Вторая попытка — это не подарок, это оружие!

Лена укуталась в плед и сделала глоток горячего чая. Она даже не сразу поняла, какого он вкуса — что-то травяное, незнакомое, будто заваренное из памяти чужого детства. Она глубоко вдохнула и выдохнула медленно, как учат делать те, кто знает: иногда только дыхание и держит. На столе догорала ароматическая палочка. Валерий молча поднялся и зажёг новую. Запах сандала ударил в нос — плотный, тёплый, почти живой. — Почему... — её голос был едва слышен, губы совсем сухие. — Почему ты промолчал, Валерий? Почему не сказал, что она в коме... что была авария... ты же знал. Она замолчала. Голова сама собой склонилась набок. Глаза закрылись. По щеке медленно скатилась слеза — одна, — и оставила мокрую дорожку, которую никто не вытер. Лена подняла дрожащую руку, помахала ею перед лицом — жест человека, который пытается отогнать что-то невидимое, — и прошептала: — Я это увидела... Тяжёлый, надломленный вздох. Она прижала ладонь к груди, как будто проверяла — бьётся ли. Потом медленно сложилась вперёд, уронила голову на колени и заплакала по-настоящему. Не всхлипывая, не сдерживаясь. Это была не её боль — и именно поэтому было так невыносимо. Она чувствовала, как внутри неё разбивается чужое сердце. Сердце Киры. Она с трудом выпрямилась. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Она не знала... Кира в две тысячи пятом — она не знала, что попадёт в кому... — Ты не должна была это видеть, — тихо сказал Валерий. — Девочка, ты не должна была. — Почему? Почему не должна? Почему увидела? Она посмотрела на него. На его глаза — влажные, полные такого сочувствия, которое не подбирается, а просто есть. И этот взгляд ударил её, как кулаком под рёбра. Она сглотнула ком. — Кто должен был умереть, Валерий? Его брови медленно сдвинулись. Глаза округлились. — Как... как ты... Он только успел подумать — а она уже произнесла вслух. Лена не заметила этого. Она продолжала — тихо, без злости, почти умоляя: — Ты сам не знаешь. Ты сейчас даже не уверен — выживет ли кто-то. Умрёт ли кто-то. Что происходит со мной. И не вздумай лгать — я вижу. Не угроза. Просьба. Она отвела взгляд в сторону. И снова услышала её — арабскую мелодию. Ту самую, что звучала и в прошлый раз, когда пришла к нему. Тонкую. Непонятно откуда. — Ты тоже слышишь? — спросил Валерий. Она не ответила. Только протянула руку. Он взял её ладонь в свою — и она почти физически почувствовала, как тепло переходит от него к ней. Без этого тепла она бы точно сошла с ума. И она увидела. Валерий — такой же, как сейчас — стоит в аэропорту в очереди на посадку. Один. Потом — другой образ: он же, такой же, на лошади, гонится за кем-то по пыльной земле под чужим небом. Она видела его таким же, как сейчас, в разных образах, в разном времени, видела его во многих моментах его жизни, но всегда одного. Она открыла глаза. Слеза скатилась сама, без усилия. — Одиночество, — прошептала она, глядя ему в лицо. — Вечное одиночество. Она встала и обняла его. Крепко, без слов. Он встал и застыл неподвижно, обнимая её в ответ, и одна-единственная слеза дошла до подбородка и упала. Она гладила его по голове ладонью. И, закрыв глаза, увидела: женщина, очень давно, в другом мире, другом веке, гладит маленького мальчика по шее, пока он что-то рисует камнем на камне. Она говорит что-то по-арабски, мягко, с любовью. И называет его — Валериус. Лена провела рукой так же, как та женщина. Он прижался крепче. Потом вытер её слезу и тихо сказал: — У тебя дар. — Какой ещё дар, Валериус? В его ушах это прошло эхом. Так его называла мама. — Ты замечала за собой эмпатичность? Лена невесело усмехнулась. — Не знаю. Думала, что хорошо разбираюсь в людях. А потом оказалось, что пятнадцать лет прожила с хроническим идиотом и не заметила, что друг детства в меня влюблён. Так что с эмпатией у меня, видимо, не очень. Он улыбнулся — грустно, но тепло. — Эта ситуация заставила тебя вернуться к своим корням. — К каким корням? — К арабским. — Валерий, — она покачала головой. — Я родилась в Москве. Мама — в Москве. Бабушка — в Москве. Какие корни? Он долго смотрел на неё. Взвешивал. Решал, имеет ли право. — Ты никогда не задумывалась, почему тебя всю жизнь тянуло к вещам, которые не должны были быть тебе знакомы? Лена замерла. И вдруг — будто кто-то включил свет в тёмной комнате — вспыхнули все эти мелочи разом. Арабская музыка, от которой у неё без причины сжималось сердце. Незнакомые слова, смысл которых она угадывала раньше, чем успевала перевести. Острое чувство узнавания в местах, где никогда не была. Сны, которые она забывала через несколько минут после пробуждения — но после которых весь день тянула за собой тоску по чему-то утраченному, чему не было названия. — Это ничего не значит, — произнесла она. Неуверенно. — Значит. Он отвёл взгляд. — Просто раньше твой дар спал. — Опять дар, — вздохнула она. — Ты думаешь, эмпатия — это когда человек чувствует чужую грусть или радость, — сказал он. — Но это самый простой уровень. Таких людей много. Они понимают других лучше большинства — но всё равно остаются внутри своей собственной жизни. А есть другие. Он замолчал. Словно вспоминал что-то, лежащее очень далеко. — Когда-то давно их называли Зеркалами. По спине прошёл холодок. — Почему? — Потому что они отражали не эмоции. Они отражали душу. Стоило такому человеку прикоснуться к кому-то — или просто оказаться рядом — и он начинал чувствовать не только боль, страх, любовь. Он чувствовал суть. Прошлое человека. Его возможное будущее. Его выборы. Его сожаления. Всё то, что обычно скрыто даже от него самого. — Нет, — медленно покачала она головой. — Это невозможно. — Именно поэтому такие люди почти не встречаются. Она вспомнила голос подруги дества Саши: «Ленок, скажи номер билета — ты ведь всегда угадываешь...», «Лен, будет дождь или нет? Ты всегда знаешь...», «Внуча, какой номер в лотерею написать, ты всегда выигрываешь»... «Ленок, поиграй с нами в покер, ты, когда садишься за стол, всегда выигрываешь, ведьма». Она тряхнула головой, отгоняя мелкие воспоминания. Но Валерий понял по её лицу — что-то всплыло. Что-то, что она всю жизнь считала случайностью. — Но почему я увидела кому? — тихо спросила она. — Почему увидела аварию? Почему — то, чего ещё не было? Валерий тяжело вздохнул. — Потому что ты увидела не будущее. — Что? — Будущее нельзя увидеть. Его не существует. Существуют только вероятности. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Но душа помнит все дороги, по которым может пойти. Сердце пропустило удар. — И ты хочешь сказать... За окном завыл ветер — резко, как будто кто-то открыл дверь в другую комнату. Арабская мелодия зазвучала снова. Совсем близко. Валерий посмотрел на Лену — и по его лицу она поняла: он заметил, что она куда-то ушла. Внутрь себя. Туда, где тихо и холодно. — Я надеялся, что ошибаюсь. — В чём? Он долго молчал. Долго — это когда слышишь каждый удар собственного сердца. — Среди Зеркал существовал ещё более редкий дар. — Какой? — Некоторые из них слышали память души. Внутри всё похолодело разом. — Что это значит? Валерий посмотрел на неё — так, как смотрят на человека, которого видят впервые, хотя знают давно. — Это значит, что ты слышишь не музыку. Пауза. — Ты слышишь собственное прошлое. Лена долго молчала. Потом подняла на него глаза. — Моё прошлое, — повторила она медленно, словно пробуя слово на вкус. — Моё? Ленино? — Да, Леночка... твоё... Она смотрела на него. Он выдержал этот взгляд. — Душа не рождается один раз, Лена. Она идёт. Долго. Через разные тела, разные эпохи, разные имена. И большинство людей ничего не помнят — это милосердие, не наказание. Но иногда... иногда что-то случается. Потрясение. Боль. Или встреча с человеком, чья душа шла рядом с твоей уже не первый раз. И тогда — открывается. Лена почувствовала, как у неё немеют пальцы. — Кира. — Да. — Наши души уже... встречались? Валерий встал. Подошёл к окну. Смотрел на улицу — но она поняла, что видит он сейчас совсем не улицу. — Я видел такое однажды, — сказал он тихо. — Очень давно. Два человека, чьи судьбы были переплетены так крепко, что ни смерть, ни время не могли разорвать эту нить. Они находили друг друга снова и снова. Не всегда как друзья. Не всегда как враги. Но всегда — как урок. Как незакрытый счёт, который жизнь предъявляет снова. Он замолчал. И она увидела — не увидела даже, почувствовала — как внутри него поднимается что-то очень старое. Не его боль. Чужая. Та, которую он нёс так долго, что она стала частью него. — Валерий. — Она говорила осторожно, как говорят с человеком у края. — Ты видел много таких людей? — Мало. Очень мало. — Он не оборачивался. — За всё время — единицы. Зеркала редки. А те, кто слышит память души... — он покачал головой. — Я встречал только одну. Давно. Она тоже не понимала поначалу. Тоже думала, что сходит с ума. — И что с ней стало? Пауза. — Она поняла, зачем пришла в этот мир. И выполнила то, для чего пришла. — А потом?

