые ботильоны на невысокой шпильке. Прижала к груди. — Ты бы, Кира, выбрала то же самое, — прошептала она. Образ сложился. Оставалось лицо. Она села за столик с зеркалом. Начала краситься — механически, думая о своём. Тональный крем. Корректор. Пудра. Румяна. Потом пальцы наткнулись на помаду. Красную. Яркую. Она покрутила её в руках — и вдруг улыбнулась. Грустно. Далеко. «Антош, тебе нравится? Смотри, как мне красиво». Воспоминание вспыхнуло — яркое, живое. Она присела рядом с Антоном на диван. Идеальный макияж. Красные губы. Улыбка — робкая, надеющаяся. «Да», — ответил он сухо. И уткнулся обратно в телефон. Она не увидела его глаз. Не услышала комплимента. Лена сжала помаду в кулаке. И тут — другое. Кирино. «Андрей, я надела откровенное платье. Накрасила губы красной помадой. А ты даже не смотришь». «Я тебе доверяю. Другая бы радовалась». Лена резко бросила красную помаду на столик. Та покатилась — упала на пол. — Дурак, — прошептала она. — И ты дурак, и тот. Оба не стоите красной помады. Взяла коралловую. Нанесла аккуратно. Подвела ресницы — два слоя. Волосы оставила распущенными. Посмотрела на себя в зеркало. Накинула длинное чёрное пальто — похожее на то, в котором вчера, в 2018 году, шла под дождём. Тёмно-зелёный шарф. Маленькая лаковая сумка. Лена улыбнулась — искренне, светло, без горечи. «Повезло. Я красивая женщина. В любом теле. В любой жизни». Подмигнула отражению. — В больницу, — сказала вслух. — А потом — разбираться, кто я и как с этим жить. Вышла из квартиры. Вдохнула ноябрьский воздух — холодный, острый, живой. После обследования врач улыбнулась усталыми глазами: всё в порядке. Витамины, магний, железо. «Больше гуляйте, меньше нервничайте. И поправляйтесь, Кира Юрьевна. Вы слишком худая для вашего роста». Лена вышла, остановилась у выхода, вдохнула полной грудью. «Как сказать — всё в порядке? Я в теле женщины из прошлого. В голове — воспоминания двоих. Если скажу это врачу, меня закроют в психиатрии». Она поёжилась. «А вдруг это навсегда? Вдруг той Лены больше нет?» Решила идти пешком. Шла медленно, рассматривала город. Дома казались ниже. Небо — выше. Люди — медленнее. Будто ещё не знали, каким станет мир через пятнадцать лет. Она остановилась. Закрыла глаза. Вдохнула. — Господи, как же вкусно пахнет. Пирожки. Хлебный ларёк на углу. Вишня. Запах детства — того, которое она похоронила вместе с родителями. Купила два пирожка и кофе с молоком. Откусила — и чуть не застонала от удовольствия. Раньше еда была вкуснее. Или это просто голод — не телесный, а душевный? Она ела, шла и думала. И внезапно — совсем некстати — снова увидела то лицо. Оно мелькнуло за слоем мыслей, как силуэт за матовым стеклом. Ни черты, ни имени. Только ощущение — острое, почти физическое. Тепло и ужас одновременно. «Кто ты? — подумала Лена, сжав бумажный стаканчик. — Почему ты появляешься снова и снова? Это Кирина память? Или моя? Или... ты ещё впереди?» Мысль была странной. Почти пугающей. Лена тряхнула головой и зашагала быстрее. Зазвонил телефон. Имя на экране: Александр. — Алло, привет, Сань. — Алло... — В голосе брата — недоумение. — Ты меня пугаешь. Вчера был Сашенька, сегодня — Сань. Ты точно не сильно ударилась? Лена закатила глаза. Усмехнулась. — Только что от врача. Полностью здорова. — Уже? Так быстро? Всё хорошо? — Всё хорошо. Гуляю пешком. — Ты что, одна? А где этот... — он запнулся. — Горе-жених, — помогла она. — Я бы выразился иначе, — пробормотал Саша, — но да. — Я отправила его работать. Всё нормально, не волнуйся. Расскажи лучше, как у тебя. Как проект? И они заговорили — легко, свободно, как давние друзья. Лена слушала, улыбалась, отвечала — и удивлялась тому, насколько это было естественным. «У меня никогда не было брата. А теперь есть. А ещё странно, что я так легко этот факт примерила на себя! Андрея в женихи так легко не записываю, а брата и сестру приняла, словно они и мои». Так, разговаривая, она дошла до офиса. Офис встретил её судорогой — приятной, тёплой, почти оргазмической. Тело выгнулось, плечи расправились, губы сами сложились в улыбку. Лена почувствовала, как напряжение последних часов — дней? жизней? — начало отпускать. «Странно, — подумала она, останавливаясь в холле. — Она любит это здание больше, чем свою квартиру. Больше, чем дом. Здесь она — дома». Она огляделась. Просторный холл, стойка ресепшен, живые цветы в горшках, мягкий свет. Люди в деловых костюмах снуют туда-сюда с папками и кофе. Кто-то смеётся. Кто-то спорит. Кто-то говорит по телефону, прикрывая рот ладонью. «Хаотично, — подумала Лена. — Шумно. Многолюдно. Но... дома». Она улыбнулась — мягко, почти нежно — и шагнула вперёд. — Доброе утро, — произнесла она, проходя мимо девушек с ресепшен. — Доброе утро, Кира Юрьевна! — ответили они в унисон, как хорошо отрепетированный хор. Лена бросила взгляд на ресепшен — журналы, пустые чашки, телефон, который никто не спешил брать. «Они, похоже, и правда не работают, — подумала она с лёгкой иронией. — Вечный двигатель по сравнению с их желанием ничем не заниматься. Стоит себе — и стоит». — Вы прекрасно выглядите, — пропела Мария, русоволосая девушка с яркой помадой. — Спасибо, Мария, — ответила Лена, не сбавляя шага. — Как вы себя чувствуете? Вам