Obey me

Чуя был воплощением всего, что Дазай презирал, и всего, без чего Дазай теперь не мог дышать. Чуя был громким, ярким, вульгарно-рыжим и невыносимо живым. Он постоянно смеялся слишком громко и носил этот глупый ошейник, который привлекал лишнее внимание окружающих к его персоне.

***

Дазай знает расписание дня Чуи Накахары лучше, чем своё собственное. Сколько раз он заправляет рыжую прядь за ухо на уроке литературы, которая вечно лезет в глаза, какой кофе заказывает в забегаловке у западного корпуса и в какой позе тот засыпает на скучном уроке. Никто не знал, что в рюкзаке лежит пошарпаный блокнот, исписанный мелким, хаотичным почерком поверх других заметок: тайминг выходов Чуи к доске, имена всех, к кому он прикасался за день, расписание тренировок, дни, когда семья уезжает за город, оставляя Чую одного дома. Он знал, что Чуя ненавидит спаржу и обожает острую еду. Знал, что у Чуи есть шрам от карандаша на запястье, когда он выносит мусор, в какие дни он делает уборку дома, знал, что тот любит есть из кастрюли, когда ему лень потом мыть посуду, что тот слушает какой-то рок на колонке в зале, когда родители ещё на работе. Он так же знал, что Чуя чаще всего курит сигареты с ягодным фильтром за школой, в окружении своих друзей, которые их и покупают. О, этих друзей он ненавидел больше всего. Особенно эта надоедливая девчонка — Юан, которая вечно липнет к Чуе, что аж колотит от желания придушить её собственными руками. Это нельзя назвать сталкингом. Всего лишь изучение искусства. Чуя был настоящим шедевром. Дазай верил в это — они были связаны. Он видел это в том, как Чуя иногда хмурился, замечая его взгляд в столовой. Это была невидимая нить людей, которые созданы друг для друга. Чуя просто ещё не понял, что к мизинцу давно привязана красная нить, которая заканчивается на мизинце самого Осаму. Он был здесь, чтобы защищать свой шедевр от всего мира. Недавно, он «случайно» пролил горячий кофе на парня из параллельной группы, который пытался заговорить с Чуей в коридоре. Чуя не видел всех великодушных жестов, но Дазай был его ангелом-хранителем.

***

В классе было ровно пятнадцать парт в три ряда. Пятая, последняя у окна, была лично Дазая. Одноклассники не оборачивались, не замечали, делая его частью фона, второстепенным персонажем на периферии шумных, полных гормонов подростков. Никому не было дела до того, что взгляд темных глаз юноши никогда не был направлен на облака или деревья за этим окном. Он всегда был прикован к одному месту. К затылку Чуи Накахары. Накахара сидел ровно за три парты перед ним. Идеальная линия обзора. Дазай знал о затылке Чуи всё: как забавно топорщатся рыжие волоски на затылке после хорошего сна, как кожа на шее покрывается мурашками, когда кто-то открывает окно, проветривая помещение с самого утра. После уроков Дазай не спешил домой. Он с преувеличенной ленью собирал рюкзак, выжидая, пока класс не опустеет. Всё ради того, чтобы потом выйти на крышу, откуда открывался идеальный вид на спортивную площадку. Чуя был капитаном волейбольной команды. Дазай ненавидел волейбол, ему казалось глупым набивать себе руки до синяков о мяч, когда вокруг столько более изящных способов причинить себе боль. Но он ненавидел ещё больше тот факт, что другие смотрят на Чую. Он смотрел, как Чуя прыгает за мячом, как отбивает разноцветный шар через сетку, как форма облегает его плечи, и на то, как капли пота наверняка стекают по поджарому животу, когда Чуя задирает футболку, чтобы вытереть лицо.

«Ты ведь даже не знаешь, как прекрасен в этот момент.»