Лена встала и хотела подойти к нему, но пошатнулась и свалилась на пол, мир поплыл перед глазами, и она буквально провалилась куда-то, где всё было в тумане. Она увидела мужчину из своего сна, своего дядю Влада, он шёл к машине с детским креслом в руках, поставил его на заднее сиденье и поцеловал малышку с розовым бантиком в лоб.

— Поехали, принцесса...

Руль, ночь, другая машина и миллион маленьких разбитых стёклышек. И голос Влада:

— Леночка... не бойся.

Лена открыла глаза уже на стуле, видимо, Валерий перенёс её на мягкий стул, пока она была без сознания. На её лбу уже лежала мокрая повязка, а он бережно дул на неё брошюркой своего эзотерического магазинчика с изюминкой.

— Что ты видела... — Однажды я должна была умереть. Он поцеловал её висок и погладил по макушке. — Девочка... — Я была в той машине, которая убила её родителей... Она почувствовала сердцебиение, медленное, стабильное, не ускоренное... Кира её успокаивала, она от этого грустно улыбнулась. — Что мне делать? — Мы уже говорили об этом... идти вперёд. Он обнял ее и она опустила голову на его грудную клетку. Закрыла глаза. Приходя в себя. Лена вышла из магазина на ватных ногах. Ступеньки под каблуками казались ненадёжными, как будто земля ещё не решила — держать её или нет. Она почти не заметила его сразу. Роман стоял у витрины и смотрел внутрь — туда, где его не должно было быть видно. Стёкла были особенные: снаружи — тёмные, почти зеркальные. Он ничего не видел, что было внутри. Лена подняла бровь. Странно. Она ждала раздражения — оно было бы логичным, понятным, своим. Но вместо него внутри что-то дёрнулось и осталось лежать тихо. Почти смешно. Она вытерла последние следы слёз и шагнула вниз. Каблуки стукнули по ступеням, и он обернулся — с таким лицом, будто совершенно случайно оказался именно здесь, именно сейчас. Потом, видимо, сам почувствовал, что это неубедительно, и подошёл ближе. — Кир... извини, ты меня знатно напугала. — Поехали ко мне. Выпьем. Он явно ждал другого. — Я думал, ты устроишь мне скандал за то, что я здесь торчу. — Мне так плохо, Рома. — Она сказала это без надрыва, ровно, и именно поэтому прозвучало по-настоящему. — Если ты не будешь ни о чём спрашивать и не подумаешь ничего лишнего насчёт того, куда и почему мы едем, — поехали. Просто вино. Просто тишина. — Пойдём. В машине она взяла телефон. Десятки пропущенных. — Тебя тоже ищут? — Я сказал, что тебя затопили соседи и я отвезу тебя домой, пока Андрей не в состоянии. — Креативно. — Кир, что ты там делала? Можно мне спросить хотя бы в общих чертах? Лена подумала секунду. — Там мой любовник. Я занималась сексом. Роман усмехнулся — но не весело. Грустно. — От любовника так не выходят. И так к нему не заходят. — Я наводила порчу на Андрея. А на тебя — приворот... Он завис. Повернул голову на секунду — убедиться, что она не шутит. Потом снова посмотрел на дорогу и засмеялся. Неожиданно, по-настоящему. Лена устало поиграла бровями. Он поймал её взгляд в зеркале, смутился на долю секунды — и ухмыльнулся, поймав тон. — Не хочешь — не рассказывай. Дело твоё. — Рома. — Она смотрела в окно. — Мне правда плохо. Не плохо, как «поссорилась с Андреем». Мне больно. Он посмотрел на неё с той стороны, с которой мужчины смотрят редко — без желания что-то исправить, без готового совета. Просто смотрел. И Лена вдруг почувствовала, как сердце Киры ударило чуть быстрее. Она удивилась. Подняла брови — сама себе. Квартира была в коробках. Ремонт ещё не начался, но уже готовился — вещи собраны, стены голые, всё сдвинуто с привычных мест. — Извини, неуютно, — сказала она, снимая шубу. — Зато без пафоса на дне рождения Марго... Она сняла шубу и снова увидел её спину — красивую, открытую — и она это почувствовала. Не оглянулась. Просто чуть приподняла угол рта. — Белое или красное? — Красное. — Правильный выбор. Всегда ставь на красное. — Она пошла на кухню. — Виски не предлагаю — выкинула, когда коробки собирала. Роман промолчал. Но отметил — Кира всегда держала виски для Андрея. Всегда. Она вернулась с бокалами, штопором, шоколадом, сыром с плесенью и клубникой — ноябрьской, безвкусной по всем законам сезона. Лена взяла одну ягоду, попробовала — и внутри что-то сжалось от неожиданного удовольствия. Эффект ностальгии взял верх над безвкусной ягодой. Они сели на ступеньку у кровати — единственное место, где можно было сесть по-человечески среди всех этих коробок. Сделали по глотку. — Кир. С тобой что-то происходит. Я вижу. Лена усмехнулась. Посмотрела на него. — Ты очень эмпатичный человек. Кто бы мог подумать. — Ну да, шок — я не сволочь. — Прекрати. Никто тебя сволочью не называл. Мерзавец — это да. Она засмеялась — коротко, устало. Он подхватил. Посмотрел на её профиль. И тут — она увидела его взгляд в зеркале напротив. Он смотрел на неё так, как смотрят на что-то, о чём давно перестали позволять себе думать вслух. И в этой же тишине, пока его губы молчали, она услышала — не ушами, а тем новым чувством, которое в ней проснулось и не собиралось засыпать обратно: «Почему ты тогда выбрала Андрея?» Не вопрос. Просто мысль. Его мысль. Такая старая, что уже стёрлась по краям. Лена медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. Он удивился — как резко она это сделала. Как точно. И тут Кира открыла ей страницу. Не спросила, не предупредила — просто открыла, как открывают окно в комнате, где давно не было воздуха.

Вспышка.

Кире лет шестнадцать. День рождения Павла. Шумно, людно, весело. Роман говорит ей что-то — она уже не помнит, что именно, но помнит, как он смотрел. «Как же ты выросла, Кира». Она ответила в шутку — что такое иногда случается. Но запомнила взгляд.

Вспышка.

Студенческие вечеринки. Андрей и Роман — всегда вместе, всегда рядом. И она начинает замечать — не то, что он делает, а то, чего не делает. Как он не смотрит на неё слишком долго. Как отворачивается ровно вовремя.

Вспышка.

Кофейня. Они сидят напротив друг друга. Кира держит кружку двумя руками — так делают люди, которым нужно за что-то держаться. «Рома, я не знаю, ошиблась ли я... но я считаю, что должна сказать. Я люблю Андрея. И он любит меня. И я считаю правильным расставить все точки». Пауза. Его лицо — открытое, спокойное, только в уголках глаз что-то живое и больное. «Тебе показалось. Я знаю, что ты девушка Андрея. И у меня есть своя девушка».

Лена мысленно спросила Киру — не вслух, просто внутри: «Почему ты раньше не показала мне это?»