лучше? — поинтересовалась Светлана, та, что всегда была в курсе всех сплетен. Лена остановилась на секунду, обернулась. Посмотрела на них — любопытных, чуть встревоженных, жаждущих деталей. — Прекрасно себя чувствую, — сказала она ровно, с лёгкой улыбкой. — Всё осталось позади. Спасибо. А у вас, девушки, как дела? Всё в порядке? — Спасибо... хорошо, — ответили они почти хором, но Лена заметила, как Мария толкнула Светлану локтем, как они переглянулись. «Сплетничают, — поняла она. — Конечно, сплетничают. Кира Юрьевна не та, что раньше. Кира Юрьевна странная. Кира Юрьевна не пошла сначала к Андрею». Она подмигнула им — небрежно, почти по-заговорщицки — и направилась дальше, в сторону своего кабинета. Тело само вело её по коридору. Она даже удивилась, насколько сильно это тело хотело оказаться в тех стенах. В своём кабинете. В своём пространстве. За её спиной, как только дверь закрылась, женсовет начал активно перешёптываться. Лена не слышала слов — но чувствовала спиной. И улыбалась. Она шла коридором этажа, и душа — та, общая, двойная — буквально дрожала. Не от страха. От предвкушения. От желания закрыть за собой дверь кабинета и выдохнуть. Но на полпути — там, где коридор сужался и сворачивал к её двери, — она увидела его. Малиновский. Он стоял около своего стола — заваленного бумагами, которые Шура, его секретарша, оставила в идеальном порядке и куда-то убежала. Наверняка — обсуждать свежие сплетни с подругами, потому что ни Шуры, ни Амуры на рабочих местах не было. Только Малиновский. Один. С письмами в руках и отсутствующим взглядом. Он поднял голову, увидел её — и лицо его расплылось в улыбке. Той самой — открытой, мальчишеской, которая так шла его светлым волосам и зелёным глазам. — О, Кирочка... — Он отложил письма, шагнул навстречу. — Как ты? Слушай, я весь изпереживался вчера! Как ты? Лена остановилась. Посмотрела на него — внимательно, изучающе, как смотрят на врага, которого не могут раскусить. «Какой же ты индюк, боже, — подумала она с холодной злостью. — Точь-в-точь Олег. Дружок моего бывшего мужа. Тот самый, который водил Антона в бары, подставлял под юбки местных нимф и делал вид, что ничего не происходит». Тело — её новое тело — отреагировало странно. Где-то в груди вспыхнуло желание ударить. Кулаком. Или словом. Но одновременно что-то останавливало — не только ум, но и сами инстинкты тела. Словно Кира и ненавидела этого человека, и жалела его одновременно. Словно в ней жило знание: Малиновский — не враг. Малиновский — инструмент. Инструмент, который Андрей использует для своей игры. Но было ещё что-то, что Лена так и не поняла... что-то останавливало её тело расправиться с ним... Лена улыбнулась. Та улыбка, которую она приберегала для особых случаев — когда хотела ударить больнее всего. — А ты бы хотел, чтобы я померла? — спросила она мягко, почти ласково. — Тогда было бы легче снимать девочек с моим женихом по барам? Уже вижу картину: «Девчонки, его невеста умерла в автокатастрофе. Одинокий волк с разбитым сердцем. Пожалейте его и меня заодного». — Она спародировала голос типичных мачо из дешёвых фильмов — томный, самовлюблённый, с придыханием. — Встанете на коленки, чтобы поднять нам настроение? Да не только... Малиновский приоткрыл рот. Он явно не ожидал такого. Кира его недолюбливала — это знали все. Она могла иногда съязвить, укусить, бросить колкость. Но всегда — тихо, слегка пассивно-агрессивно. Никогда — в открытую, никогда — напрямую, никогда — с такой жестокой, почти театральной насмешкой. С друзьями и знакомыми Андрея она держала определённую марку. Тихую. Воспитанную. Светскую. Прямую агрессию она оставляла для работников офиса, которые косячили. Или для Андрея — в закрытой спальне, за плотно зашторенными окнами. Но сейчас она буквально уложила его на лопатки. Одним ударом. Одной фразой. Малиновский открыл рот, закрыл, снова открыл. Для маркетолога, который всегда находил слова, это было унизительно. Он стоял, перебирая пальцами край стола, и молчал. А она стояла напротив, улыбаясь идеально накрашенными губами, и молча говорила: «Ну давай. Где же твой ответ?» — Ну что ты... — начал он наконец, голос сел, превратился в сиплый шёпот. Лена засмеялась. Негромко, но весело — почти искренне. — Ром, расслабься, — сказала она, махнув рукой. — Я ведь просто пошутила. Не помру я. Не сделаю своим врагам такого удовольствия. Она подмигнула — быстро, небрежно — и ушла, оставив его стоять посреди коридора с открытым ртом. Он так и остался там — с письмами в руках, с отсутствующим взглядом, с чувством, что только что его переехало что-то очень тяжёлое и очень красивое. Лена закрыла за собой дверь — и тело выдохнуло. Не она — тело. Плечи опустились, челюсть расслабилась, руки упали вдоль туловища, как плети. Она почувствовала, как мышцы лица разглаживаются, как уходит напряжение из шеи, как внутри разливается тепло — не то от отопления, не то от чувства безопасности. «Она здесь — дома, — подумала Лена. — Кира здесь — дома». Она подошла к своему креслу — огромному, кожаному, с высокой спинкой — и упала в него, раскинув руки на подлокотниках, откинув голову назад. Закрыла глаза. Тишина. Только тикают часы и далёкие голоса из коридора. И вдруг — вспышка.

