Вторая попытка — это не подарок, это оружие!

Воскресенье — это особый день. Не выходной в привычном смысле, когда просто не надо никуда идти, а что-то другое, более тихое и более честное. День, когда город как будто выдыхает после субботней суеты и позволяет себе помолчать. Когда люди просыпаются позже обычного, лежат в постели дольше, чем нужно, и думают о том, о чём в другие дни думать некогда. Воскресенье — день раздумий. День, когда всё случившееся за неделю наконец оседает на дно и становится видно, что там на самом деле лежит. У каждого из них это воскресенье прошло по-своему. Рома проснулся рано — непривычно рано для человека, который обычно позволял себе спать до полудня без малейших угрызений совести. Он лежал на спине, смотрел в потолок и думал. Не о Славике — листок с адресом и номером телефона лежал на тумбочке, и Рома видел его краем зрения, но старательно не смотрел прямо. Не об Андрее — вчерашний кулак под глазом уже отцвёл приятной лиловой синевой, и обида давно перегорела в нечто похожее на усталое понимание. Он думал о ней. О том, как она стояла у открытого окна спиной к нему и говорила о душе и фатализме так, будто знала о них что-то, чего не знает больше никто. О том, как она взяла его под руку у выхода из клуба — спокойно, без объяснений, просто взяла, — и как это простое движение задело его сильнее, чем всё остальное за весь вечер. Он лежал и думал, и никак не мог перестать, и это само по себе было для него странным — он давно отвык от женщин, которые не отпускали его мысли на следующее утро. Андрей проснулся в незнакомом номере какого-то отеля — он плохо помнил, как туда попал, зато хорошо помнил, что решил запить горе с той основательностью, которая бывает только у людей, твёрдо убеждённых, что алкоголь помогает. Он лежал поверх покрывала в мятом пиджаке, с телефоном в руке, на экране которого не светилось ничего: ни сообщений, ни пропущенных, — просто пустой экран со временем. Он смотрел в белый потолок и думал о пустой квартире с голыми стенами, о коробках, которые вывезли рабочие, о том, как она танцевала под восточную музыку в стрейчевом костюме, купленном когда-то по ошибке. И о том, что «Никамода» теперь её. Целиком. С его деньгами, его подписями, его гарантиями. Он закрыл глаза и тихо, без злобы, почти с уважением произнёс в потолок одно слово. Слово было нецензурным, но совершенно искренним. У Саши и Кати воскресенье началось с того, что Катя проснулась первой — в семь утра, с острой, мгновенной ясностью сознания, которая бывает у людей, когда они ещё не успели вспомнить, что именно произошло накануне, но уже чувствуют: что-то изменилось. Она лежала неподвижно и слушала, как за стеной тикают часы, и медленно, по фрагменту, складывала картину вчерашнего вечера — дискотека, Андрей у клуба, её собственный голос, говорящий что-то такое, что она никогда раньше не позволяла себе говорить вслух. Потом она осторожно, стараясь не разбудить, повернула голову. Саша спал на животе, лицом к ней, с совершенно безмятежным выражением, которое появляется у людей только в глубоком сне — без иронии, без язвительности, без игры. Просто лицо. Просто человек. Совершенно неожиданно красивый в этой утренней беззащитности. Катя смотрела на него долго — дольше, чем собиралась. Потом осторожно встала, нашла его футболку на стуле, накинула её, прошла на кухню и поставила чайник. Пока вода грелась, она стояла у окна и смотрела на утреннюю Москву — серую, сонную, в низких облаках — и думала о том, что не знает, что будет дальше. И о том, что впервые за очень долгое время её это не пугает. — Ты нашла чай? — послышался из спальни хриплый со сна голос. — Нашла, — ответила она, не оборачиваясь. — Там должен быть нормальный, не пакетики. В верхнем ящике слева. Она открыла верхний ящик слева. Там действительно был нормальный чай — в жестяной банке с китайскими иероглифами. И рядом лежал стикер — явно свежий, приклеенный совсем недавно, написанный быстрым, почти неразборчивым почерком: «Не буди раньше десяти. Я серьёзно». Катя прочитала его дважды. Посмотрела на часы. Потом на стикер. Потом снова на часы. Было половина восьмого. Она тихо улыбнулась и взяла банку с чаем. — Саша, — позвала она. — М? — Уже половина восьмого. Пауза. — Ты жестокий человек, Пушкарёва. Она засмеялась — коротко, удивившись сама себе. А Лена жарила блины. Не потому что планировала. Не потому что была голодна — с утра аппетита почти не было. Просто проснулась, вышла на кухню съёмной квартиры, открыла холодильник — хозяйка предупредила, что оставила продукты, так называемый сервис, — увидела пачку творога, молоко и яйца, и руки сами начали делать то, что умели без всяких инструкций. Смешивать, взбивать, отмерять. Тесто получилось правильным с первого раза — не слишком жидким, не слишком густым, с консистенцией, которую невозможно описать словами, но всегда можно почувствовать. Первый блин вышел комом — как всегда, как у всех, — и она сняла его лопаткой и съела прямо у плиты, стоя, без тарелки, с творогом прямо из пачки. Второй получился как надо — тонкий, ноздреватый, с золотистыми краями. Она стояла у плиты и думала об Олеге. Не так, как думают о том, что нужно решить или понять. Просто вспоминала. И чем дольше вспоминала, тем отчётливее понимала: знаки были всегда. Просто она не умела их читать. Или не хотела. Однажды — ещё до всего, в те годы, когда они просто дружили и это казалось само собой разумеющимся, — он написал ей поздно ночью. Она не спала, готовилась к первому серьёзному интервью с крупным клиентом, нервничала безумно и не могла найти себе места. Антон тогда снова остался у матери — как всегда, с удобным объяснением. Саша была в Германии на стажировке. Родителей она к тому времени уже потеряла. Она была совершенно одна с этой своей тревогой, с будильником на шесть утра и с другим концом города, куда нужно было добраться к девяти. Машины у неё тогда ещё не было. Сообщение пришло около полуночи: «Я заеду за тобой в восемь. Выспись — завтра тяжёлый день». Она написала: «Тебе же в другую сторону. И откуда знаешь?» «Нам по пути. Я хочу открыть новый офис. Антон сказал, что ты будешь добираться одна — тебе завтра нужна поддержка». «Спасибо, Олег». Она потом узнала от Антона, что никакого нового офиса в то время не было. Что он сделал крюк в сорок минут, опоздал на важную встречу и объяснил всем пробкой. Никогда ей об этом не рассказал. Никогда не намекнул. Просто сделал — и всё. Она переложила блин на тарелку и вспомнила ещё одно. Он заболел — гриппом, в начале зимы, один в квартире, потому что от матери он к тому времени уже переехал — слишком властная, слишком много требовала, слишком мало оставляла воздуха. В воскресенье Лена собрала контейнер с блинами, сварила суп, приготовила овощное рагу и куриные котлеты. Они с Антоном приехали проведать его, привезли лекарства. Олег открыл дверь — бледный, с температурой, в старом свитере — и посмотрел на неё так, что она тогда подумала: он смотрит мягко, потому что они с Антоном были единственными людьми в его жизни, которые приехали. Сейчас она понимала, что дело было совсем в другом. Что он смотрел не на них — он смотрел на неё. На контейнер с блинами в её руках. На то, что она помнила, что он любит котлеты. На то, что она вообще помнила. И именно тогда, после того воскресенья, что-то в нём изменилось. Или она начала замечать то, что было всегда, — она до сих пор не могла сказать точно. Он начал подталкивать Антона. Не грубо, не открыто — тонко, почти незаметно. «Поехали на футбол, Лена же занята». «Там будут важные люди, ты не хочешь поехать?» «Давно не были в баре». И Антон ехал. И возвращался с рассветом. И объяснял маминой болезнью, рабочим ужином, старым другом, которого давно не видел. Лена тогда злилась на Олега так, как злятся на человека, которому доверяла и который предал это доверие. Она была уверена, что это он разрушает её брак — намеренно, методично, с какой-то непонятной ей целью. Она приходила к нему в офис со сжатыми кулаками внутри и с ровным лицом снаружи, потому что Антон был рядом и она не хотела скандала. Говорила с ним холодно. Смотрела сквозь него. И каждый раз, возвращаясь домой, ловила себя на том, что ненависть к нему даётся ей с трудом — что за ней нет ничего настоящего, только усталость и обида, которые требовали виноватого. Потому что виноватый был. Но это был не Олег. Антон не хотел быть рядом тогда, когда она начала расти. Ему стало трудно с женщиной, которая развивалась и шла вперёд по жизни — он не хотел быть мужем успешной женщины, которая зарабатывает больше него и знает это. Он хотел жить легко — с друзьями, с выездами, с той свободой, которую имел до свадьбы и которую свадьба, по его молчаливому убеждению, должна была оставить ему нетронутой. Олег был удобным поводом. Удобным маршрутом. Удобным другом, который никогда не отказывал. А Лена была удобной женой, которая работала, содержала семью, оплачивала образование его племянника за границей и по ночам искала в интернете курсы женского обаяния и йогу, потому что была уверена, что это она что-то делает не так. Сейчас, у плиты, переворачивая очередной блин, она думала об этом без злобы. Просто думала. Как думают о давно зажившем, которое уже не болит, но след оставило — тихий, почти невидимый. Она вспомнила, как однажды — в период, когда много работала и готовилась к свадьбе, — Олег случайно оказался рядом с её офисом в дождь. Один зонт на двоих, двадцать минут пешком до метро в сторону, которая была совсем не его. — Я тут был по делам, — сказал он тогда. Она приняла это как объяснение и не думала об этом больше. Сейчас думала. Она вспомнила корпоративный ужин — один из тех, куда Антон пришёл вместе с ней, но исчез через час, и она осталась одна за большим столом среди людей, с которыми не знала, о чём говорить, потому что нервничала — первые крупные клиенты, первый серьёзный контракт, и она боялась сказать что-то не то. Олег пересел к ней без предупреждения, взял её бокал, сделал из него глоток и сказал спокойно: — Так, о чём мы говорили? Будто они говорили. Будто он всё время был рядом. Она тогда просто выдохнула — и разговор пошёл сам собой, потому что он умел создавать вокруг неё ощущение, что всё в порядке, что она не одна, что выдохнуть можно. И зелёный чай с жасмином — каждый раз, когда она приходила в его офис, секретарша ставила перед ней именно его, не спрашивая. Не кофе, не воду — именно её любимый. Секретарша не знала её предпочтений. Это был он. Она вспомнила день рождения Саши — они праздновали за городом, в доме тогдашнего Сашиного парня, с гирляндами по всему саду и музыкой из открытых окон. Лена стояла в белом мини-платье, которое отлично подчёркивало загар — она тогда красилась в блондинку и ходила в солярий, потому что была уверена, что так надо, — поправляла идеально уложенные локоны, падавшие на плечи и блестевшие от огней гирлянды. Она тогда чувствовала на себе взгляд — внимательный, долгий, не такой, каким смотрят просто так, — и, когда обернулась, увидела Олега. Он подошёл и улыбнулся. — Какие ноги. И даже некому забросить их на плечи. Она тогда вспыхнула и ответила достаточно резко — расценила это как издевательство. Он не обиделся. Только чуть улыбнулся краем рта и отошёл. Сейчас она понимала, что он флиртовал. Неловко, почти по-мальчишески, но по-настоящему. Она начала начинять блины сыром — аккуратно, по одному, складывая конвертиком и укладывая в лоток, — и вдруг остановилась с блином в руках. «Как я этого не замечала? Как?» И внутри тихо отозвался голос Киры: «А ты уверена, что не замечала?» Лена замерла. Потому что Кира была права. Не замечала — это неточное слово. Она замечала. Она всегда замечала — просто объясняла каждый раз по-другому. Говорила себе: это дружба, это характер, это просто он такой человек, который делает хорошее и не ждёт ничего в ответ. Она замечала долгий взгляд на дне рождения Саши — и решила, что ей показалось. Замечала, что он всегда оказывался рядом именно тогда, когда ей было плохо, — и называла это совпадением. Замечала, что после каждой их крупной ссоры, после каждого момента, когда она была особенно груба с ним, на следующее утро у двери офиса стоял кофе без записки, — и никогда не спрашивала, откуда. Потому что знала. И не хотела знать. Потому что если признать, что знала, — то нужно было признать и всё остальное. А всё остальное было слишком большим, слишком тяжёлым, слишком разрушительным для той жизни, которую она тогда строила и в которую верила. Она сложила последний блин, закрыла лоток, взяла ключи. Накинула капюшон осенней спортивной куртки, вышла на улицу — в серое, тихое воскресное утро, где пахло мокрым асфальтом и чем-то отдалённо похожим на первый снег, — и села в машину. Лоток с блинами лежал на пассажирском сиденье. Она знала, куда едет. Даже блины уже знали. Она приехала к Валерию с лотком блинов в одной руке и банкой сгущёнки в другой — подняла их обе, когда он открыл дверь, с видом человека, который приготовил аргументы заранее. — Углеводы, — сказала она. — Как тебе? Он улыбнулся — мягко, без слов, в своём неизменном тёмно-синем шёлковом костюме — и отступил в сторону, впуская её. Когда она переступила порог, он поцеловал её в висок — так, как целуют близких, которых долго ждали. — Я только за. Она прошла в комнату и увидела две чистые чашки, уже стоявшие на столе, и ухмыльнулась — коротко, узнавающе. — Ждал. — Ждал, — согласился он без тени смущения, садясь напротив. — Но приятно удивлён, что ты не с пустыми руками. — Это ты ещё не попробовал, — она открыла лоток и придвинула его к нему. — Как попробуешь — будешь умолять меня открыть ресторан. Он взял блин, откусил — медленно, со вниманием, с каким пробуют что-то по-настоящему хорошее, — и прикрыл глаза на секунду. — Как же это вкусно, — сказал он, не открывая глаз. — Слова о ресторане мне сейчас не кажутся преувеличением. — А я говорила, — она улыбнулась — тепло, без усилия, — и сделала глоток чая. Он посмотрел на неё поверх своей чашки — долго, с внимательностью, которая у него никогда не давила и не требовала ничего в ответ, просто видела. — Тебе сложно, — сказал он наконец. Не вопрос. — Больно, — ответила она, не отводя взгляда. — Грустно. Тревожно. Но, знаешь... нормально, что ли. Такое чувство, что это всё становится частью меня — эта тоска, эта боль, эта тревога. Плачу уже меньше, а то ходила, рыдала как дурочка. Она улыбнулась и незаметно смахнула слезу, которая всё-таки успела добраться до края глаза. — Вот я только осознала, — сказала она медленнее, — что я плохой человек. — С этим я не соглашусь, — Валерий покачал головой, и в его голосе не было снисхождения, только простая, прямая уверенность, которая не требует доказательств. — Вчера ты сделала большое дело, Лена. — Я так и знала, что ты знал обо всём, — она усмехнулась. — Ты всегда знаешь. — Она помолчала секунду, глядя в чашку. — Я поняла этой ночью кое-что. Я здесь не для себя. Я здесь для Киры. И это правильно — я не должна мешать свою жизнь с её. — Она подняла глаза. — И ещё я поняла кое-что другое. Она должна была умереть — поэтому я здесь, да? Я должна помочь ей спастись. И если бы Кира умерла — Влад никогда бы не обрёл покоя. Ведь правда? Валерий не ответил сразу. Он взял ещё один блин, обмакнул его в сгущёнку, откусил — и только потом посмотрел на неё с выражением человека, который смотрит на того, кто сам уже почти всё понял и которому осталось сделать последний шаг. — Ты умеешь задавать вопросы, на которые сама же знаешь ответы, — сказал он тихо. — Но ты не скажешь. — Я скажу только то, что ты уже чувствуешь. — Он поставил чашку на стол и посмотрел на неё прямо. — Ты чувствуешь, что идёшь правильно. Это важнее любого моего ответа. — А что будет со мной? — спросила она, и в голосе её не было страха — только усталое, почти спокойное любопытство человека, который уже принял, что некоторых ответов ему не дадут. — Этого я не знаю, — сказал он просто. — Но ты это знаешь. Она долго смотрела на него. Потом кивнула — медленно, как кивают, когда соглашаются с тем, что уже знали. — Но я сейчас о другом говорила, — продолжила она, — когда говорила, что я плохой человек. Она закрыла глаза. — Как я могла не видеть Олега столько времени. И однажды я его так сильно обидела. Она замолчала. Валерий не торопил. Сердце сжалось, и она протянула ему руку — как будто приглашала прикоснуться, потому что сказать это вслух ей сейчас не хватило бы духу.