И почувствовала — между грудью и горлом — странное, тихое чувство стыда. Не своего. Кириного. «Думала, ошиблась. Думала, он потом мстил мне за то, что я тогда его унизила своими догадками. Мстил — тем, что подсовывал Андрею разных женщин. Я была уверена, что он это делал из злости на меня». Пауза. «Я дура, если сейчас хочу, чтобы ты его поцеловала, Лена. Дура — если думаю, что таким образом облегчу страдания человека, которого не любила всё это время. Дура — если считаю, что, если поцелуешь его ты, я не предам Андрея. Но мне его жаль. Потому что я не ошиблась тогда. Я никогда не ошибалась». Лена смотрела на Романа. Он смотрел на неё — и ему было не по себе. Она была слишком далеко отсюда. И одновременно — слишком близко. Это пугало. И тянуло. Одновременно. Она поставила бокал на самую близкую коробку. И запустила руку в волосы на его затылке — спокойно, почти по-хозяйски, как будто знала, что так и надо, — и притянула его к себе. Он не успел удивиться. Он просто ответил — с такой готовностью, с таким давно сдерживаемым желанием, что Лена на секунду забыла вдохнуть. Она целовала его и слышала Киру внутри — целуй его — и одновременно чувствовала, как Кирино сердце говорит совершенно обратное. Запрещает. Останавливает. Где-то там, в глубине, что-то живое и верное кричало — нет. Но разум — усталый, сломанный, ищущий хоть какой-то ответ — требовал продолжать. Как будто в этом поцелуе была не страсть, а проверка. Чего-то важного. Чего она пока не понимала. Она спросила — сквозь поцелуй, не отрываясь: — Как давно? Он ответил так же — не останавливаясь, голос низкий, почти хриплый: — С того чёртового дня рождения Павла. Лучше бы я туда не приходил. Он притянул её ближе, и она уже не поняла, когда наступил тот момент, что дышит она не сама, а в унисон с Ромой. И тут телефон. Резкий, неуместный, живой звонок разорвал тишину. Лена дёрнулась. Отстранилась. Посмотрела ему в глаза — несколько секунд, в которые умещалось слишком много всего, — и потянулась за телефоном. Кира облизала губы и потянулась за телефоном. Незнакомый номер. Она удивилась — но взяла. — Доброй ночи, Кира Юрьевна. Это Пушкарёв Валерий Сергеевич. Она посмотрела на часы. Три часа ночи. — Доброй ночи... Что-то случилось? Лена прикрыла глаза на секунду. Оставила ему свою визитку тогда — когда приехала с Катей после нотариуса и шопинга, официально «оставить пакеты», а на деле — убедить её родителей принять дочь в новом образе. Полчаса объясняла отцу, почему имидж — это не тщеславие, а инструмент. Полчаса слушала, как мир катится в пропасть, раз людей оценивают по тряпкам. Всё равно уговорила. И даже успела взять его на работу бухгалтером в «Никамоду» — с возможностью работать из дома. Тогда казалось — просто жест. Сейчас этот жест звонил ей в три часа ночи. — Моей дочери до сих пор нет дома. Она не с вами? Лена схватилась за лоб. Внутри что-то коротко и выразительно выругалось. Рома заметил — но промолчал. — Да, да, она со мной. Извините — мы выпили немного больше вина, чем планировали, она уже спит. Телефон разрядился, вашего номера у меня не было. Не беспокойтесь — она в безопасности, утром я отвезу её домой. — Почему не привезли к нам? — Буду откровенна — не хотела вас пугать среди ночи. Да и сама немного выпившая. Отвезла туда, где ближе. Номер вашего дома помню, а вот квартиру — нет. В таком состоянии с девушкой под руку искать нужный этаж — не лучшая идея. — Ну что вы, извините... — Что вы, Валерий Сергеевич, даже не думайте. Дело молодое. Катя совсем не пьёт — вот и от одного бокала ей стало нехорошо. Отдыхайте спокойно. — Благодарю вас. Она положила телефон и тихо, себе под нос, сказала что-то — коротко и исчерпывающе. Роман не разобрал ни слова, но интонацию понял прекрасно. Кира уже ходила по комнате — туда-обратно, туда-обратно. Он следил за ней взглядом, не двигаясь. Она набрала брата. Гудки. Тишина. Снова гудки. На третий раз — сонный, недовольный голос. — Да... — Ты где девушку дел? Её родители ищут. — Она у меня. Лена остановилась посреди комнаты. Посмотрела на Рому — в полном, абсолютном шоке. Он ответил таким же взглядом, хотя не понимал ничего. Ей просто нужно было найти чьи-то глаза — убедиться, что она в реальности и это не сон. — Не говори мне, что ты... Саша... — Я джентльмен и не стану ничего рассказывать. Она закрыла глаза. Снова — коротко выругалась. Ни для Ромы, ни для Саши это было непонятно. — Что? Не расслышал. — С утра привези её ко мне — я отвезу к родителям. Я сказала им, что она пьяная, спит у меня. — Хорошо... без проблем... Тяжёлый выдох Лены. — Как ты умудрился... она же... ты... Не говори мне, что... — Я мужчина, а не насильник. — Поговорим утром. Знаю я тебя. Спи, Казанова. Она села обратно на ступеньку у кровати. Откинула голову — смотрела в потолок, в одну точку, ни на что. Рома сел рядом. Сделал то же самое. Тишина. — У тебя есть сигареты? Он поднял бровь — медленно, удивлённо. — Ты же не куришь. — Раньше я и порчу не наводила. И тебя не целовала. И компанию на себя не переписывала. — Она ухмыльнулась — устало, почти весело. — Видимо, вечер открытий. Он встал, потянулся за пиджаком, достал пачку и молча протянул ей. Она взяла сигарету слегка дрожащими пальцами. Он поднёс огонь — она затянулась, немного закашлялась, но продолжила. Уверенно. Рома посмотрел на неё с лёгким удивлением: явно первая сигарета после долгого перерыва. Но явно не первая в жизни. Он тоже закурил. Дым поднимался к потолку. Оба молчали — но это было то молчание, в котором можно дышать. — Я знаю, — сказал он наконец, — что даже если ты уйдёшь от Андрея — ты не будешь со мной. Знаю. Лена затянулась. Выдохнула. — Давай представим. Я ушла от него. Прошло время. Я готова к чему-то новому — с кем-то другим. Как ты себе это представляешь? — Она покачала головой. — Ты сам всё правильно говоришь. Это невозможно. — Мне важно только одно — чтобы ты его разлюбила. А там — я бы в лепёшку разбился, но сделал бы это возможным. — Он помолчал. — Но я знаю, что ты не разлюбишь. Грустная, тихая усмешка. — Считаешь меня слабой? — Нет. Верной. Она посмотрела на него. — Верной ему — или себе? — В смысле? — Подумай. Между этим есть разница, — она затушила сигарету о край пустого бокала и встала, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения на холодной ступеньке. — Я как раз об этом думаю. Но ты прав в одном — я запуталась. Не знаю, чего захочу. Не хочу давать глупых надежд никому. Может, я не полюблю и не разлюблю — не знаю. Но одно я поняла. Она подошла к окну и распахнула его настежь, с той решительностью, с какой распахивают двери в комнату, где слишком долго не было воздуха. Ночной холод ворвался одним резким порывом, заставив занавески дрогнуть и взметнуться, а дым, который весь вечер собирался под потолком плотным серым облаком, вдруг разорвало и потянуло наружу, в темноту. Холод был почти ощутимым на вкус — влажный, ноябрьский, пахнущий мокрым асфальтом, палыми листьями и тем особым предчувствием снега, которое появляется только в самом конце осени, когда тело уже знает, что зима где-то совсем рядом, хотя календарь ещё этого не подтвердил. Лена вдохнула этот воздух глубоко, до самого дна лёгких, до лёгкого головокружения, словно надеялась, что вместе с ним из неё выйдет всё, что случилось за последние дни, недели, жизни — обе сразу. — Я смогу захотеть кого-то ещё, — сказала она тихо, не оборачиваясь, глядя в темноту двора, где фонарь раскачивался на ветру и отбрасывал на мокрый асфальт дрожащий жёлтый круг. — Чисто физически — смогу. Роман уже почти поднялся с места, собираясь попрощаться и уйти — рука легла на колено, тело подалось вперёд, — но её слова остановили его так резко, будто кто-то невидимый положил ладонь ему на плечо и придавил обратно к ступеньке. Он замер. Повернул голову в её сторону медленно, как будто боялся, что резкое движение спугнёт момент, который ещё можно было успеть не упустить. Ветер снова ворвался в комнату, прошёлся по волосам Лены, и они качнулись назад мягкой волной, открывая шею, плечи, тонкую полоску спины там, где блузка немного съехала вбок. И вдруг ему показалось, что он чувствует не запах её духов и даже не запах её волос — горьковатый, табачный, смешанный с вином, — а что-то другое, более простое и