Она — Лена — стоит на кухне. Антон сидит за столом, листает телефон. Она говорит: — Антон, этот твой друг делает только то, что ссорит нас. Он постоянно водит тебя в места, где куча легкодоступных девушек.

Антон поднимает глаза — холодные, равнодушные. — Ты просто не уверена в себе, Лен. Олег не водит меня никуда. Мы ходим в бары выпить. Не накручивай себя.

Она хочет крикнуть: «Я видела фотографии! Я знаю, что вы снимали девочек!» — но не кричит. Глотает.

Лена вздрогнула. Открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Боже, — прошептала она, проводя рукой по волосам. — Он даже внешне на него похож. Малиновский — вылитый Олег. Светловолосый. Зеленоглазый. Весельчак, душа компании. Но при этом — абсолютно бесчувственный и неэмпатичный. Она помолчала. Усмехнулась. — А ещё, если бы у бабников был король, Олег занял бы это место почётно. Без конкуренции. Воспоминание пришло само — не просилось, не стучалось, просто развернулось перед глазами, как киноплёнка.

День развода. Лена стоит перед судьёй. Антон — рядом, не смотрит на неё. В зале — Олег. Он пришёл. Зачем? Переживает, что развод не состоится?

После церемонии Лена подходит к Олегу. В руках — коробка. Маленькая, аккуратно упакованная.

— Это тебе, — говорит она спокойно, почти вежливо. — Презервативы. Самого маленького размера. Советую использовать их с моим мужем, когда ходите по клубам. Чтобы не оказаться в вендиспансере.