Но школа была пресной прелюдией к главному десерту дня. Настоящая жизнь начиналась вечером, после заката. В салоне машины Дазая царила уже привычная темнота, нарушаемая лишь слабым оранжевым отсветом уличного фонаря рядом, который, по виду, светил из последних сил. На пассажирском сидении лежал его самый дорогой и любимый инструмент — армейский бинокль с мощным зумом. Это чудо отец использовал для охоты, но Осаму нашёл неприглядному предмету более изящное применение. У бинокля была отличная светосила — что давало возможность видеть предметы на рассвете или сумерках с предельной точностью. И, что не менее важно, от него не болят глаза при длительном наблюдении вполне статичных объектов. Дом Накахары находился в двадцати минутах езды от школы, в тихом жилом квартале с длинными улочками, поднимающимся вверх. Пришлось однажды проследить за рыжей макушкой до самого дома, запоминая дорогу до мелочей. Дазай мог бы доехать на машине до своей съемной студии за десять минут, но он сворачивал на перекрестке налево, хотя ему было направо. Он остановился ровно в четырехстах метрах. Через дорогу, чуть наискосок. Достаточно далеко, чтобы быть в безопасности из-за плохого обзора на машину с окна, и достаточно близко, чтобы видеть всё. Осаму привычным жестом прильнул к окулярам. Холодный металл обжег кожу, но он не обратил внимания. Осталось спустить окно машины, настроить фокус — и вуаля. Желтый квадрат окна на третьем этаже превращается в сцену из кино, предназначенной лишь для его глаз. Чуя уже был дома. Он сидел за столом, в одной футболке и нижнем белье, и, судя по всему, делал домашнее задание. Осаму затаил дыхание. Он видел, как Чуя грызет колпачок ручки, как он потягивается, заставляя ткань футболки натянуться на острых плечах. — Ты сейчас думаешь о том, что завтра будет контрольная по экономике, — прошептал Дазай, наблюдая, как Чуя раскрывает учебник. — А я думаю о том, что у тебя закончился гель для душа. Я видел пустую бутылку в мусорном баке у дома сегодня утром. Ты выбросил ее вместе с остальным мусором, когда выходил в школу, чиби… Вдруг Чуя встал и подошел к окну, и пальцы Дазая сжались на корпусе бинокля так, что побелели костяшки. Мгновение паники сменилось экстазом.

«Смотри на меня. Даже если твоя прекрасная головушка даже не догадывается, что за тобой наблюдают.»

Но Чуя просто потянул за ручку и закрыл створку плотнее, а затем задернул шторы. Он медленно отстранился от бинокля, чувствуя, как внутри закипает собственническая ярость. Задернул шторы? Как он смеет закрываться от него? Разве Чуя не понимает, что эти шторы — лишь временный барьер?! Дазай опустил взгляд на свои руки, покрытые бинтами. Плевать. Ему и не нужны были окна, чтобы видеть Чую. Он знал, что сейчас делает его рыжее чудо. Он знал, как он пахнет, знал, как выглядит его лицо, когда он трогает себя на кровати в спальне, даже на этом диване в зале. Он медленно провел рукой по холодному биноклю, успокаиваясь. Завтра будет новый день. Девять уроков, две перемены в коридоре, путь домой. А вечером шторы снова откроются. Потому что Чуя Накахара не принадлежал себе. Он принадлежал Дазаю Осаму. Полностью. До самого последнего вздоха, который Осаму рано или поздно заберет себе.