более опасное. Запах женщины, которая стоит слишком близко к открытому окну и слишком открыто говорит то, что обычно держат при себе. Его сердце сжалось — странно, не так, как обычно сжимается сердце от волнения, а будто на секунду остановилось и потом ударило с удвоенной силой, и от этого удара у него на мгновение потемнело в глазах. Её слова подействовали на него как красная тряпка на разъярённого быка. Всё мужское, всё живое, всё то, что он годами старательно загонял в самый дальний, самый тёмный угол собственной души, рвануло наружу с такой силой, что на несколько долгих секунд ему стало физически трудно дышать, будто грудную клетку перетянули ремнём. Он отчётливо, до мельчайших деталей представил, как встаёт, как делает три шага через комнату, заставленную коробками, как подходит к ней со спины, как кладёт ладони ей на плечи — сначала легко, а потом крепче, — как разворачивает её к себе одним движением, как обнимает, вдыхая этот запах вина и табака и чего-то ещё, что принадлежало только ей, как ведёт её, не отрывая губ от её шеи, через комнату к кровати, заваленной пакетами с постельным бельём, которое она ещё не успела упаковать. Но почти сразу следом за этим пришёл стыд. Тяжёлый, душный, отрезвляющий, как ведро ледяной воды на голову. Он и сам не понимал, откуда в нём взялась эта способность так ясно, так физически ощутимо стыдиться собственных желаний — раньше с ним такого не случалось, раньше бы он просто прижал бы её посильнее после таких слов, не задавая себе лишних вопросов. Но сейчас она, пускай и кажется в разы сильнее, но в её глазах он видит то, насколько она разбита. Как будто борется с чем-то, с любовью, с реальностью или с самой собой. И меньше всего на свете, понял он с почти физической ясностью, он хотел воспользоваться её слабостью ради собственной многолетней, тщательно похороненной мечты. Поэтому он так и остался сидеть на месте. Не сделав ни шага. Не позволив себе даже привстать до конца. Лена продолжала смотреть в окно, не оборачиваясь, но внутри неё уже просыпалось то странное, новое чувство, которое Валерий называл даром. Она не услышала и не прочитала его сомнения — она их почувствовала, так же ясно, как чувствуют тепло стоящего рядом человека: как в нём борются желание и осторожность, как одна часть его рвётся к ней через всю комнату, а другая держит его за шиворот, не позволяя сделать этот единственный шаг. И почему-то именно это тронуло её сильнее, чем любые слова, которые он мог бы сказать. Не желание, которое она прочитала в нём так легко, будто оно было написано крупными буквами. Не влечение, которое она ощущала кожей даже спиной. А то, что он остановился. Что нашёл в себе силы остановиться там, где остановиться было труднее всего. Где-то глубоко внутри неё, в том месте, где жила Кира, шевельнулось чувство, которое принадлежало не Лене. Тихая, узнаваемая горечь. И злость — острая, обращённая внутрь, на саму себя. Лена поймала это чувство сразу, будто оно было её собственным. Кира хотела злиться на Рому, хотела ненавидеть его за этот вечер, за поцелуй, за то, что он чувствует. Но злость не шла — вместо неё пробивалось что-то другое, более стыдное, более честное: лёгкое, почти незаметное удовольствие от того, что она была права тогда, много лет назад, когда поймала его взгляд на дне рождения Павла и поняла больше, чем он готов был признать. Удовольствие от того, что поцелуй этой ночью не был ошибкой её воображения. Что её тело — в котором она жила вместе с новой душой, — отреагировало на его поцелуй не так, как она ожидала... Ни грамма презрения, чёртово желание. От этого открытия становилось тяжело дышать — будто стыд имел вес и опускался прямо на грудь. — Кир... тебе нужно выспаться, — наконец произнёс Роман, и голос его прозвучал неожиданно хрипло, надтреснуто, как будто он долго молчал, хотя молчание длилось всего несколько секунд. — Я пойду. Спасибо за вечер. Лена медленно повернулась — не торопясь, давая себе время вернуть на лицо то спокойствие, которое стоило ей сейчас слишком многого. Их взгляды встретились. На несколько долгих секунд в комнате стало совсем тихо — только ветер гулял между коробками, шевелил края оставленных без присмотра пакетов, и где-то за стеной глухо хлопнула дверь подъезда. — Тебе спасибо за компанию, Рома, — ответила она мягко, и в этой мягкости не было ни капли фальши, только усталость, от которой даже голос становился тише обычного. — Увидимся в понедельник. Она проводила его до двери. Роман задержался всего на мгновение у самого порога, словно хотел сказать что-то ещё, что-то важное, ради чего стоило бы вернуться. Вместо этого он лишь наклонился и оставил лёгкий поцелуй на её щеке — почти невесомый, осторожный, такой, какими целуют людей, которых боятся разбить неосторожным движением. Когда дверь за ним закрылась и щёлкнул замок, Лена не сразу сдвинулась с места. Она стояла в прихожей, прислонившись плечом к стене, и чувствовала, как внутри неё, под рёбрами, бьётся не одно сердце, а будто два — её собственное, спокойное, привыкшее держать удар, и Кирино, частое, обиженное, мечущееся между желанием закричать и желанием расплакаться. Она физически согнулась пополам — не от боли в теле, а от тяжести этого чужого, навязчивого чувства, которое отказывалось униматься. Кира внутри неё бесновалась тихо, без слов, одной только интонацией: как ты могла не разозлиться на него по-настоящему, как ты могла позволить себе там, у окна, ощутить хотя бы тень удовлетворения от того, что он хотел тебя, как ты смеешь чувствовать что-то похожее на гордость вместо стыда. И самое странное — самое страшное, если признаться честно, — заключалось в том, что Лена не могла найти в себе настоящей вины. Она искала её, как ищут потерянную вещь в кармане, проверяя снова и снова, — и не находила ничего, кроме усталого, почти материнского сочувствия к этой бунтующей внутри женщине, которая всю жизнь привыкла предавать саму себя первой, лишь бы не предать кого-то другого. Она медленно прошла в спальню, остановилась перед зеркалом и долго смотрела на своё отражение — на размазанную за вечер тушь и помаду, на растрёпанные волосы. Руки сами потянулись к молнии на боку платья, и она расстегнула его медленно, почти ритуально, позволяя ткани соскользнуть с плеч и упасть к ногам мягкой тёмной волной. Она не стала снимать бельё и стирать макияж — просто не нашла в себе сил на этот привычный вечерний ритуал, на это аккуратное, методичное приведение себя в порядок перед сном. Вместо этого она откинула одеяло и легла поверх простыни в одном кружевном белье, с размазанными тенями вокруг глаз и засохшей помадой на губах, чувствуя кожей прохладу постели и тяжесть собственных мыслей, которые не желали униматься вместе с телом. Кира внутри затихла не сразу. Она ещё долго ворочалась где-то на дне сознания, как ребёнок, который никак не уснёт, перебирая обиды одну за другой: на Андрея — за всё; на Рому — за то, что позволил себе хотеть; на саму себя — за то, что хотела в ответ. Но постепенно, по мере того как тяжесть в теле начала брать верх над тяжестью в голове, это беспокойство стало стихать, превращаясь в тихую, почти смирившуюся грусть — ту самую, с которой засыпают люди, уставшие не от одного дня, а от целой жизни, прожитой в попытках всем понравиться и никого не разочаровать. Лена закрыла глаза, чувствуя, как сон подступает медленно, неравномерными волнами, и последней её мыслью было не об Андрее и не о Роме, а о странном, новом ощущении — будто впервые за долгое время она легла спать, ничего не доказав ни себе, ни кому-либо ещё. Лена проснулась от звонка в дверь — резкого, требовательного, того самого, что вырывает из сна быстрее любого будильника. Она встала, накинула халат, ощущая спросонья тяжесть во всём теле, и направилась к двери. В глазке она увидела Сашу и Катю — та стояла чуть позади него, опустив голову, разглядывая собственные туфли так внимательно, будто на них было написано что-то важное, а Саша, наоборот, смотрел прямо в дверь, довольный, с той самой ухмылкой, которая появлялась у него всегда, когда он знал, что натворил что-то, о чём потом придётся отчитываться, но ничуть об этом не жалел. Он играл бровью — медленно, почти театрально, как будто заранее предвкушал