Олег смеётся. Удивительно — почти по-доброму. Даже не обижается. — Ты жёсткая, Ленка, — говорит он. — Оставляю его тебе, — отвечает она, кивая на Антона. — Ты ведь даже пришёл на наш развод. Так волновался, что он не состоится?

Тишина. Антон стоит молча, уставившись в пол. Не смотрит ей в глаза. Не смотрит ни на кого.

Лена разворачивается и уходит. Не плачет и улыбается.

Лена — та, что сидела в кресле Киры в 2005 году, — покачала головой. — Боже, как же это всё похоже, — прошептала она. — Один сценарий. Две женщины. Разные имена, одно горе. Она посмотрела в окно. За стеклом — серый ноябрьский день. Деревья без листьев. Небо без солнца. Я здесь. Зачем? Почему? Что с моим телом? Что с душой Киры? Почему мне кажеться что мое тело живое? Для начала надо помочь ей и может это дасть мне ответи или я пойму что происходити одно чуствую точно...мне надо ей помочь». Она выпрямилась в кресле, поправила волосы, одёрнула комбинезон. — Хватит, — сказала она вслух. Она нажала кнопку селектора на столе. — Амура, — сказала она в микрофон. — Принесите мне, пожалуйста, отчёты за прошлый месяц. И кофе. Чёрный, без сахара. Пауза. Голос помощницы — удивлённый, чуть растерянный: — Конечно, Кира Юрьевна. Сию минуту. Амура вошла в кабинет с чашкой кофе — и замерла на пороге. Она смотрела на Киру так, будто увидела призрака. Не просто удивлённо — всматривалась, щурилась, пыталась считать что-то невидимое, что витало в воздухе вокруг этой женщины. В её взгляде было что-то древнее, цыганское, то самое, за что сотрудницы боялись Амуру и в то же время тайком носили ей свои проблемы. Лена поймала этот взгляд и внутренне напряглась. «Что ж она так смотрит на меня? — подумала она с холодком в спине. — Так она же гадалка. Может, что-то видит. Господи, Лена, слышала бы ты себя в 2018-м — сама бы себя прибила за такие гипотезы». Она взяла себя в руки. Улыбнулась — той улыбкой, которая не доходит до глаз. — Амура, всё хорошо? — Да... — Женщина поставила чашку на стол, но не уходила. — Просто вы кофе без сахара заказали. В её голосе было недоумение. Как будто Кира Юрьевна, которая пила кофе с тремя ложками сахара последние пять лет, вдруг стала другим человеком. — А, — Лена откинулась в кресле, небрежно, как кошка, которая только что съела канарейку. — Просто позавтракала сладким. Вкусы меняются. Амура моргнула. Ещё раз всмотрелась — в глаза, в линии лица, в то, как Кира держит ручку, как сидит, как дышит. — Разумеется, — сказала она наконец. Но в голосе не было уверенности. Она вышла, но перед тем как закрыть дверь, бросила последний взгляд — долгий, изучающий, почти испуганный. Лена выдохнула, когда дверь закрылась. — Что это было? — прошептала она. — А может, говорить с ней об этом? Ты что, с ума сошла... тело как будто закипело от этой мысли, запретило... Она перевела взгляд на документы, стряхнув наваждение. Папки лежали перед ней стопками — отчёты, контракты, сметы, планы. Язык бизнеса, который Лена знала в совершенстве, — но на другом временном слое, в другой экономике, с другими правилами. Она закрыла глаза на секунду. «Кира, — мысленно позвала она. — Помоги. Твоя очередь». И память откликнулась. Не сразу — сначала лёгкое головокружение, потом — как будто кто-то открыл кран в её черепе. Цифры ожили. Названия компаний обрели лица. Графики — смысл. Лена увидела не просто строки в договорах — она увидела переговоры, которые стояли за ними. Увидела, как Кира сидела напротив этих людей, как улыбалась, как сжимала ручку под столом, когда её пытались развести на невыгодные условия. Она смотрела на отчёты двумя парами глаз. Сначала — как пиарщик Лена: стратегия, медийность, репутационные риски, возможности для инфоповодов. Потом — как менеджер Кира: бюджеты, дедлайны, человеческие ресурсы, политика внутри компании. Они работали в унисон — две женщины в одной голове. Лена видела слабые места там, где Кира привыкла терпеть. Кира подсказывала имена и связи