***

Сегодня был вторник и Чуя всегда возвращался домой в 19:15, если у него была тренировка, и в 18:00, если нет. Дазай припарковался под фонарным столбом, спрятавшись в тени крон начинающих распускаться деревьев, опустив окно вниз. Ровно в 19:17, свет в окне третьего этажа зажегся. Дазай представил, как пахнет сейчас его кожа. После тренировки — солью, потом и парфюмом, которым Чуя всегда пах. Сладковатым, с нотками пачули в перемешку с типичным мужским запахом дезодоранта. Шатен глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, вспоминая этот запах за сотни метров, и его губы тронула кривая, почти невидная улыбка. Неделю назад, он ненароком столкнулся с Чуей в коридоре, впитав этот запах каждой клеткой своего тела. Ну, возможно и не ненароком. Чуя всегда был таким рассеянным, как слепой котенок. Он вечно что-то забывал — портфель в столовой, за которым нужно было возвращаться спустя несколько минут осознания, тетради на полке для вещей под партой, и Осаму благородно возвращал их рыжему, догоняя его после школы. Один раз, это был вторник, Осаму отчётливо это помнит, Чуя даже вознаградил его слабой улыбкой, а не просто сухим «спасибо». В этот момент Осаму был готов поклясться — за спиной вспыхивает розовый фон с блёстками и лепестками сакуры, а его глаза светятся от счастья, глядя, как Чуя уходит всё дальше, и его волосы развеваются на ветру в замедленной съемке, как в клишированном аниме о школьной романтике. Но, какими сладкими бы грёзы не казались, он досадно осознавал, что если бы Чуя обернулся сейчас и увидел эту машину, замершую рядом с кустами сирени, с горящими во тьме глазами внутри салона, он бы испугался. Он бы назвал это сталкерством, вторжением в личное пространство, и что Дазай полнейший псих. Возможно, он бы ударил Осаму за это. Скорее всего, не раз и не два. Родившееся на свет представление о том, как, боги, эти руки приземляются на лицо Дазая, размазывая его же кровь по лицу из разбитого носа, вызывала гусиную кожу на шее в затылочной части, вынуждая вздрогнуть, будто от холода. Дазай называл это любовью. Чем-то более глубоким и правдивым, чем то, что чувствуют обычные люди. Они обмениваются пошлостями, прикосновениями, клятвами, что никогда не отпустят друг друга, а потом всё равно расстаются. Дазай же впитывал Чую через расстояние. Он знал его наизусть, знал его уязвимости, его привычки, его слабости. Если бы его разбудили посреди ночи, спросив что-то о жизни Накахары, он бы ответил без промедления, и слова бы отскакивали от зубов лучше, чем таблица умножения. И он никогда, ни за что бы не оставил Чую, как это делают другие. Фигура исчезает из вида в коридоре, направляясь в ванну. Осаму послушно ждет, отсчитывая минуты. Чуя принимает душ максимум десять минут, но это всегда кажется вечностью. Чуя будто нарочно тянет время, вынуждая ждать, будто подсознательно знает, что за ним наблюдают. И Дазай будет ждать. Будет ждать как самый послушный пёсик на привязи. Он откладывает бинокль на колени, позволяя себе сидеть и представлять: Чуя стоит под теплыми струями воды, которые стекают по поджарой спине, по красивым ягодицам, сильным икрам, теряясь в сливе. Как эти волосы темнеют от воды, обрамляя точеное лицо. Дазай готов убить человека ради возможности быть этой водой в моменте. Чуя наконец выходит в зал в простых боксерах, включая приглушенный свет торшера, и Осаму видит каждую линию его тела — широкие плечи, узкие бёдра, кожа, которая всё ещё влажная, даже после обтирания, и мышцы перекатываются под кожей при каждом шаге. Чуя садится на диван, берёт телефон, смотря на экран и улыбается чему-то. Дазай хмурится, обратно прижимая бинокль к лицу

«Ты улыбаешься. Кому? Что тебе такого написали? Кто заставил тебя так улыбнуться? Я должен быть тем, кто заставляет тебя улыбаться.»