её реакцию. Лена всё поняла раньше, чем открыла дверь, и устало прикрыла глаза на секунду. Вчера она ещё надеялась, что её первая мысль была ошибочной, что они просто перебрали с вином и Саша из приличия уложил пьяную Катю спать у себя на диване, чтобы не везти её в таком состоянии к родителям через весь город. Но сейчас, глядя на эту парочку через глазок, на их лица, на эту слишком явную, слишком красноречивую неловкость одной и слишком явное самодовольство другого, она понимала: всё было совсем не так невинно. Она открыла дверь. — Доброе утро, красавица, — сказал Саша, и в его голосе звенело такое неприкрытое веселье, что хотелось то ли рассмеяться вместе с ним, то ли отвесить подзатыльник. — Доброго, — ответила она, окидывая его взглядом, в котором смешались усталость, смирение и лёгкое, почти материнское раздражение. — Извини... прекрасная Катерина как проснулась, хотела бежать, пришлось привезти её к тебе как можно раньше, — продолжал он, нисколько не смущаясь, будто докладывал о выполненном поручении, а не о чём-то, требующем хоть капли деликатности. — Так... Сань, давай за круассанами сходи, а я кофе поставлю и дам Кате сменную одежду, — сказала Лена, отступая в сторону, чтобы впустить их обоих, и в её голосе звучала та спокойная, почти будничная интонация. — Слушаюсь, мой капитан, — отозвался Саша с шутливым поклоном. — Твой генерал-лейтенант, — отшутилась Лена. Катя вошла в квартиру, по-прежнему не поднимая глаз, и Лена протянула ей джинсы и кофту. Катя взяла одежду молча, тихо поблагодарила и направилась в ванную, так и не посмотрев Лене в лицо, будто боялась увидеть в её глазах осуждение, которого там на самом деле не было. Когда она вышла, Лена уже разливала кофе по чашкам, и звук льющейся жидкости заполнял кухню тем уютным, домашним шумом, который немного разряжал повисшее напряжение. Лена села за стол и протянула Кате кружку. — Кать, у тебя всё в порядке?.. Тебя никто не обидел? — спросила она, внимательно глядя на девушку, которая по-прежнему избегала встречаться с ней взглядом. — Нет... просто мне неловко, — призналась Катя, и голос её дрогнул на последнем слове. — Ну это нормально... но абсолютно не стоит испытывать это чувство, — мягко сказала Лена. — Ничего страшного не произошло. — Мне несвойственно такое поведение, — выдохнула Катя, и в её голосе послышалось что-то близкое к отчаянию — то особое чувство, которое появляется у людей, привыкших всегда держать себя в рамках, когда они вдруг эти рамки нарушают. И в этот момент Лена ощутила это странное чувство, которое теперь жило в ней — то самое, о котором говорил Валерий. Она не угадывала и не читала по лицу — она чувствовала напрямую, минуя слова: вчерашнее опьянение Кати, смешанное с обидой на Андрея; потом Сашу — его лёгкость, его смех; потом то, что между ними произошло и оказалось неожиданно хорошим; а сегодня утром — то самое предательское и липкое послевкусие хорошей ночи, перемешанное с почти животным стыдом. Она поняла, что это и есть тот самый дар — не догадка, а полное, чужое чувство, прожитое как своё. — Расслабься, Катя, — сказала она. — В этом нет ничего постыдного, случается такое... Я в ванную, а когда выйду, хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза, ладно? Лена ушла в ванную, прикрыв за собой дверь не до конца — привычка, оставшаяся ещё с тех пор, когда в доме всегда кто-то был, и полная тишина за закрытой дверью вызывала у неё неосознанную тревогу. Она включила воду, наклонилась над раковиной и начала умываться, смывая остатки вчерашнего макияжа короткими, торопливыми движениями, чувствуя, как прохладная вода приводит лицо в чувство быстрее, чем кофе — голову. Сквозь шум воды до неё долетел звук открывшейся входной двери и звонкий, нарочито бодрый голос Саши: — А вот и круассаны, мадемуазель! Тёплые, между прочим, успел поймать прямо из печи, пока кассирша строила мне глазки. Лена замерла на секунду, прислушиваясь, и тут же снова наклонилась к раковине, хотя руки её уже не двигались — она просто стояла, опираясь ладонями о холодный фарфор, и слушала. — Спасибо, — голос Кати прозвучал тихо, почти зажато, с той самой неловкостью, которая не успела ещё раствориться в утреннем свете. — Эй, — тон Саши сразу изменился, стал мягче, без привычной игривости. — Ты чего такая смурная с самого утра? Пушкарёва, мне казалось, мы прекрасно понимаем, чем занимались вчера... Я сейчас себя чувствую каким-то мерзавцем в квадрате, а я просто мерзавец, не надо умножать это состояние. Я тебя обидел вчера чем-то? Пауза затянулась настолько, что Лена успела закрутить кран и потянуться за полотенцем, продолжая стоять неподвижно, будто боялась, что любой звук с её стороны прервёт этот разговор раньше времени. — Нет, — наконец сказала Катя, и в её голосе послышалось то особое смятение, которое бывает у людей, не привыкших говорить о себе прямо. — Просто... я никогда такого не делала. Так быстро. С едва знакомым человеком. Мне сейчас стыдно смотреть тебе в глаза, не то что Кире Юрьевне. — Так, — сказал Саша, и Лена услышала шорох — судя по всему, он поставил пакет с выпечкой на стол, — давай-ка кое-что проясним сразу, пока Кир в ванной отмокает. Во-первых, вчера ты была не настолько пьяная, чтобы я хоть на секунду усомнился, что ты делаешь это в здравом уме. Если бы я хоть на грамм засомневался — я бы тебя довёз до дома и пожелал спокойной ночи, и ты бы сейчас спала в своей кровати с больной головой от вина, а не краснела передо мной за круассанами. — Я знаю, — тихо сказала Катя. — Просто... — Во-вторых, — перебил он, и в его голосе зазвучало что-то твёрдое, почти серьёзное, совсем не похожее на тот лёгкий, поддразнивающий тон, которым он обычно прикрывался, — я вообще волновался, что это у тебя впервые было, благо нет... — Волновался или надеялся? — сказала Катя, и Лена услышала лёгкий звук — судя по всему, та отпила глоток кофе, пытаясь спрятать за этим жестом своё смущение. Саша усмехнулся, и в этой усмешке слышалось искреннее удовольствие — то самое, какое появляется у человека, увидевшего наконец проблеск той живости, которую он успел заметить и оценить накануне. — О... вот она, Катя, с которой я вчера познакомился, — сказал он довольным голосом. — Думаешь, я настолько вампир, что даже в этом вопросе ищу кровь? — Не удивилась бы... Александр Юрьевич, — ответила Катя, и в её голосе впервые за всё утро прозвучало что-то похожее на лёгкость, на готовность подыграть. — Я бы мог подумать, что тебе не понравилось, раз ты продолжаешь называть меня Александром Юрьевичем, — протянул он с явным удовольствием, — но вчера ты так меня даже называла, когда стонала мне на ухо... Раздался глухой звук — судя по всему, кухонное полотенце нашло цель, — и тут же его смех, лёгкий, чуть язвительный, но совершенно беззлобный, заполнил кухню. Лена, нанося крем на лицо перед зеркалом в ванной, не смогла сдержать улыбки — лёгкой, почти незаметной, какая появляется сама собой, когда внутри становится чуть теплее, чем минуту назад. Но вдруг она почувствовала запах, который явно не имел никакого отношения к крему в её руках, — насыщенный, сладковатый, узнаваемый сразу. Жасмин. Густой, тёплый аромат жасмина, который не мог взяться ниоткуда в этой ванной, заставил её замереть с баночкой крема в руке. И в голову пришла мысль, такая ясная, будто кто-то произнёс её вслух прямо ей в ухо: афродизиаки. В воздухе этой квартиры будто летали афродизиаки. «Ну и поворот», — подумала Лена, качая головой собственным мыслям, и вышла из ванной уже в спортивном костюме, готовая к новому повороту событий, которые она чувствовала, обязательно последуют. К концу завтрака Катя впервые подняла глаза и посмотрела Лене прямо в лицо — не украдкой, не на долю секунды, а по-настоящему, с тем спокойствием, которое появляется, когда стыд наконец отступает и уступает место чему-то более простому, более человеческому. А потом, когда они уже ехали в машине Лены домой, Катя включила телефон и увидела на экране бесконечный список пропущенных звонков от родителей — десятки сообщений, отметок, вызовов, — и только сказала тихо, с лёгкой обречённостью в голосе: — Они мне устроят сегодня настоящую взбучку. — Зайду с тобой, — ответила Лена спокойно, не отрывая взгляда от дороги. — Попробую