Антон пропал на неделю. Никто не знал, где он и с кем — ни мать, ни друзья, ни Олег. Лена всю неделю не могла найти себе места, звонила, писала, придумывала объяснения, которым сама же не верила. Спустя семь дней пришло сообщение: «Я поехал на ретрит, буду в понедельник, не ищи». Она прочитала его три раза, потом положила телефон на стол, накинула пальто и пошла в первый попавшийся бар.

Она пила текилу — стопку за стопкой, что было совершенно не в её духе, потому что она никогда не пила текилу, она любила красное вино, но красное вино было для вечеров с Сашей и для хороших ночей, а эта ночь не была хорошей.

— Лен, — услышала она голос у себя за спиной — мягкий, осторожный, знакомый до последней интонации. Рука легла на плечо.

Она отвела плечо и опрокинула ещё одну стопку.

— Ты знал, где он? — спросила она, не оборачиваясь. — Я думала, с ним что-то случилось. Неделю. Что за ретрит, боже. Я похожа на дуру?

— Лен, я сам не знал, куда он поехал. — Олег сел рядом — аккуратно, не вторгаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала, что он рядом. — Ты же видела — я тоже был в панике. Если бы знал — сказал бы.

— Конечно. — Она горько усмехнулась. — Так же, как и год назад, когда он не пришёл ночевать, и ты сказал, что не знаешь, где он. А утром я нашла его во дворе твоего дома, Олег.

— Это другое. Одна ночь — это другое. А здесь неделя — я бы сказал тебе. — Он помолчал секунду. — И тогда, год назад, я хотел тебе кое-что сказать. Тебе давно пора с ним развестись.

— А ты этого и добиваешься, да? — Она наконец повернулась к нему, и в её взгляде было столько всего намешано — боль, злость, обида, текила, усталость от последней недели, — что он не отвёл глаза, просто смотрел в ответ. — Зачем, Олег? Зачем?

Он молчал. И в этом молчании было больше, чем в любом ответе, который он мог бы дать.

— Он не достоин тебя, — сказал он наконец тихо, почти себе. — Даже упавшего волоска с твоей головы не достоин.

— А кто достоин?

Он судорожно сглотнул. Посмотрел куда-то в сторону — секунду, не дольше.

— Не знаю. Найдёшь.

— Ты решил поменять тактику, — усмехнулась она — горько, почти весело. — Сначала подталкивал его к разводу, теперь меня. Не знала бы я тебя — подумала бы, что ты влюблён в Антона.

— Лен...

— Знаешь, а может, мне не разводиться, а отомстить? Саша давно говорит — месть. Может, она права.

— Месть, — повторил он, и рука его накрыла её стопку — аккуратно, без давления, просто накрыла. — Ты не умеешь пить. Хватит. Мне потом другу в глаза смотреть, что его жену от пьянки не остановил.

— А? Другу в глаза? — Она подняла бровь, и в её взгляде что-то сместилось — острое, пьяное и честное одновременно. — Ты любишь текилу?

— С лимоном, — ответил он, не понимая ещё, к чему это идёт.

— С лимоном.

Она взяла дольку лимона со стойки, поднесла её к губам и медленно, не отрывая от него взгляда, выжала сок прямо в рот — так, что капля потекла по подбородку, — и встала, и подошла к нему, и прижала его к барной стойке всем телом, и поцеловала. Крепко, без извинения, так, что он не успел ни удивиться, ни отстраниться. И только сейчас, рассказывая себе эту историю заново через столько времени, она по-настоящему осознала, насколько сильно он ей тогда отвечал. Насколько это не было равнодушием. Насколько это не было случайностью.

Она отстранилась. По щеке потекла слеза — некстати, глупо, по-пьяному честно. Она вытерла его губы своими пальцами — медленно, почти бережно.

— Извини. Боже, Олег, извини. Я очень пьяная.