там, где Лена терялась во времени. Она делала пометки на полях — острым карандашом, почти впиваясь в бумагу. На одном договоре написала красным: «Пересмотреть пункт 7.4 — грабительские условия». На другом: «Уволить или переобучить — третья просрочка за полгода». На третьем — просто поставила большой знак вопроса и обвела его в кружок. Это была не просто работа. Это была битва за пространство. За то, чтобы доказать себе: она здесь не случайно. Она здесь — чтобы жить. И чтобы побеждать. Дверь открылась без стука. Короткий, формальный стук раздался уже в тот момент, когда ручка повернулась — дежурное «я здесь, я соблюдаю приличия», которое на самом деле ничего не значило. Андрей вошёл, как входит хозяин — уверенно, с лёгкой улыбкой на губах, с тем особенным мужским самомнением, которое Лена ненавидела больше всего на свете. Потому что таким же шагом ходил Антон. Потому что такие же улыбки она видела в зеркале заднего вида, когда уезжала от него в последний раз. — Кируш, — он приблизился к столу, опёрся на край, навис над ней. — А что ты ко мне не зашла? «А я должна была?» — этот вопрос прочитался в её взгляде даже без слов. Она подняла глаза — холодные, спокойные, без той привычной мольбы, которую Кира носила в себе как ношу. — Пошла работать, — ответила она и вернула взгляд в документы. — А что врачи сказали? — спросил он чуть тише. «А тебя это беспокоит? — подумала Лена. — Мог пойти со мной, если так переживал». — Извини, что не пошёл с тобой, — сказал он, словно прочитав её мысли. — Я работал. Лена усмехнулась про себя. «Работал. Конечно. С Романом и Катей, допоздна. Я помню». — Со мной всё в порядке, — сказала она сухо. — Дней десять щадящего режима. Не переутомляться. Хорошо питаться. — Так, может, ты домой? — Он взял её руку в свою — тёплую, влажноватую, собственническую. — Отдыхай. — Нет-нет, — Лена мягко, но настойчиво высвободила пальцы. — Побуду на работе. Может, уйду пораньше. Главное — не уставать. Он помолчал, изучая её лицо. — Ладно. Поужинаем? «Неожиданно, — подумала Лена. — Но ты можешь ещё и передумать. Как обычно». — Да, — сказала она вслух. — Давай. И добавила про себя: «Надо как-то помочь этой женщине. Поставить его на место. Посмотрим, что будет на этом ужине». — Я пойду работать, — сказал Андрей, поднимаясь. — Иди. Он нагнулся и поцеловал её в губы. И вот тут случилось странное. То, чего не планировала ни Лена. По телу прошли мурашки — не от отвращения, не от страха, а от чего-то другого, первобытного. Как будто это был первый поцелуй. Или первый поцелуй после долгой разлуки. Или поцелуй, который ничего не значит — но тело помнит, как отвечать. Лена поймала себя на мысли: «Меня давно не целовали. По-настоящему. Не по расписанию, не “на ночь”, не “пока, дорогой”. Просто — губы к губам». И губы ответили. Не её воля — тело. Тело Киры, которое любило этого человека до беспамятства, которое привыкло подстраиваться, угождать, плыть по течению. Но сейчас что-то изменилось. Лена не отстранилась — она углубила поцелуй. Сама. Властно. Так, как никогда не целовалась Кира. Андрей удивлённо повёл бровями — но ответил. С удовольствием ответил. Потому что Кира никогда не была властной женщиной в постели. Никогда — ни в поцелуях, ни в ласках. Она была податливой, удобной, ревнивой — и поэтому старалась делать всё так, как нравится ему. Сейчас же она требовала. Она вела. Она задавала ритм, и он подчинялся, сам не понимая, как это произошло. Лена отстранилась первой. Спокойно. Без смущения. Пальцем — медленно, почти небрежно — вытерла помаду с его губ. — Вау... — выдохнул он. Лена подняла на него глаза. «Что “вау”? Вы не целуетесь, что ли? Вот я сама в шоке — ответила на поцелуй человека, который мне слегка противен, и не просто ответила — сама его углубила. А ты чему удивляешься?» — Что «вау»? — спросила она вслух. Он моргнул. Ещё раз удивился — потому что обычно Кира специально оставляла помаду. Чтобы все видели: он