успокоить твоего отца. Я ему, по-моему, понравилась. — Да, он считает вас девушкой со стержнем, а для моего отца это комплимент высшей степени, — сказала Катя, и в её голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на облегчение. — Ну вот и отлично, и заканчивай мне выкать, — отозвалась Лена с лёгкой усмешкой. Катя улыбнулась, и в этот момент её телефон снова коротко запищал. Она опустила взгляд на экран, и Лена заметила, как лицо девушки на секунду осветилось чем-то тёплым, почти трепетным. Катя тут же проверила краем глаза, не видит ли Кира её экран, и, убедившись, что нет, спрятала телефон обратно в сумку с лёгкой, почти заговорщицкой улыбкой. Лена всё поняла без слов — догадаться было нетрудно даже без всякого дара, — но, чтобы лишний раз не смущать девушку, она только улыбнулась в ответ, чувствуя при этом те же самые лёгкие, щекочущие бабочки, которые в эту секунду порхали где-то внутри Кати. Это ощущение чужой радости, пойманной так точно, будто это была её собственная, согревало её саму гораздо больше, чем она готова была признать. Спустя час, проведённый в квартире Пушкарёвых, Лена возвращалась домой с чувством, что вопрос, ради которого она туда заходила, удалось решить — отец Кати, поначалу хмурый и встревоженный, постепенно оттаял, услышав спокойный, уверенный тон Лены, и в итоге проводил её до двери почти миролюбиво настроенным. Всю дорогу домой Лена молчала, погружённая в собственные мысли, прокручивая в голове это странное, насыщенное событиями утро — Катю, прячущую улыбку за экраном телефона, Сашу с его круассанами и неожиданной нежностью под маской шутки, родителей, которые в итоге смягчились, — и где-то в глубине этих размышлений она ловила себя на том, что чувствует себя не просто наблюдателем чужой жизни, а кем-то, кто действительно помогает её собрать заново, по кусочкам, как разбитую вазу, которую можно склеить так, что трещин почти не будет видно. Дома она вернулась к коробкам, которые нужно было закончить собирать к приезду рабочих, забиравших вещи на склад на время ремонта. Она методично разбирала шкафы, складывала вещи, проверяла полки — и вдруг, открыв один из самых дальних ящиков комода, замерла. Там, среди старых блокнотов и потёртых лент, лежали вещи, которые явно принадлежали Кире из той, прежней жизни, ещё до любви к Андрею, ещё до всех этих лет, проведённых в попытках доказать кому-то свою любовь. Детская заколка в форме бабочки, пожелтевшая от времени. Билет в театр, аккуратно сложенный вчетверо, с почти стёртой датой. Маленькая фотография, на которой Лена без труда узнала её мать — то самое лицо, ту самую улыбку, которая теперь жила только в памяти, спрятанной глубоко под рёбрами. Лена держала эту фотографию в руках долго, рассматривая каждую чёрточку, каждую деталь, и чувствовала, как внутри неё, там, где жила Кира, что-то сжимается от нежности и боли одновременно — той боли, которая приходит не от потери, а от напоминания о том, какая жизнь сложная. Одинокая слеза заблестела в глазах Лены, скатилась по щеке медленно, без всякого надрыва, и она бережно, аккуратно закрыла ящик, будто боялась потревожить покой того, что в нём хранилось. Она встала, отряхнула колени и включила радио, стоявшее на полке у окна, — просто чтобы заполнить тишину, чтобы не оставаться наедине с этими тяжёлыми, тёплыми воспоминаниями слишком долго. Рабочие должны были приехать с минуты на минуту, и она подошла к окну, глядя на улицу, размышляя о Кате, о Саше, об этом странном дне, который начался так неловко, и старалась не думать о вчерашнем вечере. Старалась не зацикливаться, чтобы не сойти с ума. И тогда из динамика радио полилась песня — та самая, восточная, с характерным переливом струнных, которую она узнала бы из тысячи других мелодий. Лена мягко улыбнулась, проваливаясь в воспоминание, которое принадлежало уже не Кире, а ей самой — туда, в подростковые годы, когда она училась восточным танцам, когда тело горело интузиазмом научиться, а движения рождались сами собой, без раздумий. Она прибавила звук на радио, подошла к большому зеркалу, стоявшему у стены рядом с уже готовыми коробками, и сдёрнула с него защитную плёнку, под которой пряталось её собственное отражение. Она посмотрела на себя, посмотрела на Киру — и услышала в ушах ту самую версию песни, под которую когда-то ставила свой первый восточный танец, ещё совсем девочкой, полной решимости и азарта. И тело само начало двигаться, повторяя те самые движения, которые хранились где-то глубоко в памяти, независимо от того, в каком теле она сейчас находилась. Руки плавно поднялись вверх, бёдра качнулись в такт ритму, который она чувствовала каждой клеточкой, и в зеркале она видела то Киру, которая танцевала с лёгкостью, удивительной для человека, никогда прежде не учившегося этому танцу, то — на долю секунды, в перерыве между движениями — собственное, Ленино тело, которое повторяло те же самые шаги, будто два отражения слились в одно на эти короткие, невозможные мгновения. Чтобы не сойти с ума от этого зрелища, Лена закрыла глаза и продолжила кружиться, отдаваясь танцу полностью, без остатка. Стрейчевый костюм облегал тело так плотно, так точно повторял каждое движение, каждый изгиб, что не оставлял в руках ничего, что можно было бы пустить по воздуху вслед за этим танцем, и тогда она вспомнила про шарф — тот самый, тёмно-зелёный, который оставила лежать на спинке стула, потому что надевала его обычно, выходя на улицу, в холодную ноябрьскую морось. Она подхватила его на ходу, не прерывая движения, и шарф тут же ожил в её руках, заскользил, потянулся за плавными взмахами, повторяя изгибы запястий, словно настоящий восточный платок, лёгкий и невесомый, готовый взлететь в любую секунду. Она кружилась в этом потоке музыки, забыв обо всём на свете — о коробках, о рабочих, которые вот-вот должны были приехать, о компании, об Андрее, о Роме, — закрыв глаза, отпустив всё накопившееся за последние дни волнение, прокручивая шарф в воздухе плавными, текучими движениями, которые рождались сами, без всякого усилия мысли. И тогда ниоткуда у неё за спиной возникло ощущение чужого присутствия — настолько отчётливое, настолько физическое, что она едва не остановилась прямо посреди движения. Ей показалось, что кто-то стоит позади, чуть в стороне, и наблюдает за каждым её жестом с той особой внимательностью, с какой смотрят только на самое дорогое. Перед закрытыми глазами Лены появилось лицо — глаза Олега, такие живые, такие отчётливые, будто она действительно чувствовала его взгляд на своей спине, на плечах, на руках, поднятых вверх, а не просто вызывала этот образ из глубин собственной памяти. Эти глаза смотрели на неё с такой нежностью и такой тревогой одновременно, что у Лены на мгновение перехватило дыхание прямо посреди вращения, и она почувствовала, как где-то внутри, в самой глубине, отозвалось что-то тёплое и одновременно тревожное — будто этот взгляд был не просто воспоминанием, а настоящим присутствием, протянувшимся через время и расстояние, через кому и реальность, прямо к ней, в этот момент, в этом танце, и будто он действительно стоял там, за её плечом, наблюдая, не решаясь подойти ближе. Она не понимала, почему именно сейчас, именно в эту секунду, его взгляд возник так ярко, так настойчиво, словно он сам пытался дотянуться до неё через ту самую невидимую связь, о которой говорил Валерий, — и от этой мысли по коже пробежал холодок, смешанный с чем-то очень похожим на надежду. Музыка остановилась внезапно, оборвавшись на середине фразы, и из динамика радио послышался голос ведущего, который рассказывал о сериале, в котором эта песня впервые прозвучала, и объявлял, что первый, кто угадает название сериала, получит приз. Лена открыла глаза, всё ещё немного оглушённая и танцем, и этим неожиданным ощущением чужого присутствия за спиной, и увидела на пороге Андрея, который застыл с ключами в руках, явно не ожидая застать подобную картину. Она вздрогнула от неожиданности и резко повернула голову в его сторону, и шарф, который она всё это время держала в руках, слетел с запястий прямо в его сторону. — Андрей, как ты меня напугал, — выдохнула она, прижимая руку к груди, всё ещё чувствуя, как колотится сердце — то ли от испуга, то ли