— Ничего, — сказал он, и голос его был немного хриплым. — Это ты... Я... Давай...

— Я возьму такси. Услышимся.

Она вышла из бара, не понимая толком, как держится на ногах, и села в такси, и смотрела в окно на ночную Москву, и не думала ни о чём — потому что думать было невозможно, слишком много всего случилось за один вечер. Они больше никогда к этому не возвращались. И то, что он ни разу — ни разу за все последующие годы — не уколол её этим, не упомянул, не намекнул, не использовал как козырь в очередной ссоре, поразило её сейчас сильнее всего остального.

В реальность её вернула рука Валерия — он вытер слезу с её щеки так же аккуратно, как делал это всегда, без лишних слов. — Малышка. Ты просто не догадывалась? — Человек отвечал мне на поцелуй, — сказала она тихо. — Столько раз уделял внимание. Был рядом всегда. А я ничего не замечала. — Или не позволяла себе замечать, — поправил Валерий мягко. Не упрёк — просто уточнение. Она подняла на него глаза. — Это разные вещи? — Очень разные, — сказал он. — Не заметить — это когда не видишь. А ты видела. Ты просто решила, что видеть это опасно. Она долго молчала. Потом кивнула — медленно, принимая это. — Но у меня была причина злиться на него, — сказала она. — Он поступал неправильно. Надо было поговорить со мной напрямую, а не толкать его к разводу в обход. — Да, — согласился Валерий просто. — Надо было. Он сделал неправильно. И ты имела право злиться. Одно другому не мешает. Он сел на подлокотник мягкого кресла и обнял её крепче, прислонил её голову к своей грудной клетке. Она не успела ответить — потому что вместо стука его сердца под её щекой вдруг зазвучали голоса. Не извне, не из комнаты — изнутри, откуда-то из того места, где жил её дар.

Голос Олега.

— Тох, тебе домой пора. Тебя жена ждёт.

— Знаю.

— Тох, у тебя жена, о которой все мечтают. Что тебе не так-то?

— Я спрошу, как дела — она ответит, как дела. И спросит у меня о том же. А у меня дела давно такие, что аж гадко. Всё гладко и скучно. Даже нечего жене рассказать.

— Ну, я предлагал тебе открыть что-то вместе. Будешь расти.

— Я не буду брать деньги у жены на бизнес.

— А лучше просто жить за её счёт?

— Олег...

— Ладно. А как же банки?

— Я не буду работать на проценты.

Олег грустно усмехнулся — так же, как грустно усмехнулась сейчас Лена, лёжа на груди у Валерия.

Потом — другой разговор, острее:

— Слушай, раз хочешь гулять — давай разведись. Ну зачем ты за её спиной-то? Она же волнуется.

— Она моя. Я не отпущу её. А это всё просто влечения, не больше. Таких, как Лена, не отпускают. Лучше я не найду.

— Ты циник, Тох. Так нельзя с живыми людьми... Я понимаю — погулял, но хватит. Отпусти её, раз ты настолько полигамен.

— Ты мне будешь говорить о полигамии?

— Я не женат.

— Может, проблема в том, что ты не женат на моей жене?

— Тох, откуда это взялось...

— Есть у меня мысли, что ты подталкиваешь меня к разводу потому, что влюблён в неё до сих пор. Ты же говорил, что всё прошло.

— Мне её по-человечески жаль.

— Ну-ну. Ну-ну, Олег.

Лене стало вмиг холодно, и она крепче прижалась к Валерию.

И тут же увидела — не как воспоминание, а как что-то живое: себя на каталке после аварии, в ярком свете больничного коридора. Сашу — в истерике, крепко держащую её руку. Врачей, которые говорили быстро и двигались ещё быстрее.

В конец коридора на бегу влетел Олег. Он кинулся к каталке и ухватился за вторую руку.

— Саша, что с ней? Что с ней?

— Авария, — выговорила Саша сквозь слёзы. — Машина... её сбила машина, Олег...

Он отпустил её и рванул к врачам — так, как рвутся к людям, когда не остаётся ничего другого.

— Скажите мне, что с ней. Скажите мне.

— Успокойтесь. Ей нужна экстренная помощь. Пожалуйста, отойдите.

Каталку увезли за двойные двери, и он остался в коридоре — один, с Сашей, которая плакала у стены, — и ходил, держась за голову, от одного конца коридора до другого, снова и снова, как ходят люди, которым нельзя остановиться, потому что, если остановиться, станет ещё хуже. Он был бледным. Он был совершенно один в этом своём ужасе — без права на него, без объяснения врачам, кто он такой и почему стоит здесь, без возможности войти за те двери и быть рядом.

А потом появился Антон.

Он вбежал — взволнованный, растрёпанный, ещё не понявший толком, что произошло.

— Что такое? Что с Леной?

Олег обернулся — и прежде чем Саша успела что-то сказать, он уже был рядом с Антоном, и схватил его за воротник, и ударил — раз за разом, с долго сдерживаемой силой.

— Я не знаю как, но уверен — это ты виноват. Всё плохое в её жизни было из-за тебя. Всё.

Саша бросилась разнимать — сама в слезах, сама едва держась на ногах, — и они стояли так, все трое, в больничном коридоре под белым светом, и Лена видела это и чувствовала это так ясно, будто сама стояла там.