Его вымораживает тот факт, как Чуя откровенно ведёт себя с людьми. Нет, не в сексуальном смысле, а в открытом. Он всегда рад выслушать, помочь, одарить улыбкой, если нужно — и вот этот последний пункт заставляет сжимать зубы до стреляющей боли внутри эмали. Потому что Чуя не улыбается ему. Улыбается не ему. Чуя откладывает телефон, потягивается, зевая, и Осаму видит, как его тело выгибается, как напрягаются мышцы пресса, как боксеры сползают ниже, открывая линию рыжих волос от пупка и ниже, как волосы лежат мокрыми сосульками на голове. Он смотрит на это, чувствуя, как член твердеет в джинсах, как дыхание привычно учащается от вида рыжего юноши в настолько домашней обстановке. И Осаму ожидал, что спустя время, проведённого под окнами одноклассника, он привыкнет, и его рутина быстро наскучит. С каждым разом физиология и реакция тела на вид юноши удивляет. Парень босиком встаёт с дивана, направляясь к кухонному островку, распахивая дверцу холодильника. Сейчас он возьмёт питьевой йогурт, который покупает в киоске у дома, когда мама ничего не готовит перед работой, а он не хочет готовить что-то самому. Кадык ритмично двигается вверх вниз, когда Чуя пьет жадными глотками. Дазай силой прижимает окуляры к лицу, будто так сможет коснуться этой шеи языком сейчас. Бутылка летит в мусорку, и рыжая макушка привычно идёт к окну, как делает это каждый вечер, почти в одно и то же время. Чуя дёргает шторы, но не до конца. Оставляет зазор — сантиметров тридцать, не больше, но достаточно, чтобы Дазай продолжал видеть, чтобы не мог оторваться. Чтобы смотрел, как Чуя идёт к дивану, садится, откидывается на спинку, проводит рукой по волосам, зачёсывая их назад. Сейчас он час будет смотреть десятую серию своего сериала, который Чуя начал смотреть прошлую среду. Миловидные черты лица становятся серьезными, сосредоточенными на сюжете. Дазай готов смотреть вечность на это личико. Чуя начинает зевать с интервалом в несколько минут. Он выключает телевизор, как всегда, лишь тогда, когда на экране уже бегут титры, и дёргает выключатель на торшере вниз, погружая гостиную в темноту. Осаму заводит машину, тихо объезжая дом, паркуясь с другой стороны. Здесь темнее — некоторые лампы перегорели, едва освещая тротуар, ветви деревьев закрывают небо над парковочным местом машины. Он глушит двигатель, берёт бинокль, и несколько секунд просто сидит, ожидая, пока свет зальет другую комнату. Это была комната Чуи. Дазай знал каждую деталь интерьера наизусть: чёрное одеяло с вертикальными белыми полосками, постер с западной рок группой на стене, гитара в углу, которая редко используется, но всегда протёртая от пыли. Дазай задерживает дыхание, когда рыжая макушка показывается в дверях, щёлкая по включателю ночника на прикроватной тумбе. Полуголое тело сонно плюхается на кровать с телефоном в руке, лениво листая что-то. Мягкий свет ночника ореолом падает на кожу, делая её более загорелой в слабом освещении, что усложняет план рассматривать каждую родинку, веснушку, каждый шрам на великолепном теле в таком удобном положении. Телефон падает на кровать рядом, и Чуя смотрит куда-то в стену, его взгляд рассеян, почти мечтателен. Осаму прикусывает нижнюю губу, с жадностью наблюдая за парнем. Он хочет быть там. Сидеть на этой кровати рядом с ним, быть частью его вечера, который сейчас принадлежит Чуе. И косвенно Дазаю, потому что он здесь, смотрит, не в силах оторваться. Он лежит на спине, смотря в потолок, занимая почти всё пространство в окулярах Осаму. Дазай рассматривает его грудь — широкую, сильную, с виднеющимися мышцами от спорта. Рука лениво движется по животу, поднимаясь выше, к соскам. Дазай задерживает дыхание, вжимая бинокль в лицо настолько сильно, что тот начинает впиваться в глазницы. Он знает, что сейчас будет. Его самое любимое событие за целый вечер, который он наблюдает три раза в неделю. Чуя никогда не смотрит порно при этом. Дазай часто гадал — не нравится сама суть или фантазия настолько развита, что порно становится ненужным? Подушечки пальцев очерчивают круг вокруг сосков, сжимая их, вынуждая сжаться в розоватые горошины. Осаму видит, как брови слегка хмурятся, сосредотачиваясь на ощущениях — дыхание меняется, становится