от танца, то ли от того ощущения чужого взгляда, которое всё ещё не отпускало её. Он машинально поймал шарф, не сводя с неё удивлённого, почти озадаченного взгляда. Он никогда не видел такую Киру — ни разу за все годы их отношений. Кира никогда не танцевала восточные танцы, никогда даже не упоминала об этом, и сейчас, глядя на неё в облегающем стрейчевом костюме, который она когда-то, по её собственным словам, купила по ошибке и с тех пор ни разу не надевала, а теперь танцевала в нём танец, которого, насколько он знал, она совершенно не умела танцевать, он чувствовал себя так, будто перед ним стоит совершенно незнакомая женщина. — Я звонил, ты не услышала, наверное, через музыку, — сказал он, всё ещё разглядывая её с тем же удивлением. — Ты танцуешь восточные танцы? С каких пор? — спросил он наконец, и в его голосе слышалось неподдельное недоумение, смешанное с чем-то ещё — может быть, восхищением, а может быть, лёгкой тревогой перед этой новой, неизвестной ему стороной женщины, которую он считал хорошо изученной. — Полгода, — ответила она спокойно, поправляя растрепавшиеся волосы. — Полгода? А почему мне не говорила? — А тебя интересовало, чем я занимаюсь? Он замолчал на мгновение, явно не найдя что ответить, и в этом молчании было больше правды, чем в любых оправданиях. — Кир, давай поговорим, — сказал он наконец тихо, почти просительно. — Давай. Садись, где видишь место, там и садись, — ответила она, обводя рукой комнату, заставленную коробками, среди которых едва ли можно было найти что-то похожее на нормальное место для разговора. Он окинул взглядом опустевшее пространство, голые стены, ряды коробок, выстроившиеся вдоль стен, и его лицо вдруг помрачнело, на нём отразилось что-то похожее на настоящую растерянность. — Тут так пусто стало, — сказал он тихо, — как будто бы и часть моей жизни выкинули. Он грустно усмехнулся и сел на ступеньку у кровати — ту самую, на которой совсем недавно, прошлой ночью, сидела она с Ромой, держа в руках бокал вина и сигарету, которую Кира не курила никогда, а Лена курила последний раз два года назад. Лена невольно скользнула взглядом по этому месту, и где-то внутри коротко, почти болезненно сжалось — не от вины, а от иронии происходящего, от того, насколько слепым он был и насколько ясно она теперь видела всё вокруг. Она опустилась на ближайшую коробку, не садясь напротив него, а скорее устраиваясь сбоку, чтобы не оказаться на прямой линии его взгляда. — Это моя крепость. Я имею полное право делать тут всё, что хочу, Андрей... К тому же мы больше не пара, ты забыл? Она почувствовала то же, что и он, — как будто удар в лицо. Она подняла бровь и ухмыльнулась...Самолюбия. — Кир, поехали ко мне... Зачем тебе съёмное жильё? Давай попробуем сначала... Это было неожиданно для самой Лены, да и Киры... Они обе почувствовали странное чувство. — Андрей, мы уже обо всём поговорили... Он встал, подошёл к ней и сел рядом с коробкой, опустив голову ей на колени. — Кира... И в ту же секунду что-то изменилось — не вокруг, а внутри неё. Она не услышала его слова как обычно — она почувствовала его, всего, целиком, без той защитной плёнки слов и интонаций, которой Андрей привычно укрывал себя ото всех. Под этой усмешкой, под этим вздохом про опустевшую квартиру не было игры. Не было того расчёта, который она научилась различать в нём почти безошибочно — ни попытки разжалобить, ни желания вернуть себе контроль через чужую жалость. Был только страх, голый, почти детский, тот самый, что она видела в своём видении на танцполе — там, где он, постаревший, с сединой в висках, повторял те же самые слова: «Я её вырою». Только сейчас, без прожитых лет, без всей будущей боли, этот страх был свежим, необработанным, ещё не превратившимся в привычку врать самому себе. Она почувствовала, как у него внутри что-то действительно обрывается, проваливается в пустоту, похожую на эту комнату, — и впервые за долгое время это ощущение не вызвало в ней злорадства. И почти одновременно с этим, будто два голоса зазвучали в унисон, она почувствовала и другое — то, что шло уже не от Андрея, а изнутри, от Киры. Это была не обида или злость, которую Лена ожидала, не та привычная, годами копившаяся обида. Это была тоска — тихая, безответная, направленная не на этого мужчину, сидящего на полу около её ног, а на того, кем он мог бы стать, если бы хоть однажды выбрал её по-настоящему, без оглядки на кресло, на собственное отражение в чужих глазах. Кира внутри неё не хотела мстить. Она хотела, чтобы было по-другому. Чтобы эта пустая квартира не была финалом, а чтобы он однажды просто остался — без причины, без выгоды, без страха. От этой смеси — его настоящего страха и Кириной невозможной, безответной нежности — у Лены перехватило дыхание так, что ей пришлось на секунду отвести взгляд, чтобы он не увидел, как дрогнуло её лицо. Она физически ощутила, как внутри неё что-то тянется к нему — не желание, не привязанность, а простое человеческое сожаление о том, что два человека, способных, видимо, любить, так и не научились делать это правильно ни сейчас, ни, судя по всему, по её видению, через много лет. — Андрюша, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем она сама ожидала, без той стальной нотки, которую носила последние дни как броню. — Я верю тебе... знаю, и тебе больно. Он поднял на неё взгляд — быстро, удивлённо, будто не ожидал такой интонации после всего, что между ними произошло за эти дни, да и за всю эту жизнь. — Тогда почему ты так со мной? — спросил он тихо, и в этом вопросе не было обвинения, было только настоящее непонимание человека, который впервые в жизни не знает, как удержать то, что ускользает у него из рук. Лена помолчала, чувствуя, как Кира внутри неё сжимается в ожидании ответа — будто от того, что она сейчас скажет, зависело что-то важное, что-то, что нельзя будет повторить дважды. — Потому что мне жаль тебя, Андрей, — сказала она наконец, и эти слова дались ей тяжелее, чем любая колкость, которую она бросала ему все эти дни. — Жаль не потому, что ты слабый. А потому что ты только сейчас, когда уже поздно, начинаешь чувствовать что-то настоящее. И я не могу позволить себе ждать, пока ты научишься чувствовать это вовремя. Он опустил голову, и плечи его дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы Лена это увидела. И она почувствовала, как где-то внутри Кира тихо, без слов, прощается — не с ненавистью, не с любовью, а с тем самым сожалением, которое не лечится временем, а просто остаётся в теле, как старый шрам, который иногда напоминает о себе при смене погоды. Лена пустила слезу, не сдерживая её, и спустилась с коробки на пол, опустилась рядом с ним, обняла его и провела рукой по затылку — медленно, успокаивающе, так, как обнимают не любимого, а человека, которому действительно больно. — Я на тебя так зла и обижена, — сказала она ему на ухо почти шёпотом, повторяя интонации, которые шли откуда-то из глубины, из Кириной памяти, и не вытирая слёз. — Но в то же время люблю тебя. Только я решила наконец закончить то, что не получится. У нас не получится. Не сейчас, не через пару лет — не получится никогда. Мы разные. Он не поднимал головы с её плеча. Она гладила его, успокаивая, и чувствовала, как он напряжён, как будто ждёт продолжения — пощёчины, как вчера, или новой колкости, — а вместо этого она будто снимала рукой его боль и растерянность, не давая им разрастись. — Я решила любить себя, — продолжила она. — А Кира, которая любит себя, не может любить Андрея Жданова. Она может любить или его, или себя. И она наконец выбрала себя. — А Кира любит кого-то другого? — сказал он тихо, не поднимая головы. Она ухмыльнулась — и почувствовала это буквально костями, как что-то острое и узнаваемое. Ревность. — Нет, — ответила она. — Но полюбит, рано или поздно. Или ты хочешь, чтобы я пошла в монастырь? Прямо в этом стрейчевом костюмчике? Он засмеялся — коротко, невольно. — Костюмчик, кстати, тебе подходит. Зря ты говорила, что не идёт. — Зря ты молчал, что подходит. Она отпустила его и пальцем вытерла слезу с его щеки. Улыбнулась. Они смотрели в глаза друг другу. Лена погладила его по голове, смотря в глаза. Они просидели так определённое количество времени, сколько — не скажет никто из