Она открыла глаза и посмотрела на Валерия. — Теперь я ещё больше убеждена в том, что я плохой человек. — Нет, девочка моя, — сказал он, и рука его спокойно легла ей на волосы. — Ты просто не позволяла себе видеть то, что видела. Это не одно и то же. — Он ждал, — сказала она тихо. — Столько лет ждал. А я... — А ты жила, — перебил он мягко. — Ты не обязана была знать. Ты не обязана была угадывать. И то, что ты хочешь сейчас его обнять, — это не вина. Это понимание. — Он чуть приподнял её подбородок, чтобы она посмотрела на него. — Он заслужил, на самом-то деле. — Почему тебе так одиноко, Валериус? Она подняла голову с его груди и увидела в его глазах то, что видела всегда — с первого момента их встречи. Боль. Не острую, не свежую. Он не ответил сразу. Посмотрел куда-то мимо неё — туда, где не было ничего, кроме стены с полкой ароматических палочек, — и молчал достаточно долго, чтобы она поняла: он не уходит от вопроса, он просто выбирает, сколько позволить себе сказать. — Ты знаешь, сколько людей я провёл за всё это время? — спросил он наконец тихо, почти себе. — Нет. — И я не знаю, — он чуть покачал головой. — Перестал считать очень давно. Они приходят — каждый со своей историей, со своей болью, со своей запутанной дорогой, которую им нужно распутать. Я помогаю. Они уходят туда, где должны быть. — Пауза. — А я остаюсь. — Всегда? — Всегда. Лена смотрела на него и чувствовала то, что он не говорил вслух, — не как дар, а просто как человек, который слушает внимательно. За этим «всегда» было столько, что слово казалось слишком маленьким для того, что оно несло. — Как ты стал таким? — спросила она. — Ты же не всегда был проводником. Ты был кем-то до этого. Он посмотрел на неё — с выражением человека, которого давно не спрашивали о чём-то важном. — Был, — сказал он просто. — Расскажи. Он встал, подошёл к окну — то же движение, которое она уже видела раньше, когда ему нужно было собраться с мыслями. Постоял. Потом вернулся и сел рядом с ней, на подлокотник — ближе, чем обычно. — Очень давно, — начал он, и голос его стал немного другим — тише, ровнее, как будто он читал текст, который выучил наизусть, но давно не произносил вслух, — я был обычным человеком. Не здесь. В другом месте, в другом веке. С матерью, с домом, с жизнью, которая казалась мне целой. — А потом? — А потом я умер, — сказал он так просто, будто говорил о погоде. — Не трагично. Просто умер — как умирают все люди, неожиданно для самих себя, посреди обычного дня. И оказался между. — Между чем? — Между тем, что было, и тем, что должно было быть дальше. — Он помолчал. — Большинство людей в этом состоянии не задерживаются. Они идут дальше — туда, куда положено. Но я увидел кое-что, пока был между. Увидел другую душу, которая тоже заблудилась. Которая не знала дороги. И я пошёл за ней — не потому, что понимал, что делаю, а просто потому, что не мог иначе. Провёл её. Нашёл дорогу для неё — и в этом процессе нашёл дорогу обратно для себя. — Обратно — это сюда? В жизнь? — В жизнь, — подтвердил он. — Но уже другую. Уже с этим знанием внутри. С этой способностью. — Он посмотрел на свои руки — спокойно, без драмы. — Я вернулся. Прожил ту жизнь до конца. Умер снова. И снова оказался между — но на этот раз я уже знал, как это работает. И снова нашёл заблудшую душу. И снова провёл её. И так — много раз. Очень много. Пока однажды не понял, что я уже не умираю так, как умирают люди. Что я просто продолжаю идти. Из одного века в другой. Из одного места в другое. Лена слушала, не перебивая. За окном что-то прошуршало — ветка, птица, просто ноябрьский воздух, — и снова стало тихо. — А другие проводники есть? — спросила она. — Есть, — сказал он. — Но мы не пересекаемся. У каждого свои заблудшие, свои дороги, свои места. Это не компания, это не сообщество. Просто каждый идёт своим путём. — Поэтому ты один. — Поэтому я один, — согласился он, и в этих словах не было жалобы — только констатация, давно принятая и давно перегоревшая. — Те, кого я провожу, уходят. Всегда. Это смысл моей работы — помочь им вернуться туда, где они должны быть. И каждый раз это правильно. Каждый раз я знаю, что сделал то, что должен был сделать. — Пауза. — Но они уходят. А я остаюсь. Лена смотрела на него долго, не говоря ничего. Потом тихо спросила: — Тебе когда-нибудь было не одиноко? Он не ответил сразу. Пауза была короткой, но ощутимой — как секунда, когда человек решает, говорить правду или нет. — Было, — сказал он наконец. — Давно. Очень давно. — И? — И прошло, — сказал он просто. — Как всё проходит. Она почувствовала, что за этими тремя словами стоит что-то огромное — что-то, о чём он не скажет сейчас, может быть, никогда, а может быть — когда придёт время. Она не стала спрашивать дальше. Просто положила голову обратно к нему на грудь и сказала: — Ты не одинок сейчас. Пока я здесь. Он ничего не ответил. Только рука его снова легла ей на волосы — медленно, бережно. — Знаю, — сказал он наконец почти неслышно. — Пока ты здесь — знаю. Арабская мелодия зазвучала откуда-то — тихо, едва различимо, как всегда появлялась именно тогда, когда Лена меньше всего ожидала. Она закрыла глаза и слушала её, и чувствовала, как что-то в этой мелодии щемит — не больно, а так, как щемит что-то давно знакомое, о чём не помнишь, но узнаёшь. — Валериус, — тихо сказала она. — Да, Леночка. — Почему эта музыка всегда здесь? Он помолчал совсем чуть-чуть — секунду, не больше. — Она была здесь всегда, — сказал он. — Просто не все её слышат. — А я слышу. — Да, — сказал он, и в его голосе было что-то очень тихое и очень старое. — Ты слышишь. Она не спросила почему. Он не объяснил. И оба они остались так — она с головой у него на груди, он с рукой в её волосах, и арабская мелодия звучала между ними, лёгкая и непонятная, пахнущая чем-то, чему не было названия в этом веке. Все считают понедельник грустным днём. Буквально все — кроме тех, кто в понедельник не работает. Сколько раз ты слышала: «Начну новую жизнь с понедельника»? Миллион раз люди начинали заниматься спортом с понедельника, садились на диету, решались наконец сказать шефу, что уходят, позвонить той, которой не звонили три года, — и всё с понедельника, только с понедельника, потому что понедельник был удобен своей иллюзией чистого листа. Он был прекрасен своим началом. И тяжёл своей судьбой — потому что большинство этих понедельников заканчивались ровно там же, где начинались. Но этот понедельник в «Зималетто» запомнят надолго. Лена вышла из машины ровно в девять — ни минутой раньше, ни минутой позже — и на секунду остановилась у входа в здание, поправив ремешок сумки на плече. На ней было длинное чёрное пальто с широкими плечами и поясом, затянутым так, что силуэт читался безупречно — строго, без единой лишней детали. Под пальто — костюм цвета глубокой сливы, жакет с острыми лацканами и прямые брюки со стрелками, которые делали её ноги бесконечными. Каблуки — высокие, тонкие, с характерным звуком на мраморном полу, от которого люди инстинктивно поднимают голову. Волосы уложены так, что казались небрежными, но эта небрежность явно стоила времени и внимания. Никаких лишних украшений — только тонкая золотая цепочка у ключицы и часы на запястье, достаточно дорогие, чтобы это было заметно, и достаточно сдержанные, чтобы не кричать об этом. Помада — тёмно-красная, уверенная, из тех, которые наносят не для того, чтобы понравиться, а для того, чтобы запомниться. Лифт открылся на нужном этаже — и она вышла из него в тот самый момент, когда весь офис, казалось, замер на полувдохе. Женский совет у бара навострил уши. У ресепшена стояли Андрей и Рома — друг напротив друга, с напряжением между ними, которое бывает у людей, у которых есть незакрытые вопросы и слишком мало пространства, чтобы их не замечать. Они оба тоже повернули головы. Лена улыбнулась — широко, легко, с совершенной безмятежностью человека, которому абсолютно нечего бояться. — Доброе утро. Дивное утро у нас, ребята. И в ту же секунду за окном ударила молния — резкая, белая, неожиданная для ноябрьского утра, так что несколько человек в офисе буквально вздрогнули, и кто-то у бара тихо охнул. Лена даже не моргнула. Она закинула сумку на плечо, придерживая ремешок одним пальцем, небрежно, как держат вещи люди, которым не нужно ничего доказывать, — и пошла через офис от бедра. — За работу, ребята, — сказала она, не замедляясь и не повышая голоса, — мама уже пришла. Она подошла к Андрею и Роме и остановилась между ними — совершенно спокойная, с выражением лица, которое у неё бывало в самые важные моменты: закрытое, точное, не оставляющее пространства для сомнений. — Мальчики, — сказала она, чуть понизив голос, — пройдём. Надо поговорить. Их ждало кое-что страшнее любого скандала и любой молнии за окном. Их ждала Лена-босс. Те, кто работал с ней в её компании, знали это состояние хорошо — и побаивались его не потому, что она кричала или угрожала, а именно потому, что не кричала и не угрожала. Она просто входила в комнату вот так — с этой улыбкой, с этой походкой, с этим голосом, от которого что-то внутри понимало: сейчас будет разговор, после которого всё изменится, хочешь ты того или нет. Она была из тех людей, которые не берут офис штурмом — они просто входят, и офис уже их. Сейчас она вернулась в свой прайм. И «Зималетто» этого ещё не знало — но уже чувствовало. Они пошли за ней — оба, молча, с видом людей, которых ведут туда, куда они не особенно хотят идти, но понимают, что выбора нет. Рома — чуть позади, наблюдает и пока не вмешивается. Андрей — рядом, с напряжённостью в плечах, которая бывает, когда человек заранее готовится к разговору, но не знает, с какой стороны прилетит. Женский совет у бара проводил их взглядами — молча, не дыша. Лена открыла дверь переговорной и жестом пригласила их войти. Мужчины зашли следом, и она буквально спинным мозгом почувствовала электричество между ними — тихое, почти неслышное напряжение двух людей, которые не смотрят друг на друга именно потому, что слишком хорошо знают, на что смотрят. Закрыла дверь. Сняла пальто, перекинула его через спинку кресла во главе стола — и села так естественно, будто именно это место всегда и было её. — Тут надо сделать ремонт. Как-то тяжело дышать. — Я вижу, ты очень загорелась идеями ремонта, Кир, — произнёс Андрей, садясь по левую руку. — Тебе всё мешает. — Да, — согласилась она. — Если нет воздуха — я задыхаюсь. Будь то квартира, офис... или отношения. Она ухмыльнулась — коротко, без злобы — и достала из сумки папку. Рома молча сел по правую руку, и в этой рассадке — она во главе, они по бокам — было что-то, что ни тот ни другой не прокомментировал, но оба почувствовали.

Прежде чем начать, она позволила себе одну секунду.

Кухня съёмной квартиры. Один свет над столом. За окном ноябрьская темнота. Она сидела на полу, прислонившись спиной к шкафчику, с бокалом саперави в руке — тёмного, почти чёрного, её любимого. И Кира внутри неё — молчаливая, сосредоточенная, не торопящая. Они сидели так долго, эти двое в одном теле, — и думали. Не спорили. Просто думали. И в какой-то момент мысли стали общими — как становится общим воздух в маленькой комнате, когда долго сидишь в тишине.

Продай дома, — думала Лена. — Возьми акции. Спаси компанию.

Это правильно, — ответила Кира. — Это единственный способ.

А Марго, — добавила Лена, и в этой мысли не было ни злобы, ни торжества — только холодная, точная ясность. — Марго поплатится.

Кира ответила тем тёплым, почти благодарным ощущением, которое было лучше любых слов.

Они приняли это решение вместе — молча, в два часа ночи, на кухне съёмной квартиры с одним светом над столом.