занят. Она его женщина. Не подходите. — Необычно как-то, — сказал он. — Считаем, что это помутнение, — усмехнулась Лена. — Которое пройдёт через десять дней. — Да... нет... я... Она засмеялась. Громко, свободно, без той нервной нотки, которая всегда была в Кирином смехе, когда она разговаривала с женихом. — Иди работай, — сказала она. — Иди. — Что? — Ты работать хотел? — Она посмотрела на него в упор. — Вот и иди. Не зря же ты делал мне предложение ради кресла. Теперь делай всё, чтобы его удержать. Тебе надо много работать. Андрей побледнел. На мгновение — на долю секунды — его лицо потеряло цвет. Губы сжались. Он смотрел на неё так, будто она ударила его пощёчиной. Или вытащила скелет из шкафа прямо на глазах у всего офиса. Лена довольно улыбнулась. «Бедная Кира, — подумала она. — Всё понимала. Всё знала. Но запрещала себе думать, что её догадки правдивы. А я знаю. Я знаю, как это бывает, когда мужчина женится не на женщине, а на её деньгах или абмициях. В моём случае мой не уходил от меня, потому что я разбогатела». Она наслаждалась его видом. Тем, как сейчас — маленькими эмоциональными качелями, одним ударом, одной фразой — сделала ему больно. Тому, кто поступал так с женщинами всегда. Кто изменял, врал, манипулировал и называл это любовью. — Кира... — Голос у него сел. — О чём ты? Я не понимаю... Как ты можешь такое говорить? Она улыбнулась. Нежно. Почти ласково. — Я пошутила, — сказала она. — Пошутила, Андрюша. Ты же любишь шутить, правда? Она встала. Подошла к нему вплотную — настолько, что он почувствовал её запах. Поправила галстук. Расправила лацканы пиджака. Жесты собственницы, которая знает себе цену. Он судорожно улыбнулся. Неловко. Слишком быстро. — Иди, дорогой, работай, — сказала она и уже повернулась к столу, но вдруг остановилась. — А, да. В голове всплыл факт — не её, Кирин. Тело требовало сказать. Она повернулась обратно. — Подарок к юбилею твоей матери? Мы так и не определились, а он в пятницу. — Да... — Он обрадовался смене темы. — Давай всё-таки ту шубу. «Как банально», — подумала Лена. — Твоя мать — акционер модного дома, — сказала она. — У неё есть шуба. Я уверена. Давай лучше то колье. Белое золото. Она всегда любила белое золото. — Убедила, — кивнул он. — Я скажу, чтобы Катя заказала. Лена прищурилась. — Ладно, — сказала она медленно. — И тебя не смущает, что это будет делать Катя? — Он замялся. — Было бы лучше, если бы подарок купил лично сын. Но если у тебя нет времени, то пускай. Я своё дело сделала — как невестка выбрала хороший подарок и скинусь на него. Он шагнул ближе. — Ты просто недолюбливаешь Катю, — сказал он. — Вот я и спросил. Лена усмехнулась. Посмотрела на него — сверху вниз, хотя была ниже ростом. — О, я многих недолюбливаю. И что теперь делать? — её голос стал вкрадчивым, почти мурлыкающим. — Или ты хочешь, чтобы я нервничала и кричала на тебя? Ревновала? Тебе нравятся те токсичные отношения, которые у нас? Он вздрогнул. — Токсичные? — А ты хочешь сказать, что у нас здоровые отношения? — Она подняла бровь. — Ты уверен? Она вернулась в кресло, не спеша, с чувством собственного достоинства. Перекинула ногу на ногу. Откинулась на спинку. Вся её поза говорила: «Я здесь главная. И ты это знаешь». — Я люблю тебя, — сказал он с вызовом. — В этом я уверен. — И я... — ответила Кира. И замолчала. Не закончила фразу. Оставила её висеть в воздухе — незавершённую, пустую, как чек, который не пробили. Он ждал. Она молчала. — И что? — не выдержал он. — И всё, — улыбнулась Лена. Он сдвинул брови. — Погоди, — сказал он. — Ты же хотела посмотреть в той ювелирке серьги к свадьбе. — Да. Ещё есть время. — То есть... свадьба весной? Времени не так много, как ты говорила. Лена медленно открыла ежедневник. Провела пальцем по странице. Посмотрела на него — спокойно, почти скучающе. — Знаешь, я тут думаю, — сказала она. — Лучше, если мы сыграем свадьбу летом. Он замер. — Ты хочешь поменять дату свадьбы?