них. Он почувствовал её запах, и в голове пролетела одна мысль, за которую он себя тут же отругал. Но Лена её почувствовала... и ухмыльнулась. — Теперь идея с последней ночью, я так вижу, тебе уже не кажется глупой? Он засмущался, опустил глаза — от того, что только подумал об этом, а она произнесла это вслух, будто прочитала прямо у него в голове. — А поздно, — сказала она и ухмыльнулась. — Надо было раньше соглашаться. Он смотрел на неё и понимал, чувствовал, что всё действительно закончилось. От этого было больно, и она ощущала эту боль так ясно, будто она была её собственной. Кира внутри неё болела — по-настоящему, глубоко, — но эту боль немного скрашивало то, что и ему было нелегко её отпускать. — А у тебя уже есть претенденты? — спросил он. — На что? — Она ухмыльнулась. — Свято место пустым не бывает. — Дальше хочешь меня обидеть? Намекаешь на измены? — Нет, что ты. Просто, может, у тебя симпатия... или ты чувствуешь симпатию к себе. Он прикусил губу, и она прищурилась — буквально почувствовала эту мысль, проступившую сквозь его молчание: «Рома что, всё-таки сказал ей?..» Лена округлила глаза, и в этот момент почувствовала, как Кира внутри неё будто получила удар прямо в грудную клетку. — Ты знал, что ли?.. — это сказала уже не Лена. Это был крик самой Киры, вырвавшийся прямо через её голос — не громко, тихо, но отрезвляюще. — О чём знал? — Андрей удивился, и тут же его лицо изменилось. — Он тебе всё-таки признался? Лена почувствовала его раздражение так отчётливо, будто оно было её собственным, и закатила глаза, прижав ладонь ко лбу. — Андрей, ты знал? Ты всё знал? Как давно? — Тогда ещё знал, — сказал он. — И тогда же сказал ему, чтобы даже не мечтал. — А мне почему не сказал? Зачем с ним дружил всё это время? Мы же ему делали больно все эти годы. Растаптывали его чувства. Крутили любовь на глазах у влюблённого человека. — Он мой лучший и единственный друг, Кира. Мне было сложно отказаться от этой дружбы. К тому же мне показалось, что он меня понял. Держать его рядом было надёжнее — так я бы видел, продолжает он думать об этом или нет. Получается, что таки признался. — Нет, — сказала она. — Я тогда сама всё увидела и сказала ему, что между нами ничего не может быть, а он ответил, что мне показалось. И я верила, а потом я поцеловала его в кабинете. — Мне назло, — он закрыл глаза, и она почувствовала, как он сейчас видит самого себя — насквозь, без прикрас. — Неважно, — продолжила она. — Я почувствовала, что он хочет меня. Не только физически. Мы, женщины, чувствуем подобное. Как ты мог молчать, Андрей? — А ты почему не сказала, что догадываешься? — Я не была уверена. К тому же твой лучший друг — думала, оклевещу зря. Что мы за люди. — Нормальные мы люди, — сказал он. — Это он положил глаз на чужую невесту. Он мне твердил, что всё закончилось, а потом спустя годы в кабинете ответил тебе на поцелуй. Я понял, что у него ничего не прошло, как он мне говорил много лет назад. — Я тогда ещё не была твоей невестой, Андрей. Она почувствовала его мысль так же ясно, как если бы он произнёс её вслух: «Он и посоветовал мне жениться, лишь бы ты была счастлива. Хотел дать тебе то, чего ты хотела». Эта мысль ударила одновременно и Лену, и Киру — прямо в сердце, без предупреждения. Лена закрыла глаза и снова на мгновение увидела глаза Олега, а затем тут же распахнула их от внезапного осознания..."Антон тоже знал"... Она прикрыла лицо ладонями. — Так что, Кир, — сказал он, — ты рассмотришь Рому как вариант? — Тебя только это волнует, Андрей? — Нет, не только. Но я ревную. И не знаю, когда перестану. — Учись этому, Андрей, ладно? Я сейчас люблю только себя. А там — кто знает, кто будет рядом. А сейчас нам надо заняться спасением компании. С понедельника за это и возьмёмся. — Ладно. Злишься на меня? — Безумно, — сказала Лена и посмотрела на него, поймав на себе тёплый, но грустный взгляд. — Я понял тебя, — он поцеловал её в щёку и поднялся, помог встать и ей. — А в другую щёчку можно? — он хитро улыбнулся, хотя в глазах у него всё ещё плескалась боль — та же самая, что жила сейчас в глазах Киры. Лена усмехнулась и закатила глаза, цокнув языком. — Ой, Жданов, обойдёшься. Он, как мальчишка, быстро поцеловал её в щёку и направился к двери. На пороге обернулся. — Кира, лучше бы твой новый мужчина был не из компании. Я не знаю, смогу ли видеть тебя с другим. Даже если сам женюсь — не знаю. — Сможешь. Сможешь. Но спасибо за правду. Он вышел, и через пару минут в дверь позвонили рабочие. Когда рабочие забрали все коробки, в квартире осталась только тишина — гулкая, непривычная, отражающаяся от голых стен, которые ещё вчера были заставлены мебелью, а сегодня казались чужими, почти безликими. Лена прошлась по опустевшим комнатам, и шаги её отдавались эхом там, где раньше звук гасился шторами и мебелью. Она подошла к зеркалу, встроенному в стену, — тому самому, с которого совсем недавно сдёргивала плёнку перед танцем, — и аккуратно, почти бережно, накрыла его обратно клеёнкой. Она расправила края так тщательно, будто укрывала не предмет мебели, а что-то живое, что-то, что заслуживало покоя перед долгим расставанием. Она чувствовала, как Кира внутри неё прощается с этой квартирой — не с грустью, не с сожалением, а с тем спокойным принятием, которое приходит, когда человек наконец готов отпустить старое, чтобы впустить новое. Эти стены помнили слишком много слёз, слишком много одиноких вечеров, слишком много ожиданий, которые не оправдались, и теперь, опустевшие, они будто сами вздохнули с облегчением вместе с ней. С чемоданом в руке Лена приехала на съёмную квартиру — небольшую, светлую, с минимальной обстановкой, которая всё же дышала какой-то особой, домашней теплотой. Она прошлась по комнатам, осматривая каждую мелочь — диван у окна, кухню с белыми шкафчиками, спальню с видом на соседний двор, — и начала методично раскладывать вещи по местам, наполняя пустое пространство своим присутствием. И тогда, посреди этих привычных, почти механических действий, на неё вдруг навалилось странное чувство — тревога, не имеющая ни формы, ни причины, ни направления. Она замерла с полотенцем в руках, чувствуя, как внутри что-то сжимается, как будто где-то далеко, вне поля зрения, происходило нечто важное, нечто, что требовало её немедленного внимания, но она не понимала, что именно и куда бежать. Она достала телефон и набрала Валерия. Гудок прозвучал только один раз, прежде чем он ответил. — Леночка, — сказал он, и в самой интонации, с которой он произнёс её имя, чувствовалась мгновенная настороженность, будто он уловил что-то в тишине между гудком и её голосом. — Привет, — выдохнула она. Он почувствовал по этому короткому слову, как она взволнована — это было слышно даже сквозь телефонную трубку, без всякого дара, простой человеческой чуткостью. — Что такое, дорогая? — спросил он мягко. — Я не знаю, как мне реагировать, — сказала она, и голос её дрожал, выдавая то напряжение, которое она безуспешно пыталась удержать внутри. — Мне тревожно. Что-то происходит плохое, не по себе мне. Как мне понять, с кем? Ты ведь знаешь. Она почувствовала его улыбку даже на расстоянии — спокойную, понимающую, ту самую, что появлялась у него всегда, когда он знал больше, чем мог сказать прямо. — Выдохни, — произнёс он тихо. — Валериус... — Выдохни. Она послушалась — глубоко, медленно вдохнула, задержала дыхание на секунду и выпустила его так же медленно, чувствуя, как немного отпускает стянутые плечи. — А теперь бери ключи от машины, садись за руль и езжай, — сказал он. — Куда тебя приведёт волнение — там ты и нужна. Не думай, просто иди. — Ладно, — ответила она, чувствуя, как внутри что-то начинает выравниваться, будто его слова дали этому хаотичному, бесформенному чувству хоть какое-то направление. — Напиши мне СМС или позвони, когда всё решишь. — Если решу. — Нет. Когда решишь. Лена невольно усмехнулась, несмотря на тревогу, всё ещё сидевшую где-то под рёбрами, и убрала телефон в карман. Она сорвалась с места почти инстинктивно, подхватила ключи от машины со стола и направилась к двери, чувствуя, как тревога внутри неё больше не была просто страхом — теперь это было что-то похожее на компас, тянущий её вперёд, к тому, что ещё только предстояло понять.