Лена открыла первый лист. — Показ через две недели. Коллекция готова. Кредиты под неё взяты и висят на «Никамоде», а «Никамода», как вы оба знаете, сейчас полностью в моём управлении. — Она говорила ровно, без лишних интонаций — просто факты, один за другим. — Если показ провалится или пройдёт средне — денег от продаж не хватит на погашение даже первого транша. Акционеры узнают о кредитах. Репутация компании упадёт. И дальше по списку. — Мы это знаем, — сказал Андрей. — Знаете, — согласилась она с интонацией, которая была острее любой прямой колкости. — Как хорошо. А я-то думала, вы вообще забыли, что цифры считать надо. Поэтому я не буду тратить время на объяснение проблемы. Я скажу вам, что я сделаю. Она перевернула первый лист. — Я продаю загородный дом. С большим участком, который я покупала с определённой мечтой. Этой мечты больше нет. Значит, и дома больше не нужно. И виллу в Испании — она досталась мне по наследству от родителей, я её давно не видела. Сделки закроются до конца месяца — агент уже в курсе. Вырученная сумма идёт в «Зималетто» — лично от меня, как от акционера Воропаевой, которая вкладывает личные деньги в семейный бизнес. Тишина. Андрей смотрел на неё так, будто не сразу понял, что именно услышал. Потом — понял. — Это твои дома, — произнёс он, и в его голосе не было злости — только растерянность. — Вилла — это наследство твоих родителей. — Я знаю, что это, — перебила она тихо, без резкости. — Именно поэтому могу это продать. Это семейный бизнес, Андрей. Наших отцов. И я не собираюсь смотреть, как он падает. Он открыл рот — но она продолжила, не давая вставить слово. — Взамен я прошу следующее. — Она перевернула второй лист. — Первое: ты передаёшь мне свои акции. Все десять процентов. Это юридически чистое обоснование того, что личные деньги акционера Воропаевой вошли в компанию не как благотворительность, а как инвестиция с реальным весом. Ты получаешь живые деньги прямо сейчас. Я получаю твои акции. Это честная сделка. — Второе. — Она не остановилась. — Два фирменных магазина — на Арбате и на Кузнецком — переходят в мою личную собственность. Компания продаёт их мне по рыночной цене из тех же денег, которые я вкладываю. Магазины продолжают работать как всегда — просто собственник другой. Это мой физический актив в этом бизнесе помимо акций. Рома медленно выдохнул — едва слышно, но она заметила. Андрей смотрел на неё долго. — И третье, — сказала она. — Сегодня утром я завтракала с Маргаритой. Андрей замер. — Ты говорила с мамой? — Да. Потому что ты бы сам не решился. — Она посмотрела на него без упрёка, просто констатируя. — Ты даже не представляешь, на что она способна ради тебя, Андрей. Это твоя главная слепая зона. — Пауза. — Я объяснила ей ситуацию. То же, что говорила Саше: что это способ спасти компанию, что всё наладится, что я готова пожертвовать своими владениями. И что по документам выгоднее, если ты входишь в сделку с более весомой долей, а не с десятью процентами. Она согласилась передать тебе тринадцать процентов своих акций — оставила себе два для видимости. Она хочет, чтобы её сын не остался ни с чем. И понимает, что лучший вариант для чужих глаз — передача твоих акций мне, а не появление «Никамоды» на горизонте. Андрей смотрел на неё — и в его взгляде что-то медленно менялось. — То есть она передаёт мне акции, чтобы я потом продал их тебе. — Она передаёт тебе акции, чтобы ты не остался ни с чем, — поправила Лена ровно. — Ты продаёшь мне свои акции — те, что у тебя были изначально. Что ты делаешь с материнскими после — это твоё решение. Я не указываю. Вслух она произнесла именно это. Не больше. — Твоё имя остаётся на двери, — продолжила она. — Президент компании — ты. Лицо бренда, переговоры, представительство — всё твоё. Через полгода компания в плюсе. Павел доволен. Акционеры довольны. История красивая. — Она закрыла папку. — Это честная сделка, Андрей. Учитывая, что я продаю дом, где мечтала растить детей, и виллу, которую мне оставили родители, — более чем честная. Он долго молчал. Смотрел на стол. Лена чувствовала его через дар — не злость, не сопротивление, а растерянность и облегчение человека, которому наконец сказали, что делать. — Как объясним всем? — Акционер Воропаева вложила личные деньги в компанию и получила долю пропорционально вложению, — ответила она ровно. — Стандартная операция. Никто не придерётся. — А папа? — Узнает через полгода. Когда компания будет в плюсе, и объяснять будет гораздо проще, чем сейчас. Маргарита держит это до тех пор — это её обязательство, она его приняла. — А Саша? — Саша устроит фейерверк, когда узнает, — согласилась она с лёгкой усмешкой. — Но попозже. Сашу я беру на себя. Андрей посмотрел на неё долго — с выражением человека, который видит кого-то по-настоящему впервые, хотя знает давно. — Ты всё продумала. — Да, — подтвердила она. — Потому что кто-то должен был. Пауза. — А если я откажусь? — спросил он тихо. Не с вызовом — просто чтобы знать. Она посмотрела на него прямо, без злобы. — Тогда рискуешь. Ставишь всё на кон, ждёшь результатов коллекции — и кто знает, какими они будут. И помни — о «Никамоде» уже знают очень много людей. Не знают только Кристина и Павел. К тому же в «Вестнике» написали, что «Зималетто» — банкрот. Ты понимаешь, чем это грозит? Тишина. Андрей смотрел на стол. Потом на Рому — тот ответил ему взглядом, в котором не было совета, только спокойное понимание: решение уже принято, просто он ещё не произнёс его вслух. — Дай мне подумать, Кира. — Ответ мне нужен до завтрашнего утра. Она встала, взяла пальто. На секунду остановилась у двери — спиной к ним. И вот тут она почувствовала всё сразу — не по отдельности, а одним плотным потоком. Андрей думал о вилле в Испании, которую она никогда особо не видела, но всегда называла родительской, — и о том, что она продаёт это так спокойно. В его мыслях было столько вины, что она почти физически почувствовала её вес. Рома думал о другом. Он смотрел не на дверь, а на неё, и в нём было то тихое, внимательное сочувствие, которое она уже научилась узнавать, — появлявшееся именно тогда, когда все остальные смотрели куда-то ещё. А Кира внутри неё молчала. Думала о Марго. О том, что та сидела напротив неё сегодня утром с чашкой кофе и улыбалась. Радовалась тому, насколько будущая невестка молодец — насколько готова пожертвовать всем ради её сына. Она даже подумать не могла, что через полгода это кресло Андрею придётся оставить — потому что Павел не простит сыну предательства. А предательством для него будет именно это: что сын отдал контроль над семейной компанией, не спросив отца. Марго думала, что помогает. Она помогала — только не так и не тому, кому собиралась. Лена повернулась к ним. — С сегодняшнего дня работаем по плану Кати. Оба вы мне нужны в форме. Договорились? — Договорились, — сказал Рома. Андрей кивнул. Она вышла. Шла к своему рабочему месту и чувствовала — не торжество, а удовлетворение. Тихое, рабочее, без лишнего шума. Примерно то же самое, что чувствуешь, когда начинаешь приближаться к решению сложной задачи. Лена толкнула дверь мастерской и остановилась в проёме. Милко сидел за столом с шёлковой повязкой на лбу — бледно-сиреневой, явно чьей-то, явно позаимствованной в порыве отчаяния — и смотрел в эскизы с видом человека, которого жизнь несправедливо обидела. Рядом стояла початая чашка кофе, стопка бумаг с карандашными пометками и маленький флакон мигреневых капель. Лена ухмыльнулась. Прислонилась плечом к косяку и несколько секунд просто смотрела — на него, на эскизы, разложенные по столу, на то, что в гламурные нулевые считалось высокой модой. Подумала мимоходом, что стиль Кати Пушкарёвой до её преображения и то был бы поинтереснее иного наряда с показа в стиле "Викуси Колочковой". Потом отогнала эту мысль и вошла. — Милко. Почему тоскуем? — Кирочка. Девочка. — Он протянул руку — по-детски, как тянут, когда очень устали и очень хотят, чтобы кто-то просто был рядом. Лена взяла его за руку. Дар сработал сразу — мягко, без усилия. Внутренний конфликт — острый, настоящий, накопленный не за один день. Проблемы с молодым человеком — что-то давнее, незакрытое, о чём он не говорит вслух. Желание уехать в отпуск. Мысль о том, чтобы перекрасить волосы, — иррациональная, но упрямая, из тех, что появляются, когда всё остальное зашло в тупик. И под всем этим — тихая, тёплая, совершенно отдельная тоска по дому. По маме. По Сербии. Лена немного смягчилась. — Я устал, — сказал он. — Очень устал. А твой жених заставляет делать ещё одну коллекцию — мы эту ещё не выпустили, а он уже о новых эскизах говорит. — Он посмотрел на неё с видом человека, у которого закончились все внутренние резервы. — Я художник, Кирочка. Не конвейер. — Мой сладкий. — Она погладила его по голове — медленно, как гладят уставших людей и котов, без разницы, — и он, совсем как кот, склонил голову ей на плечо и потёрся. Она помассировала ему висок — аккуратно, большим пальцем — и он закрыл глаза и выдохнул. — Слушай, — сказала она. — Я после выпуска коллекции хочу съездить в Сербию. На недельку. Думаю, нам надо там открыть магазин. Поедешь со мной — покажешь мне Сербию. Он поднял голову. Посмотрел на неё. — Правда? — сказал он. — Ты серьёзно? — Более чем. — А твой отпустит? — А мы его не спросим, — ответила она. Милко издал звук — что-то среднее между смехом и всхлипом — и кинулся её обнимать. Порывисто, по-детски, так, как обнимают, когда очень давно не обнимали ничего хорошего. Она обняла его в ответ — крепко, без слов — и, когда положила руку ему на голову, почувствовала через дар то одно, что пробилось сквозь всё остальное — сквозь усталость, и мигрень, и конфликты, и эскизы. Тихое, тёплое, совершенно детское: я увижу маму. Лена закрыла глаза на секунду. Подержала это внутри. — Увидишь, — сказала она тихо. Вслух. Он не знал, что она это почувствовала — просто услышал слово, и этого хватило. Лена шла по коридору с папкой под мышкой и кофе в руке — по-деловому, без лишней спешки. Обычно Кира не позволяла себе пить кофе на ходу — не по-аристократически, не по-воспитанному. Для Лены же не существовало понятия «что подумают люди» — она была воспитана, но не сдержана чужими взглядами, и именно поэтому шла по коридору «Зималетто» с кофе в руке совершенно спокойно. А Кира внутри неё при каждом таком маленьком бунте испытывала что-то похожее на тихую, почти детскую радость — как будто кто-то наконец разрешил ей то, что она всю жизнь запрещала себе сама. Она повернула за угол — и увидела картину, почти что номинированную на премию «Малина». Дарья — новая