глубже, чаще. Пальцы перекатывают между большим и указательным пальцем, принимаясь ласкать и второй. Он сжимает свои бёдра вместе, чувствуя, как член наливается кровью, от того, как Чуя себя дразнит. Рука парня движется ниже, к рёбрам, по впадине живота, поглаживая член сквозь ткань белья. — Давай, Чуя. Сними эту ненужную тряпку… — нетерпеливо мямлит Осаму под нос, сжимая зубы до скрежета и выступивших желваков. Чуя приподнимает бёдра, стягивая трусы до колен, и Осаму видит его тело в полном обзоре — всё, от плеч до колен, бледное, сильное, с невероятно сексуальной дорожкой рыжих волосков внизу живота, и членом, который уже полувозбуждён, когда его рука ложится на него. Чуя не торопится, проводит пальцами по стволу, сжимает головку, и его бёдра приподнимаются навстречу руке. Дазай смотрит на это, не дыша, стараясь не моргать. Рука юноши обхватывает ствол члена, складывая пальцы кольцом вокруг, ритмично двигая вверх-вниз, пока он полностью не затвердеет . Осаму чувствует, как его член образовывает небольшое влажное пятно на хлопковом белье от смазки, упираясь в ширинку джинс, твердея до состояния почти полной готовности. Он расстёгивает ширинку дрожащими пальцами, не отрывая взгляда от окна. Рука сжимает собственный член, проводя большими пальцем по влажной головке, немного смазывая движения по сухому стволу. Чуя продолжает, член стоит полностью, пальцы, которые он неоднократно представлял на себе, ритмично двигаются по стволу, надавливая большим пальцем на уздечку, наверняка приостанавливая слишком спонтанный оргазм. Осаму лениво двигает правой рукой по своему члену, впитывая в себя этот вид: как напрягаются мышцы пресса в преддверии оргазма, как лицо парня искажается в сосредоточенном, но блаженном, почти мученическом выражении. Чуя откидывает голову назад, сильнее вжимая макушку в подушку, приоткрывая губы, предположительно, в тихих стонах. Ритм нарастает, и по том, как Чуя выгибается на простынях, насколько хаотичными движения становятся, Дазай понимает, что Чуя близко, что ещё пара смазанных движений, и тот кончит. Чуя двигает рукой быстрее ещё несколько раз, одновременно толкая бёдра всё наверх, кончая с широко открытым ртом, прогибаясь в пояснице над простынями. Сперма разбрызгивается на живот, пошло стекая по пальцам вниз. Осаму двигает рукой по пульсирующему члену в беспорядочном темпе, кончая следом с тихим стоном, пачкая джинсы и руку в сперме, едва не роняя бинокль из второй руки в остаточных спазмах. Он сидит в машине, тяжело дыша, чувствуя, как всё липнет внизу. Он прикладывает бинокль к лицу ослабшими руками обратно, наблюдая, как Чуя переводит дыхание, направляясь в ванну на ватных ногах. Осаму небрежно приводит себя в порядок влажными салфетками, кое-как застёгивая джинсы. Рыжая макушка возвращается в комнату спустя несколько минут обратно, натягивая те же боксеры. Свет в комнате гаснет, и Дазай переводит взгляд на часы на приборной панели. 22:47. Чуя ложится спать. Сегодня на восемнадцать минут раньше, чем вчера. Чуя переворачивается на бок, и теперь видно его спину, освещенную тусклым светом экрана телефона, который вспыхнул от уведомления, подсвечивая линию талии, которая плавно перетекает в узкие бёдра. Он смотрит, как Чуя подтягивает колени к груди, сворачиваясь клубком, как он замирает, и его дыхание становится ровным, глубоким. Спит. Дазай остался стоять еще на полчаса, глядя на темный прямоугольник окна. Рука медленно опускается в карман пальто. Металл ключа был холодным, но в пальцах он моментально нагрелся от жара ладони. Дубликат. Выточенный ключ, копия того, что Чуя снова потерял в школьной раздевалке два дня назад. Накахара, конечно, решил, что просто растяпа. Осаму же знал, что это судьба, аккуратно подправленная собственными руками, и руками того мужчины в том магазинчике, который без лишних вопросов сделал дубликат за пол часа. — Спокойной ночи, Чуя, — едва слышно произнес Дазай. Его голос был нарочито ласковым, предназначенным только для Чуи. — Ты всегда такой рассеянный… Но ничего страшного, для присмотра за твоими вещами у тебя есть я. Он прикрыл глаза, представляя, как этот ключ впервые повернется в замочной скважине, выруливая на дорогу.