модель, взятая для показа буквально на прошлой неделе, — стояла у окна в конце коридора и разговаривала с Ромой. Говорила она мало. В основном смотрела на него так, как смотрят на что-то очень красивое в витрине магазина, — с внимательностью, которая не требует слов и не претендует на скромность. Рома что-то объяснял ей про расписание примерок, она кивала, не слушая ни единого слова. Лена остановилась. Почувствовала это раньше, чем успела понять, что именно, — лёгкое, острое, совершенно неуместное раздражение, которое поднялось откуда-то снизу и оказалось неожиданно горячим. Она нахмурилась. Посмотрела на Дарью. На Рому. Снова на Дарью. И тут Кира внутри неё сделала то, что можно было бы назвать фырканьем, — если бы это было слышно вслух. Лена почувствовала Дарью так ясно, будто та говорила вслух: восхищение, лёгкий трепет, женское «вот это да» при виде мужчины определённого типа — уверенного, красивого, с небрежностью в движениях, которая достаётся людям от природы, а не от старания. Дарья была влюблена — не глубоко, не трагично, а именно так, как влюбляются в первые две недели знакомства: легко, приятно, без последствий и без особых планов на будущее. «Понятно», — подумала Лена. Потом почувствовала Рому. Он объяснял расписание — это правда, это было в его словах и интонации, — но краем внимания он чувствовал что-то ещё. Девушка смотрела на него не так, как смотрят, когда слушают про примерки. Он это знал. Такие люди чувствуют подобное раньше, чем оно оформляется в слова. И от этого знания у него внутри было лёгкое, почти мальчишеское удовольствие — просто лестно, просто так, без лишнего значения. «Очень понятно», — подумала Лена уже без кавычек. И тут она осознала кое-что ещё. Раздражение, которое поднялось в ней несколько секунд назад, — оно было Кириным. Тёплое, острое, абсолютно иррациональное чувство, которое не спрашивает разрешения и не объясняет себя. Что это было — задетое самолюбие, инстинкт собственницы или что-то более простое и более честное, — непонятно. Но оно было. И оно было настоящим. «Это ревность», — додумала Лена, и от этого осознания ей стало одновременно смешно и неловко. Смешно — потому что они обе, два взрослых женских сознания в одном теле, только что отреагировали на улыбку модели как на личное оскорбление. Неловко — потому что ни одна из них не могла внятно объяснить зачем. Она сделала глоток кофе, поправила папку под мышкой и пошла дальше — чуть быстрее, чем нужно. Проходя мимо них, она позволила себе одну вещь — совершенно случайно, абсолютно непреднамеренно посмотрела на Дарью так, как смотрят на человека, которого только что заметили и немедленно классифицировали. Не враждебно. Просто — исчерпывающе. Взгляд длиной в полторы секунды, говоривший примерно следующее: вижу тебя, оценила, всё понятно. Дарья улыбнулась ей — немного растерянно. Лена улыбнулась в ответ — тем особым, безупречно вежливым образом, который в переводе с корпоративного на человеческий означал: «Я тебя вижу, дорогая, и удачи тебе в этом увлечении». Рома посмотрел на Лену. Потом на Дарью. Потом снова на Лену — и в его взгляде мелькнуло что-то, что она поймала через дар раньше, чем увидела глазами. Он заметил. Он понял. И это понимание — что Кира только что приревновала, пусть и коротко, пусть и на полторы секунды — вызвало у него внутри что-то неожиданно тёплое. Почти радостное. Он даже засомневался — не может быть, показалось. Но нет. Не показалось. Он немедленно спрятал это за совершенно невозмутимым выражением лица. Но она уже почувствовала. Лена свернула за угол — и чуть ускорила шаг, потому что улыбка, которая поднималась изнутри, была слишком широкой для офисного коридора. Кира внутри неё демонстративно молчала — с тем молчанием, которое бывает у людей, когда они точно знают, что их молчание красноречивее любых слов. — Ни слова, — произнесла Кира внутри — первой, что само по себе было показательно. — Я ничего не говорю, — ответила Лена. Пауза. — Ты его приревновала, красавица, — всё-таки сказала она — с интонацией, с которой говорят очевидные вещи людям, которые отказываются их признавать. — Не говори такого. Чего мне ревновать Рому? — Рому, — повторила Лена. — Не Малиновского. Уже Рому. Внутри Киры что-то дёрнулось — не злобой, не отрицанием, а острым, смущённым чувством, которое бывает, когда тебя поймали на чём-то, о чём ты сама не готова была думать вслух. — Это был профессиональный взгляд, — сказала она наконец. — Я оценивала модель. — Кира. — Что? — Ты оценивала модель взглядом, который в этой компании обычно применяют в совершенно других обстоятельствах. Долгая пауза. — Он заметил, — добавила Лена тихо. — И обрадовался. Я почувствовала. Он даже сам не поверил — думал, показалось. Кира внутри неё помолчала. Потом: — Ну и что. Он всегда был таким. Любое внимание ему приятно. — Нет, — сказала Лена просто. — Это было другое. Это было именно потому, что ты. Я почувствовала разницу. Ещё одна пауза — длиннее предыдущих. — Представь себе на минутку, — произнесла наконец Кира, и голос её внутри был тихим и очень серьёзным. — Я только что рассталась с Андреем. Ещё не отпустила его полностью. И ты предлагаешь мне думать об отношениях с человеком, который очень на него похож характером. Я сходила с ума от ревности больше десяти лет, Лена. Больше десяти. Мне ещё раз подписаться на это? Лена почувствовала эти слова не как мысли — как что-то живое и настоящее. И удивилась — не тому, что Кира так думает, а тому, как ясно она это слышит. Раньше она чувствовала её эмоции, улавливала обрывки фраз, ловила настроения. А сейчас — прямой разговор, голос, интонация, всё. Это началось после вчерашнего вечера — после того, как они вместе приняли решение про компанию за бокалом красного вина на кухне съёмной квартиры. Что-то между ними сдвинулось — стало ближе, честнее, прямее. Второе, что она заметила, — и это не удивило, а порадовало, — то, что Кира сказала «ещё не отпустила». Не «люблю». Не «не могу без него». А «ещё не отпустила» — что само по себе означало, что процесс идёт. Что конец есть. Что она это признаёт. И третье — то, что она вообще рассматривала Рому как вариант. Пусть с оговорками. Пусть со страхом. Но рассматривала. Это уже кое-что. — Знаешь что, — сказала Лена, открывая дверь своего кабинета, — бабника не перевоспитать, это правда. Но ты же знаешь другое. — Что? — Лучше быть любимой, чем любить. — Она поставила кофе на стол, положила папку, села. — Кто знает, каким он будет в отношениях. Антон не был бабником, когда я за него выходила, — стал потом. Маленький обиженный мальчик, которому было мало. А эти двое — кто знает. Может, всё будет совершенно иначе. Кира внутри неё молчала. Но молчание это было другим — не сердитым, не защитным, а тихим и немного задумчивым, с каким слушают то, что не хотят слышать, но что звучит слишком разумно, чтобы отмахнуться. — Просто подумай об этом, — добавила Лена, открывая ноутбук. — Не решай. Просто подумай. А я тут документы просмотрю, пока ты думаешь. «Он обрадовался», — повторила она внутри — уже не дразнясь, просто так, чтобы оставить это там, где Кира точно услышит. И почувствовала, как Кира внутри неё делает вид, что не слышит. Очень старательно. С большим достоинством. Лена улыбнулась и открыла первый документ. Лена активно печатала документ, который планировала показать Павлу Олеговичу совсем скоро, — и одновременно пританцовывала плечами под музыку из плеера, который включила полчаса назад. Восточная мелодия шла легко, и плечи двигались сами, и пальцы постукивали по столу в ритм между абзацами, и вообще всё было хорошо и продуктивно — пока изнутри не пришла тревога. Не её. Кирина. Лена даже немного согнулась — так резко это накатило, тёплое и острое одновременно, — сняла наушники, сделала глоток воды, закрыла глаза и откинула голову на спинку кресла. — Что, радость моя? — Её голос был слышен только ей самой. — Что тебя тревожит? — Может, пройдись по коридорам, — сказала Кира внутри. — Зайди в мастерскую к Милко. Лена улыбнулась. Потом засмеялась — коротко, сама себе, глядя в потолок. Со стороны картина была та ещё: Кира Воропаева сидит одна в кабинете, смеётся в потолок, постоянно на своей волне. Если бы кто-то из сотрудников это видел — психиатрическую помощь вызывали бы уже на подходе к двери. Никто же не знал, что внутри идёт вполне содержательный диалог между двумя взрослыми женщинами, у которых просто временно одно тело на двоих. Расскажи кому — засмеют. Или закроют в комнату с мягкими стенами. Скорее второе. — Слушай, — сказала Лена, поставив стакан обратно на стол, — а давай я просто пойду к Роме и соблазню его. Напрямую. Без предисловий. Тишина. Лена подняла бровь. — Ты задумалась. — Нет, — сказала Кира. Потом: — Нет. Ну... нет. — Пауза. — Просто он тут о любви рассказывает всякое, а там стоит и улыбается модели. Бабник. Вот же бабник. — Бабник, — согласилась Лена с интонацией, с которой соглашаются не для того, чтобы согласиться, а для того, чтобы посмотреть, что будет дальше. — Надо наказать. — Да. — Пойти и поставить на место. — Да. — Зайти, поцеловать — и оставить его всего такого... в состоянии вопроса. — Да. — Пауза. — Нет. Ну ты поняла. — Или не оставлять. — Да. — Очень короткая пауза. — Ой. То есть нет. Лена засмеялась — по-настоящему, откинувшись в кресле и покрутившись в нём на пол-оборота, — потому что удержаться было совершенно невозможно. — Ты меня путаешь, — произнесла Кира внутри, и Лена почувствовала её смущение — живое, тёплое, с интонацией, которая бывает у людей, когда они попались на чём-то, что сами себе не разрешали думать. — И не смейся так. Это не смешно. — Очень смешно, — не согласилась Лена. — Но хорошо, оставим Рому в покое. Тем более, — она произнесла это почти невзначай, — мне не очень удобно идти его целовать. Он всё-таки родственник моего Олега. На минуточку. Тишина. — Твоего Олега, — произнесла Кира. Лена открыла глаза. Потолок кабинета был абсолютно нейтрален и никак не прокомментировал произошедшее. А произошедшее было следующее: она только что сказала «мой Олег» — и не заметила. Вот просто взяла и сказала. — Ну, — произнесла она. — Я не то имела в виду. — Ну да, — согласилась Кира. — Ну да. В этих двух словах помещалось столько, что Лена предпочла сделать вид, что не заметила этого объёма. — В принципе, — продолжила Кира после небольшой паузы, и в голосе её было что-то задумчивое и немного озорное одновременно, — ты можешь его поцеловать. Ты же в моём теле. Лена медленно закрыла глаза. — Так ты хочешь, чтобы я его поцеловала? — спросила она осторожно. Пауза. Долгая пауза. Такая долгая, что Лена успела заметить, как в коридоре кто-то прошёл мимо двери, как за окном проехала машина и как тикают часы на стене, которые она раньше не замечала. — Скажи мне честно, — произнесла Лена тихо, уже без смеха, потому что что-то в этой паузе было слишком настоящим, чтобы шутить. — Ты хочешь, чтобы я его поцеловала, — потому что сама боишься, что не сможешь. Даже если захочешь. Кира внутри неё не ответила сразу. И это молчание было совсем другим — не смущённым, не игривым, а тем особым тихим молчанием, которое бывает, когда человек смотрит на что-то страшное и не отводит взгляд. — А вдруг мы так и останемся, — сказала она наконец. — В одном теле. Навсегда. Вдруг я никогда не вернусь в своё. Вдруг это всё — это и есть моя жизнь теперь. Вот так. Внутри тебя. Лена замерла. Она не ожидала этого — не сейчас, не в этом разговоре, который начинался с бабника и восточной музыки. Но Кира сказала это так просто, без надрыва, без слёз — просто произнесла вслух то, о чём, судя по всему, думала уже давно и никому не говорила. И от этой простоты стало тяжелее, чем если бы она плакала. Лена закрыла глаза на секунду. Она сама об этом думала. Конечно, думала — в два часа ночи, когда не спалось, когда Кира внутри неё затихала и становилась совсем тихой, и Лена лежала в темноте и думала: а вдруг. Вдруг Валерий не найдёт способа. Вдруг дороги назад нет. Вдруг это не временно. Она не знала ответа. И это было страшно — не громко, не с паникой, а тихо и постоянно, как фон, который не выключается. — Слушай, — сказала она наконец, — мягко, без фальшивого оптимизма, потому что Кира заслуживала честности, — я не знаю, что будет. Я правда не знаю. Но я знаю одно: пока мы здесь — мы здесь вместе. И это уже что-то. — Пауза. — И если ты когда-нибудь захочешь его поцеловать — ты поцелуешь его сама. В своём теле. В своей жизни. Я в это верю. Кира внутри неё помолчала. Потом что-то тёплое и очень осторожное поднялось изнутри — не радость, не уверенность, а что-то меньше и важнее. Что-то похожее на «спасибо» без слов. Лена подержала это внутри — секунду, две — и почувствовала, как у самой что-то сжалось. Потому что она тоже не знала. Потому что страх Киры был немного и её страхом тоже. Она выдохнула. — Ладно, — сказала она, и голос её снова стал обычным — живым, с лёгкой иронией, которая появлялась, когда нужно было сдвинуться с тяжёлой точки без лишней драмы. — Мы обе засмущались. Это диагноз. Причём двойной — что вдвойне неудобно при одном теле. Кира внутри неё засмеялась — тихо, почти неслышно, но настоящим смехом. — Пойду пройдусь по коридорам, чтобы тебя успокоить, — продолжила Лена, вставая с кресла. — И если кого-то встречу — пройду мимо с высоко поднятой головой. С видом человека, у которого всё под контролем и внутри никакого хаоса нет. — Именно, — сказала Кира. — Никакого хаоса. — Абсолютно никакого. — Кристальная ясность. — Кристальная, — подтвердила Лена, открывая дверь. И тут же столкнулась с Сашей, который явно собирался войти без стука — он даже успел взяться за ручку с той стороны — и теперь стоял в дверях с выражением человека, который не ожидал, что дверь откроется сама навстречу ему. — О, Саш. Привет. Она улыбнулась и отступила в сторону, впуская его. Он поцеловал её в щёку — быстро, по-братски, — и Лена почувствовала его в ту же секунду. Дар сработал без предупреждения, как всегда, когда человек рядом и достаточно взволнован, чтобы не скрываться. Катя. Не мысль — ощущение. Тёплое, живое, слегка растерянное. Саша думал о ней не намеренно, не специально, а так, как думают о чём-то, что просто есть внутри и никуда не девается с утра. Лена почувствовала её имя в нём так ясно, будто он произнёс его вслух, — и вместе с именем весь слой остального. Вчерашнее. Её голос в ночи. То, как она взяла его за руку перед клубом — спокойно, без объяснений. То, как сказала Андрею то, что сказала, и не опустила взгляда. Саша прокручивал это снова и снова, и в этих мыслях было что-то очень новое для него — незнакомое, от чего он не знал, как себя вести. Кира внутри Лены тихо и довольно хмыкнула. — Ты улыбаешься на работе, — сказал Саша, садясь напротив с выражением лица, с которым входят, когда информация есть, а что с ней делать — непонятно. — Что-то новенькое. — А что же мне грустить? — И то правильно, — согласился он. Помолчал. — Кир. Я узнал про «Никамоду». Лена опустилась в кресло. Посмотрела на брата — с живым удивлением, в котором проскальзывало восхищение, которое он старательно прятал за нейтральным выражением лица. Почти получалось. — И что именно ты узнал? — спросила она ровно. — Что компания изначально была оформлена на Катю. Пушкарёву. Он смотрел на неё внимательно. — Ты хорошо информирован. — У меня хорошие источники, — сказал он с усмешкой, которая появлялась, когда он был доволен собой. — Слушай, я не знаю, кто ты и что ты сделала с моей сестрой. Но я боюсь тебя, дамочка. Искренне и от всей души. — Не бойся меня, — сказала она серьёзно. — Я хорошая. Я вообще очень добрая. — Угу. — По чётным числам. — А сегодня? — Сегодня просто нечётное, — она пожала плечами с видом человека, который абсолютно ни при чём. Он засмеялся — коротко, искренне. Потом посмотрел на неё уже без смеха. — Скажи мне одну вещь. Просто одну. Воропаевы от этого выиграют или проиграют? Ты сейчас действуешь как Воропаева или как будущая Жданова? Лена посмотрела на него. И позволила себе улыбнуться — по-настоящему, без сдержанности. — Я не буду Ждановой, — сказала она. — Сейчас у Воропаевых пятьдесят процентов акций «Зималетто». — Пауза. — После того, что я сделаю, — будет шестьдесят. Он смотрел на неё несколько секунд, не говоря ничего. — Шестьдесят, — повторил он наконец. — Шестьдесят. — То есть мы станем главными акционерами. — Именно. Пауза — короткая, но очень насыщенная. — Кира, — сказал он медленно, с выражением, с которым произносят что-то очень важное, — я тебя люблю. — Знаю, — ответила она. — Именно поэтому прошу тебя подождать и не трогать ничего. Ни-че-го. — Она подняла один палец. — После показа — всё расскажу. До показа — ты ничего не знаешь. Договорились? Он смотрел на неё ещё секунду. Потом встал, одёрнул пиджак. — Договорились. Но после показа — всё. С подробностями. В хронологическом порядке. — Обязательно. Он подмигнул и направился к двери. — Слушай, — он уже был у двери, — а Катя в курсе, что ты её использовала? — Катя — мой партнёр, — сказала Лена ровно. Он молчал секунду. Потом ещё. Потом медленно, как человек, который складывает последний кусочек мозаики, кивнул. Он остановился, не оборачиваясь. Лена смотрела на него — и почувствовала через дар то, что он не договорил. Не про компанию. Про неё и про Катю. Про то, что он не очень понимает, как это работает, — и что боится сделать что-то не так. И что эта неловкая, непривычная для него осторожность была, наверное, самым честным, что в нём было. — Саша, — сказала она тихо. — Что? — Доверься мне. Он смотрел на неё долго. Потом усмехнулся — коротко, но по-настоящему. — Ты изменилась, — сказал он. — Я уже говорил это? — Говорил. — Говорю ещё раз. Он вышел, закрыв дверь тихо, что для Саши Воропаева было красноречивее любых слов. Лена открыла ноутбук обратно. Сделала глоток уже совсем остывшего кофе. Кира внутри неё молчала — тепло, спокойно, с ощущением, которое бывает, когда что-то хорошее только начинается и ты знаешь, что оно не сломается. Саша вышел из кабинета, закрыл дверь и остановился — буквально на секунду, просто стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь с улыбкой, которую не очень старался скрыть. Потом убрал улыбку. Потом она вернулась сама. Внутри у него было волнение — тихое, непривычное. Кира была другой. Не немного другой, не «что-то изменилось в настроении», а фундаментально, необратимо, так, как меняются люди после чего-то, что оставляет след. После чего-то большого. Он достал телефон из кармана и нашёл нужный номер. Долго смотрел на него. Потом нажал вызов. Гудки шли долго — как всегда, как будто у неё в Индии телефон лежал в другом конце вселенной. — Привет, дамочка, — сказал он, когда она наконец взяла. — Харе Кришна, братец, — ответила Кристина голосом человека, которого разбудили в самый неподходящий момент, но который тем не менее рад звонку. — Слушай, дорогая. Ты как там? Индия индиствует? — Индиствует, — подтвердила она. — По полной программе. Вчера медитировала три часа, сегодня утром съела что-то, чего лучше было не есть, и теперь нахожусь в гармонии с мирозданием и в лёгком конфликте с желудком. А ты чего звонишь в такое время? — Может, домой приедешь. На пару дней. Пауза. Короткая — но Кристина всегда умела вкладывать в паузы больше, чем другие в целые монологи. — Что такое? — спросила она, и голос её сразу стал другим — без иронии, без утреннего расслабления. — Саша. Что случилось? Кира? — То есть соскучиться я не могу, — сказал он с деланым возмущением. — Нормально. Позвонил брат сестре. Человек к человеку. По-семейному. Ну да, я же жестокий человек, который не склонен к любви совершенно. — Ты умеешь любить, — сказала Кристина спокойно. — Именно поэтому я и волнуюсь. Когда ты зовёшь меня домой — это проявление любви, и значит, что-то происходит. Так что хватит делать вид, что ты просто позвонил поболтать. Что с Кирой? Саша помолчал. Прошёл по коридору несколько шагов, свернул к окну, облокотился на подоконник. — Она изменилась, — сказал он наконец. — Наверное, Андрей её сильно обидел. Или что-то ещё. Я не знаю. Но она другая, Крис. Совсем другая. — Пауза. — С кем ей поговорить — со мной не станет, ты же понимаешь. А Колочкову ты знаешь лучше меня. — Колочкова в Барселоне до февраля, — сказала Кристина. — Вот именно. Ещё одна пауза. На этот раз длиннее. — К показу буду, — сказала Кристина просто, без лишних слов, как говорят о решённом. — Ждём тебя. — Саш. — Что? — Она в порядке? Физически — в порядке? — В порядке, — сказал он. — Более чем. — Ясно, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с любопытством. — Значит, не сломалась. Хорошо. — Совсем не сломалась. Скорее наоборот. — Тогда всё правильно, — сказала Кристина, и он услышал в этих словах то особое спокойствие, которое бывает у людей, когда они знают больше, чем говорят, но говорят ровно столько, сколько нужно. — Скоро буду. — Привези мне что-нибудь из Индии. Только не специи. — Привезу специи, — пообещала Кристина и повесила трубку. Саша убрал телефон в карман и ещё секунду постоял у окна, глядя на ноябрьскую Москву. За стеклом было серо и ровно — никаких молний, никаких знаков, просто обычный понедельник, который почему-то ощущался совсем не обычным. Он оттолкнулся от подоконника и пошёл по коридору — с видом человека, у которого дел много, голова занята и всё в целом под контролем. Почти. Лена сохранила документ, потянулась, сменила диск в плеере и поправила наушники. Ещё парочку композиций — и пойду спрошу, что решил наш бывший будущий муж. И внутри неё Кира сказала тихо, почти удивлённо: — Ты такая лёгкая. Лена сняла один наушник, улыбнулась своему отражению в тёмном стекле ноутбука и подмигнула — благодаря за комплимент. — Ты тоже лёгкая, — сказала она. — О нет. — Кира была серьёзна. — Я тяжёлая. Серьёзная. Сдержанная. — Бред. — Я столько себе запрещала, — продолжила Кира, и в этом голосе внутри не было жалобы — только тихое, очень честное перечисление. — Столько раз говорила «нет». Хотела быть идеальной невестой. Идеальной невесткой. Правильным акционером. Я забыла обо всём, что хотела, — кроме свадьбы. Все свои амбиции стёрла в порошок и пустила ветром, только бы выйти замуж за любимого. Лена прислонилась к столу. Кира внутри неё продолжала — тихо, без надрыва: — И я поняла — я ошибалась. Как же я ошибалась. Хотела путешествовать больше. Заниматься танцами для себя. Открыть туристическое агентство. Прыгнуть с парашютом. Просто — жить так, как хочется. Лена почувствовала грусть Киры — живую, тёплую, ту, которая не требует утешения, а просто хочет, чтобы её услышали. Она медленно положила руку на грудную клетку — туда, где это всё жило, — и просто подержала. Не говоря ничего. Просто — рядом. Потом подмигнула своему отражению в тёмном окне и сказала: — Ну, танцевать мы можем прямо сейчас. Она поменяла диск в плеере. Из динамиков полилось — I put a spell on you — и она закрыла глаза на секунду, просто чтобы поймать ритм. Потом начала двигаться. Не так, как двигаются, когда стараются. А так, как двигаются, когда музыка уже внутри и тело идёт следом само. Бёдра качнулись в такт первому же такту — медленно, уверенно. Она сняла пиджак, не останавливаясь, кинула его на спинку кресла, расстегнула верхние пуговицы рубашки — не торопясь, по одной — и снова закрыла глаза. За окном уже было темно. Горели фонари — жёлтые, тёплые — и их свет падал в кабинет косыми полосами, смешиваясь с мягким кругом настольной лампы. Лена крутилась в этом свете на тонких шпильках — легко, без усилия. Тень за ней скользила по стене — длинная, вытянутая, повторяла каждое движение. Она подняла руку — провела ею медленно по шее, по плечу — и в этот момент почувствовала: на неё смотрят. Не через дар. Просто кожей. Она не повернулась. Просто начала двигаться иначе. Медленнее. Глубже. Бёдра качнулись плавно — с намеренной тяжестью, которая бывает, когда тело знает, что его видят, и отвечает на этот взгляд без слов. Она провела рукой вниз по боку — небрежно, как будто просто поправила рубашку — и сделала поворот с наклоном, волосы качнулись вперёд, настольная лампа выхватила линию шеи, плечо, тонкий силуэт в полутьме. Фонарный свет из окна лёг поперёк пола — и она вышла из него медленно, потом вошла снова, как будто играла с границей между светом и тенью. И только тогда, как будто случайно, подняла взгляд на дверь. Рома стоял в дверях. С рукой на косяке. И смотрел. Не двигался. Не входил. Просто смотрел — с выражением человека, который хотел что-то сказать, зашёл за этим и совершенно забыл зачем. Лена остановилась на последнем такте. Сняла наушники — медленно, один за другим. — Как ты красиво двигаешься, — сказал он. Она посмотрела на него — ровно секунду. — Тебе нравится смотреть на красивое? — ответила она просто. Пауза. Он не ушёл. Оттолкнулся плечом от косяка, вошёл, остановился у стола напротив. Смотрел. — А ты как думаешь? — Думаю да... — сказала она. Взяла стакан с водой, сделала глоток — не отводя взгляда. — Садись, раз пришёл. Он не сел. Остался стоять. Кабинет был полутёмным — лампа на столе, фонари за окном — и в этом свете он выглядел иначе, чем днём в офисном коридоре. Лена это заметила. И заметила, что он это знает. — Это вообще очень ценное качество, — продолжила она, ставя стакан. — Замечать красивое. Не отводить взгляд. Некоторые умеют — смотрят честно, открыто. Не прячутся. Рома смотрел на неё. И она чувствовала через дар тот момент, когда что-то в нём сложилось — Дарья у окна утром, её взгляд на него, и его взгляд сейчас, и то, что Кира всё это видела, и то, что она говорит об этом вот так — спокойно, без обвинения, почти небрежно, — и именно это было острее всего. — Тебе было неприятно, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — А ты хотел бы, чтобы мне было неприятно? — спросила она так же тихо. Он не ответил. — Рома. — Она чуть наклонила голову. — Ты хочешь, чтобы я тебя ревновала. Не вопрос. Его же приём — обратно. — Ты же знаешь, что хочу, — сказал он. — Тогда ты выбрал странный способ, — ответила она. — Стоять у окна с девушкой, которая смотрит на тебя как на витрину, — в надежде, что кто-то заметит. — Пауза. — Это не флирт. Это объявление. Он молчал. — Объявление о том, что тебе нужно внимание, — продолжила она — без злости, без насмешки, просто точно. — Только адресат был выбран неправильно. Рома смотрел на неё. Понимание приходило медленно — что партию он проиграл не в конце, а ещё в начале, просто не заметил. — То есть мне нужно было выбрать другой способ, — сказал он — осторожно, проверяя почву. — Я этого не говорила. — Но подумала. Лена посмотрела на него — прямо, спокойно — и ничего не ответила. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы оно стало красноречивее любых слов. Он сделал шаг ближе к столу. Наклонился — опёрся обеими руками о край, и расстояние между ними сократилось до отметки, за которой уже нельзя делать вид, что это просто разговор. — Кира, — сказал он тихо. — М? — она медленно опустилась в кресло, закинула ногу на ногу, облокотилась — и смотрела на него снизу вверх с выражением, которое одновременно приглашало и ни на что не давало права. — Тебе было неприятно. — Он не отводил взгляда. — Я видел. Она встала. Медленно — обошла стол и остановилась напротив него. Близко. Не вплотную — но достаточно, чтобы в кабинете стало на несколько градусов теплее. — Рома. — Голос у неё был мягким, почти участливым. — Ты пришёл поговорить о том, что было утром. Тебе так хотелось бы, чтобы я ревновала. — Пауза. — Как мило. — Кир... — Да, — перебила она спокойно. — Ты пришёл именно за этим. Я слушаю. Он смотрел на неё. В фонарном свете из окна — в этом жёлтом, немного нереальном свете — её лицо было очень спокойным и очень внимательным одновременно, и именно это сочетание делало его трудным для чтения. — Рома. Если бы мне было всё равно — я бы не заметила Дарью. — Пауза. — Но если ты думаешь, что это повод стоять у окна с красивой девушкой и ждать, пока тебя заметят, — ты переоцениваешь свою привлекательность и недооцениваешь мою занятость. Он прикусил губу. Крепко. — Значит — заметила, — сказал он. Тихо. С тёплым мальчишеским удовольствием, которое он уже не особенно старался скрывать. — Совещание завтра в девять, — ответила она — и вернулась к столу, открыла ноутбук, и в этом движении было что-то окончательное. — Не опаздывай. Он стоял ещё секунду. Смотрел на неё — с выражением, с которым смотрят на что-то, что раздражает и притягивает одновременно, и непонятно, что сильнее. Потом развернулся и пошёл к двери. У самого порога остановился. Обернулся. — Кира. — Уже ушла домой, Рома, — сказала она, не поднимая взгляда. Он засмеялся — коротко, почти неслышно — и вышел. Закрыл дверь тихо. Лена смотрела в экран. — «Переоцениваешь привлекательность» — это было лишнее или в самый раз? — спросила Кира внутри. — В самый раз. — Он расстроился? — Нет, — ответила Лена. — Обрадовался. — Почему? — Потому что я всё-таки сказала, что ты заметила. Кира помолчала. Потом тихо — почти себе: — Кошмар. Это просто кошмар. — Забавно, — ответила Лена. — Чего ты. Лена надела пальто и затянула пояс на талии — думала о том, что будет есть на ужин. Хотелось то ли лосося, то ли холодца — само по себе сочетание её позабавило, — и она в итоге остановилась на говяжьем языке с хреном, решив, что это единственный разумный выход из такого гастрономического тупика. Подошла к столу, потянулась к лампе, чтобы выключить. И дёрнулась. Рука сама метнулась к груди — она зажала её ладонью, закрыла глаза. Паника. Не та паническая тревога, которая была в субботу, — что-то другое, куда глубже и насыщеннее, острое, чужое, ледяное. Как будто ведро холодной воды вылили изнутри. Она удержалась за край стола — пальцы побелели, — но колени всё равно подогнулись, и она опустилась на них прямо здесь, у стола, в пальто с затянутым поясом, и несколько секунд просто стояла так, держась за столешницу и дыша. Катя. Имя пришло само — не мыслью, а ощущением. Чьим-то. Не её. Лена поднялась с колен с усилием, оперлась о стол, выпрямилась — и вышла из кабинета быстро. Потом ещё быстрее. К лифту не пошла — побежала по коридору к кабинету Андрея, толкнула дверь без стука. Увидела. Катя стояла посреди кабинета со статуэткой льва в руках — тяжёлой, бронзовой, из тех, что стоят на столах для красоты и никогда не используются по назначению. Руки у неё были белыми от напряжения. Андрей держался за лоб — между пальцами сочилась кровь. Немного, но достаточно, чтобы понять, что статуэтка уже один раз нашла цель. Между ними стоял Рома — боком, руки вперёд — и осторожно, очень осторожно пытался забрать у Кати бронзового льва, не делая резких движений, как забирают опасные предметы у людей, которые сами не очень понимают, что держат в руках. — Что такое? Что случилось? Все трое повернулись к ней. — Катюша. — Она подошла — спокойно, не торопясь, прямо к Кате. — Отпусти статуэтку. Дай мне. Катя посмотрела на неё. Глаза были полны слёз — не тех, которые текут, а тех, которые стоят, держатся из последних сил, и от этого выглядят страшнее. — Катюша. Дай мне её. Катя разжала руки. Лена взяла статуэтку — тяжёлую, холодную — и поставила на ближайший стол. Потом обернулась к Кате. — Он тебя чем-то обидел? — Мерзавец, — сказала Катя. Только это. Больше ничего. Лена взяла её за руку. Дар ударил сразу — ярко, почти болезненно. Раздражение — не просто раздражение, а глубокое, накопленное, копившееся долго, и в какой-то момент что-то произнесло последнее слово — и всё. Стоп. Боль — живая, острая, та, которая бывает не от удара, а от предательства. И под всем этим — что-то очень личное, очень Катино, то, о чём она не скажет вслух ни сейчас, ни потом, но что Лена почувствовала так ясно, будто это было её собственным.